Марципан

      Мне нужно было приводить себя в порядок. Я лежала пару дней в обнимку с телефоном, ожидая хоть каких-то вестей. Но их не было. Я понимала, чем больше я нахожусь в таком состоянии, тем больше я привлекаю внимания. Это могло плохо кончиться или усугубить ситуацию. Мне нельзя было подавать виду, что что-то не так. В праздники я могла отлежаться дома, но что потом? Вдруг папа не вернется, как я буду ходить в школу? Я, конечно, сильная девочка, приют научил меня скрывать эмоции, но если кто-то заметит, что мне говорить? Не ходить я тоже не могла. Что если отцу позвонят, что если вызовут к директору? Мне и до этого приходилось строить из себя самую прилежную ученицу, чтобы ни у кого не возникло желание заглядывать в моё личное дело и, не дай бог, порыться в документах. Если раскроется тот факт, что всё — подделка, сложно представить, что тогда будет.       Главным правилом в нашем доме было держаться умничкой — никто не должен знать о наркотиках и подделанных документах. Я справлялась с этим, хоть и живу я у Шона всего ничего. Из приюта он вытащил меня, когда мне было тринадцать. Через пол месяца мне будет уже пятнадцать. Всё это время я очень кропотливо скрывала нашу историю. В школе думают, что Шон — мой отец, о нашей семье у них мало сведений. Мы «переехали» из близлежащего штата чуть больше года назад. Живем тихо, никого не трогаем и никуда не лезем. В школе я так же старалась не выделяться. Я выдавала заученные фразы, мама умерла, когда я была маленькой, отец работает на стройке, а я хочу стать бухгалтером. На самом деле, не очень то и хотелось, просто придумать нужно было что-то столь же не выделяющееся.       Во мне боролось непреодолимое чувство тревоги и адекватная хладнокровность, которую нужно сохранять. Мне нужно было вытеснить все чувства, нужно было не подавать виду. Я поднялась к кровати, подошла к раковине в ванной, и посмотрела в зеркало. Мне было тяжело себя узнать. Зеленые глаза теперь были не зелеными, а какими-то остекленелыми. Рыжие волосы лежали неопрятно, спадая двумя прядями спереди на грудь, сзади колыхались у самой поясницы. Моих веснушек, за которые меня дразнили в младшей группе приюта, не было видно за отекшим, будто бы посиневшим лицом. Я включила холодную воду и умылась, покрывшись мурашками от холода. Никакого желания греть воду на плите не было.       В доме чем-то отвратительно пахло. Когда я вышла в зал, я сразу поняла, чем — рождественский стол начал подкисать. Меня больно уколол стыд — чтобы собрать такой праздничный стол, отцу пришлось на многое идти, в том числе на ту встречу, с которой он до сих пор не вернулся. Вся еда пойдет в мусорку, и единственное, что я могу сделать — убраться в доме. Вряд ли это перекроет мою вину за то, что я даже не удосужилась убрать всё в холодильник, но это лучше, чем если Шон вернется в дом, от которого воняет хуже, чем с помойки.       Как бы то ни было, уборка очень успокаивала. Я быстро избавилась от испорченной еды, и уже начала натирать все поверхности до блеска. Я прямо представляла, как папа вернется домой и увидит идеальную чистоту. Я так сильно натирала столешницу, будто пыталась протереть в ней дыру, будто бы там может оказаться отец. До скрипа оттирала зеркала в доме, будто папа вернется домой из-за чистоты. Я вытерла всю пыль в доме, хоть и не была такой никогда — ни у меня, ни отца не было любви к уборке. Мы иногда мирились с клубами пыли, максимум уговаривая себя или друг друга помыть посуду, которая стоять может сутки в раковине. Шон никогда не заставлял меня ничего делать по дому, как было в приюте. Я могла в свободное время отдыхать, и быстро привязалась к этому чувству. Нет, я конечно была только рада порадовать папу, но мы оба чувствовали себя комфортно, даже если пыль оседала уже двадцатым слоем. Мы убирались только для приличия, деля обязанности игрой в карты. Шон, увидев, как я расстроена, что мытьё полов остается на мне, иногда поддавался мне, чтобы самому мыть посуду или окна.       Я устало плюхнулась на кровать, когда всё было закончено. Честно сказать, чисто визуально чище не стало — у нас был разваливающийся шкаф, из которого так или иначе неопрятно свисала одежда. У нас было мало места и много хлама, который некуда было деть, поэтому он так же неопрятно был раскидан по углам. Во всяком случае, для нас с отцом была идеальная чистота, какой она была редко. Перед гостями и праздниками, и то всякий раз пыль сметалась в укромный уголок, а вещи заталкивались небрежно, вне зависимости, грязные они или чистые.       На телефон пришло оповещение, я резко дернулась, да так, что закружилась голова.

Джен. 06:42pm Моя дорогая, приходи ко мне в гости, я соскучилась. Хочется поделиться с тобой всяким…

      Джен всегда писала так, будто пишет письмо. Но это я её так научила. Мне не хватало денег на телефоне, чтобы отсылать по одному слову в сообщении, как это делают некоторые. Однако, сути дела не меняло — снова отказать Джен было бы странно, она начнёт интересоваться. Мне это не нужно. Но я не мылась, голова была грязной, а пересилить себя и пойти греть воду для меня было бы сейчас пыткой. Поэтому я решила выдать подруге эту мерзкую часть тайны:

Идэн. 6:44pm Джен… Я так устала, и я не мыла голову, а греть сейчас кастрюлки нет никаких сил. Прости.

      Написав это, я отложила телефон, уже по привычке совсем рядом, чтобы сразу иметь возможность ответить на звонок отца. Я так сильно зациклилась на необходимости получить хоть какую-то информацию, что вообще перестала жить. Жить той жизнью, которой меня учил папа. Иметь возможность заниматься чем угодно, кроме уборки. Мы вместе рисовали, пели, играли на его старой гитаре, от которой пахло сыростью и лесом — когда-то он брал её с собой на природу, и она буквально впитала этот запах. Мы вместе рыбачили недалеко от города, вместе ходили в кино стабильно раз в три месяца, когда хватало на билеты. Правда со временем они становились дороже, поэтому иногда не выходило сходить. На старой свалке машин папа нашёл детальки для велосипеда и смастерил мне своими руками. Конечно в снегу не поездишь, но даже не будь сейчас снега, никакого желания… Но больше всего мне нравилось готовить с отцом. Не выходило конечно часто готовить что-то сложное, продуктов у нас не было, но даже посыпать яйцо солью и перцем для нас было отдельным ритуалом. Отец нашёл где-то старые книги по кулинарии. Я зачитывала до дыр строки о том, в каких пропорциях нужно приправлять рыбу розмарином, и как долго нужно мариновать грибы. Посекундно могла сказать, сколько коптить свиные ребра, и по запаху определить готовность говяжьего языка. Всего этого я никогда не ела, хотя даже если и ела, уже не вспомнить. Я могу лишь по описанию представлять, какой у всего этого вкус. Иногда мне даже снилось, как я с отцом готовлю на невероятно большой и чистой кухне стейк из говядины. Папа любил слушать, когда я рассказываю ему сны.       Телефон завибрировал. Папа!

Джен. 6:46pm Примешь душ у меня, как раньше. Моих родителей нет дома, можем завалиться посмотреть кино, выпить винишка, если хочешь отдохнуть. Мы ведь перед праздниками договаривались, что отпразднуем вместе! Скоро в школу, так что планы могут не оправдаться. Будет грустно: (((

      Я вглядывалась в сообщение, в надежде, что там будет написано что-то абсолютно обратное. Что она меня не ждет, что устала, и давай перенесем встречу. Но там было приглашение. Нужно было идти. Нельзя было показывать, что что-то не так.

Идэн. 6:47 Скоро буду.

      Я достала пару шмоток из шкафа, и встав перед зеркалом, нацепила на себя. То было серая юбка-карандаш, не такая строгая, как носят взрослые богатые дамочки. Она была шерстяной и милой. Сверху я надела обычную белую футболку. Одна из немногих вещей, которые принадлежали только мне. Мы с отцом не часто могли позволить себе купить одежду, но эту футболку я вытащила в распродажу почти за бесценок. Не то, чтобы она мне очень нравилась, меня очень соблазняла мысль, что у меня может быть что-то только своё. Джен часто отдавала мне свои вещи, заявляя, что они ей больше не нравятся, либо она поправилась, похудела. В общем, что угодно, кроме правды. У неё было много денег, точнее у её родителей, подруга всегда предлагала мне что-то купить, но мне не позволяла совесть. Поэтому она начала ухитряться своими выдумками о том, что ей больше не подходит вещь, поэтому «ну если тебе не нравится, она отправиться на помойку, но мне было бы жаль выкидывать когда-то дорогую мне вещь, когда она даже не изношена, так что подумай, Идэн!». В приюте меня научили, что те вещи, которые не поросли мхом, либо дырки на них не превышают 70% — вполне носимо, и ничего другого всё равно не будет. А в вещах Джен, по секрету, я чувствовала себя принцессой. Как-то раз я застала её на том, что она отдаёт мне юбку, которая ей надоела, и она не хочет её больше носить. Я обнаружила на вещице бирку — подруга даже не надевала предмет одежды ни разу. Но я промолчала. И Джен молчит. Она понимает, а я благодарю её молча. Это наша ментальная тайна, которую вслух мы не проговариваем — мне тяжело принимать помощь, ей тяжело не помогать, поэтому подруга создала эту молчаливую систему.       Обулась я, впрочем, в невероятно красивые сапоги до колен, которые черной кожей плотно облегают ноги. Джен очень долго носила их, я помню. Но размер ноги у неё изменился, а вот мой не перерос её прошлого размера, поэтому обуви у меня было несметное количество. Три пары кроссовок, шесть пар разных туфель, три пары зимних сапожек и две пары осенних. Ещё невероятно красивые босоножки, в которые я так и ни разу не впрыгнула, мне казалось такая красота не может красиво выглядеть на мне. Я помню, с какой радостью Джен заперла в дом целую коробку этой обуви, скорее всего понимая, что «переросла» было в первый раз правдой, и за это я должна обязательно принять всё.       Джен несколько стыдилась, когда отдавала мне действительно поношенные вещи, но она не знала, насколько изношенные вещи я носила в приюте. Про приют она вообще не знала. Я лишь успокаивала её тем, что мои имеющиеся вещи её хуже, и что всё в порядке. На самом деле, её «поношенные» вещи были словно бы только с магазина. Такое ощущение, что когда она надевает одежду, девушка не потеет, ни до чего не дотрагивается и не двигается. Поэтому они в таком идеальном состоянии.       Мне пришлось идти пешком. Поездка на автобусе стоила не много, но я уже не знала, когда вернется отец, работы у меня не было, а отложенных карманных едва ли хватит на пару завтраков. На самом деле пешая прогулка меня не пугала — я всегда старалась на этом экономить, особенно если идти от пункта А в пункт Б не больше сорока минут. Некоторые говорят — пустая трата времени, но для меня это момент эстетический. Я проматываю у себя в голове предложения и картинки из кулинарных книг, представляю, какое это на вкус. Даже иногда мечтаю, что по какой-то случайной причине мне выпадет шанс что-то где-то приготовить, и всем моя стрепня понравится настолько сильно, что меня позовут на какое-нибудь кулинарное шоу с огромной зарплатой, либо будут просить брать уроки готовки. Всё это конечно только мечты, но неужели мне нельзя помечтать? Мне едва едва стукнет пятнадцать лет, я не знаю, куда себя деть по жизни, могу я помечтать о том, что мне выпадет шанс заниматься любимым делом?       Удивительно, но на улице было не холодно совсем. Прохладный ветерок бил по щекам, но от него холодно не было. Возможно, дело в пальто, подаренном так же Джен, но мне нравилась прогулка. — Идэн! Так долго! Пешком шла? — с улыбкой восклицала Джен, вешаясь мне на шею. Я ответила на объятия, вдохнув запах имбиря и корицы с волос подруги. Та даже духи подбирала ко случаю, весной — цветущая сирень, летом — что-то морское вперемешку с лавандой, осенью от неё пахнет тыквенным пирогом, а зимой имбирь, корица или омела. — Да, решила прогуляться, погода хорошая, — я выдавила из себя улыбку. Надеюсь правдоподобно, хоть у меня было и мало опыта, улыбаться я научилась только после знакомства с отцом. — Забегай пока в душ, я полотенце положила, там фиолетовое. Пиццу пока закажу, жду тебя в зале, — подруга так ярко улыбалась, что мне словно и правда стало легче.       Разуваясь, я уже предвкушала, как горячие струйки воды потекут по телу, отяжелят волосы, согреют и будто бы освободят. Не знаю, откуда такое ощущение, но почему-то отчетливо казалось, что именно так и будет.       В ванной Джен как всегда пахло просто невероятно. Если бы деньги могли ассоциироваться с домами, дом Джен был бы на первом месте. Хотя, может быть я просто других домов не видела? Друзей у меня как таковых не было. До сих пор не понимаю, почему Джен подобрала меня, как собачку. Окружила невероятной заботой и вниманием. Мне это так понравилось, что мне показалось, я влюблена в девушку. Мы даже попробовали встречаться, Джен так трепетно относилась к моим чувствам, но не знаю, из нежелания обидеть, или тоже что-то ко мне чувствовала. Десятки неловких поцелуев, случайных прикосновений в самых горячих местах под одеялом на ночёвке у Джен, слова о любви, но никаких ощущений. В смысле нет, девушка меня возбуждала, особенно когда она так нагло трогала меня, но я всё ещё не понимала, что я чувствую. Мы решили, что ошиблись, и мы просто очень близкие подруги, но никак не любовники. Обе потом посмеялись, как хорошо, что ни разу не зашли слишком далеко, так и не переспав. Правда, что в этом хорошего? Я бы не жалела. Опыт есть опыт, наверное… Возможно, Джен просто хотела бы отдать свою девственность настоящей любви, а не лучшей подружке. В прочем, вслух я поддержала её мнение, а про себя думала о том, что мне было бы так же комфортно, как сейчас, случись это или нет.       Вода так быстро разгорячила кожу, я была в восторге. Как же это круто, иметь возможность понежиться в теплой воде, просто включив воду?! Меня приятно обволок запах геля для душа с цитрусом, он был не резкий, как тот, который однажды принёс папа, тот так сильно ударял в нос… Папа тогда смеялся, что принес рождество за пару месяцев до него. Папа тогда так… Смеялся… Услышать бы сейчас этот смех. Куда же ты пропал? Как тебя найти?        Душ немного приподнял настроение, насколько оно вообще сейчас может приподняться. Я закуталась в полотенце и заметила, что вещей моих нет. Пришлось выйти в комнату так, но это оказалось не так проблематично, как дома. Там ванна нагревалась от пара воды, но откроешь дверь — сдует сквозняком. В доме Джен же везде была приятная температура, и даже мокрой коже было комфортно. — Надень домашнюю одежду, я достала одеяла и подушки. Надеюсь, ты останешься ночевать? — прощебетала Джен. — Но я не взяла с собой… — Я предполагала, — улыбнувшись перебила подруга, указывая рукой на кресло рядом с диваном, на котором она расположилась. Там лежал красивый шёлковый халатик.       Я так же тепло улыбнулась подруге и, взяв халат, удалилась в ванну переодеться. Вечер мы провели неплохо, я честно даже умудрялась забыть об отце. Не знаю, должно ли мне быть за это стыдно… Но Джениффер умела вытащить меня из любого состояния. Мы выпили по паре стаканов белого сухого вина, съели по кусочку пиццы и углубились в фильм, который, по всей видимости, ни мне, ни подруге не нравится. Но я знала, что происходит. Она что-то хочет сказать, но собирается с силами. Ей всегда было тяжело просить поддержки, поддерживающей стороной в нашей дружбе всегда была она, сколько бы я не убеждала Джен в том, что она тоже заслуживает и может просить что угодно. Но ей всегда нужно было сначала собраться, и я усидчиво ждала каждый раз, даже если приходилось смотреть идиотский фильм. — Я хотела… — начала Джен. — Прости, секундочку, — я бросила виноватый взгляд на подругу, но не могла не прервать её — мой телефон зазвонил, и раз уж Джениффер со мной, то она это быть не могла.       На дисплее высветился незнакомый номер, но я тут же взяла трубку, тяжело задышав. — Хей, Идэн? — спросил голос с той стороны. — Да-а-а…? — будто бы сама спрашивая протянула я. Я не узнала голос, не могла понять, кто мне позвонил. — Тут… Произошло, ой! Извини, — незнакомый голос запинался, будто подбирая слова, — это Карл, помнишь меня? — тут всё сошлось. Я поняла, звонил мне друг отца, тогда я забеспокоилась ещё сильнее, — нам нужно с тобой поговорить по поводу твоего отца… — Что с ним? Где он? — я была так обеспокоена, что перебила. — Полегче, малышка, — брошенное прозвище прозвучало одновременно таким, какое говорят маленьким девочкам, и такое, которое кидают в раздражении, — не по телефону, ладно? — он смягчился, — встретимся через пятнадцать минут в бистро «У Итана», идет? — Хорошо, — на выдохе сказала я, повесив трубку.       Я начала резко собираться, даже не стараясь уйти переодеваться в ванну вновь, оголяясь до белья прямо перед подругой. Та была в шоке, я поняла, что не догадалась даже ничего объяснить. Вот черт! Собиралась не вызывать подозрения, сама же сделала хуже! — Милая, дорогая Джен, я тебе всё-всё объясню, прости пожалуйста, — я понимала, в какой неудачный момент я бросаю подругу, но я так переживала за отца, что не могла остаться. Мне было так стыдно перед подругой, что я готова была в извинении руки ей исцеловать, сидя на коленях перед ней, потому наверное мой голос и был таким слащаво-печальным, что я сама от себя не ожидала, — простишь? Я бы не оставила тебя, не будь у меня веских причин. Я обязательно что-нибудь придумаю, чтобы загладить свою вину, — я не была так многословна на подобные речи, но чувства меня захлестнули. Я чувствовала стыд за то, что оставляю подругу, почти в той же степени, сколько чувствовала страх за отца, — прости ещё раз, — одевшись, я крепко-крепко обняла девушку, чмокнув в макушку, выбежала на улицу.