Новогоднее

С окна прекрасно видна площадь — обледеневшие, красные, будто замёрзшие пальцы, плитки и люди в пуховиках, поскальзывающиеся на них. Дети идут смелее, чем взрослые, взрослые еле передвигают носки сапог, дети же не боятся упасть, падают, разбивая себе носы и лбы. Площадь пахнет суматохой и быстрыми разговорами, толстыми варежками и разрисованными пакетами. Магазины пахнут жаром, продавцы — нервной отдушиной сигарет. Сигаретный дым похож на снег в ноябре: такой же серый и жёсткий, без начала и конца, сжимающий небо. В ноябре небо постоянно жёлтое, низкое, и на площади мало воздуха. Сейчас небо дышит, поднимается высоко-высоко, разнится пятнами — белыми и чуть потемнее. Небо светлое, как сугроб, утром из него валит, к полудню перестаёт. Тогда же площадь оживает — все идут, все тащат свёртки, сумки, детей на санках, тянут за грубую верёвку, впечатывающуюся в варежку, через рытвины. Дети в комбинезонах похожи на кульки с конфетами: такие же неуклюжие, вываливающиеся из санок. Мороз бьёт по щекам и пальцам загулявшихся подростков, те обмениваются во дворах пакетами, и, сунув руки в карманы, перерезают через сугробы. Небо накрывает дома одеялом, под ним холодно, и холод пропитывается через кожицу окна. Вечереет. Небо ядовито-синее, и машины зло косят фарами в окна и на дорогу — страшные, красноглазые чудовища. Ёлка на площади загорается, жёлтым светом разрезает темноту. Подсвечивает румяных людей, присыпанные грязным снегом плитки. Свет идёт, петляет между улочек, по обледенелым тротуарам, заглядывает в окна домов — где-то человек рисует и прячет рисунок от младшего брата, другой человек вплетает колокольчики девушке в волосы. Те звенят и такие же жёлтые, как огни на городской ёлке. Свет бредёт, торопится, и ударяет меня по носу. Весь день я прирастаю к холодному стеклу, весь день я наблюдаю и моргаю вместе с розовыми гирляндами из окна напротив. Только к вечеру отлипаю, когда за рукав меня тянет Лорд. У Лорда руки не теплее стекла. Нет, вру, не весь день сижу у окна. Отлучаюсь, чуть позже полудня, и до первой синевы, густоты неба. Я люблю спать перед праздниками, обняв рыжего, раскормленного сметаной кота, положив ладонь на его тёплое брюхо. У кота где-то внутри зарождается урчание, оно усиливается с каждой секундой и перерастает рыжую тушу — мы оба в урчании, оно обхватывает нас двоих. За секунду перед сном ладонь обжигает, кажется, что не кот у меня в объятьях, а вулкан, покрытый глубоким и высохшим мхом, готовый взорваться. А я прикрываю его своей загоревшей, в маленьких царапинах, рукой. Я люблю спать перед праздниками, люблю окунаться в эту жгучую чёрную пучину, которая расцветает расплывчатыми картинками, стуками, свистами, обрывками мыслей. В которой нет времени. После сна так и остаюсь, без времени, с пустотой в голове и тёплыми ладонями от тушки кота. Кот потягивается, солнечные бока перекатываются по дивану. Я чувствую приятную сладость под языком, его онемение, и возвращаюсь к окну — бдеть, до черноты, пока на кухне гремят миксером, ножами и сковородой. Когда небо покрывается фиолетовым налётом, площадь совсем пустеет, шорох пуховиков стихает, и я отлипаю от окна. Синева за окном пахнет морозом, теплота в доме — тонким стеклом и звоном. Это звенят, суетятся, машут руками и бегают сёстры Лорда — Ель и Мель. Если смотреть на них так, в бегу, когда они несутся сквозь минуты, взмахивают ворохом снежных волос, то кажутся совсем одинаковыми. Если они остановятся на секунду, то станет заметно: у Ели волосы отливают зелёным, у Мели — розовым. У Мели ногти блестят, словно снег, а у Ели зазубренные, цепляются за всё подряд. Но если Ель и Мель остановятся на секунду, то вряд ли выживут, вряд ли продолжат быть Елью и Мелью. Скорее станут кем-то другим, без постоянной болтовни, длинных клыков и пальцев, браслетов; растворятся. Ель в зелёной юбке, Мель в жёлтой, обе хрустят джинсой и мелькают возле стола — то принести, это поставить, и конечно, ещё что-то нужно нашинковать и заправить. Вилки и ложки сверкают улыбками в их руках. Ель и Мель то поют вместе, то кричат друг на друга, то удивительным образом это совмещают. Утром Ель и Мель распаковывают подарки друг друга — до ночи ждать сил у них нет. В морозно-голубой и жёлтой, ванильной коробочке оказываются шоколадки и флаконы духов — я не приглядываюсь, одинаковые или нет, сестрички обнимаются, душатся так, что в комнате становится невозможно моргать. Поэтому я качусь поближе к окну, а сестры пищат, и Лорд теребит манжету рубашки. Родители Лорда похожи на дельфинов: ловкие, плавные движения, сглаженные скулы, прямые спины и узкие плечи. Но и укусить тоже могут — под милыми лицами скрываются острые зубы. И сёстры двигаются в воздухе, будто плавают — здесь изящное движение рукой, там — поворот плеч. Сёстры и мать Лорда плавают от кухни к столу весь вечер, загребая руками воздух, как воду, лавируя между рифами-комодами с мисками и тарелками в руках. Отец же сидит, одетый в синий пиджак, положив тонкие, плоские ладоши — вылитые плавники — на колени и устало смотрит в экран. Я врастаю в дельфинью семью — все здесь белобрысые, с голубыми камушками в глазах, все двигаются ровно. Я один с тёмной макушкой и чёрными, как у лисы, глазами. От всех пахнет свободой и морями, от меня — шорохом камней и деревом. Между плавников дельфинов мне находится место — там, где можно поклацать чётками, поворчать, позабавить Ель сказками о лесах. Место, где наши с Лордом коляски стоят близко-близко, где наши пальцы соприкасаются — ближе к ёлке, чуть позади стола. Я шепчу, что отец Лорда похож на дельфина среди снегов. Лорд тянет край губ вверх, шепчет мне в ответ: «а я, тогда, кто? Дельфинёнок?». Лорд улыбается и теребит игрушки на ёлке. Ему тесно в душной квартире, когда за окном мороз и снег, фиолетовое небо, он не любит запах хвои и варёных овощей. Последний мне тоже не нравится. Я, колясь о булавки и путаясь в старой вате, выуживаю из коробки странную избушку. Не квадратной, а овальной формы, небрежно покрашенную в серебристый. Крыша одета на овал объёмной шапкой, я провожу пальцем, чувствуя изгибы стеклянных брёвен. У игрушки металлическая петля, жёсткая и холодная. Избушка блестит в рассеянном свете лампы, и на крыше едва заметна фактура — тонкие борозды. Лорд достаёт из коробки серебряный шар с вмятыми, покрытыми малиновой россыпью боками. Такие шары Мель называет фонариками, но единственное, что у них есть от фонариков — это блики света на серебристой верхушке. У Лорда красивые пальцы, он поправляет металлическую петельку, вешает игрушку вровень с моей. Сёстры садятся наряжать ёлку ещё вчера — долго и упорно кричат друг на друга, выбирают, кто полезет на стремянку, затем меняются после каждой игрушки, смеются и бьют друг друга по рукам. Я смотрю, вдыхаю в себя запахи мороза, улицы, пока сёстры развешивают пластик и мишуру по верхушке, на самый вверх вешают красную, как кровь, звезду. Цепляют гирлянду. Сейчас она выключена, смотрит на стеклянные игрушки тёмными пластиковыми глазами. Окружённые салатами и руками матери сёстры не успевают закончить. Это делаем мы — медленно, прощупывая стекло и выгибая петли, царапаясь о них. Все подтягиваются к столу, звенят бокалы и кружки, пакеты с соком — для малышей, — говорит Ель и косится на нас, и я не успеваю засмеяться вовремя, она отворачивается. Звенит тонкое стекло, шипят пульты от мерцающих экранов, все усаживаются, но конечно, сразу вспоминают, что забыто и не принесено. Включают гирлянду, огоньки мерцают в совсем тёмных, непроглядных окнах — сначала красные и синие, потом зелёные и жёлтые, я моргаю им в такт. Экран берёт речь и все затухают, словно свечи, отражение мерцает в очках и зрачках. Я сжимаю руку Лорда под скатертью. Он сжимает в ответ, другой рукой оттягивает воротник рубашки. У него — белая, в мелкую чёрную точку, у меня цвета липового мёда и на левом боку заплатка. Я сам пахну, как липовый мёд — говорит Лорд мне на ухо, когда все молчат. Я отвечаю, что он пахнет снегом и темнотой, и тут все за столом взрываются — бой ненавистных мне предметов из экрана, будто рык, крики, вытянутые руки, слово «поздравляю» дробится на слоги. На нас с Лордом никто не смотрит, мы немного отъезжаем от стола, где пьют жидкость цвета мишуры. Мы ближе к тёмному небу, к промёрзлым улочкам, к старым домам и тропкам под снегом. К запаху мороза, ветра, обледенелого асфальта. Мы разворачиваемся к экрану спиной, и переговариваемся в пол голоса. Так же говорит один человек и дарит своему брату портрет, так же разговаривает другой человек с девушкой, позвякивающей колокольчиками в волосах. Все радуются и кричат, одни мы не кричим, просто скромно улыбаемся — чему нам радоваться, если мы и так всегда друг другу рады. Все принимаются за еду, но кто-то достаёт плоские коробки, пахнет огнём. Все бросают есть и спешно выбегают, вспоминая, громко говоря. На нас бросают быстрые взгляды, но мы активно машем головами и руками. Они бегут, в незастёгнутых куртках, без шапок и шарфов. Подъезд дышит эхом и духотой, они топают и мы слышим их переругивания. Мы отъезжаем от стола, ближе к окнам, я постукиваю по подлокотнику коляски, Лорд присоединяется, мы стучим в одном ритме. Это для нас вместо часов, вместо криков за столом и заправки салатов, вместо суматошного бега. Я проглаживаю пальцем складку рубашки у Лорда на плече. В комнате темно, все сгрудились под окном, нам видно, как отец-дельфин возится с хлопушкой и все поджигают бенгальские огни. Хлопушка, наконец, хлопает, выплёвывая яркую бумагу, всё разражаются громким «ю-ху!». Стучат ботинки, голые руки, стучат зубы и слова — улица пахнет праздником. Мы передаём друг другу коробки — небольшие, аккуратные, крышки похожи на шапки грибов, выступают по краям. Та коробка, которую я отдаю Лорду, обклеена наклейками, пёстрыми, с белым ободком и без него. Та, которую получаю — крафтовой бумагой, шершавой и приятной. В коробках сидят игрушки. У меня — шакал с острой мордой и мягким животом, с внимательными глазами. У Лорда — крупный дракон, белый, с голубыми шипами на спине, с мощным хвостом, и переливающимися лазурным в свете огней, глазами. Огни освещают лица стоящих, и наши силуэты, и силуэты дракона и шакала в наших руках. Мы держимся за руки, смотрим в фиолетовое небо, и я тихо говорю «ура!».