Я готов удивиться обнажённым ключицам

Он получает от неё записку с почтовым голубем на закате дня. "Приходи, Итэр. Морепесок, дом тот же. Подарю тебе немного любви. Синьора". И он идёт. Хотя от Синьоры можно ждать чего угодно. *** Итэр нежен, Синьора груба. Но в этот момент ему кажется, что нет её нежнее. Они лежат под тёплым одеялом в обнимку. Она снова рвёт перед ним оболочку - обнажает разноцветие глаз и тату с Царицей на левой груди, "чтобы слышала, как сердца рвутся". Сердце Синьоры рвётся и сейчас - грохочет взбесившимися курантами Заполярного дворца, и Итэр, прильнув к груди Синьоры, слышит это едва ли не чутче самой Царицы. Целует её - ключицы, шею, наконец поднимается к тонким и сухим губам, впивается в них своими. Еле-еле разрывает поцелуй. - Душа моя, - он не отлипает от неё, трётся и ласково поглаживает. - Люблю тебя. Синьора, привыкшая к снежнайскому холоду, кажется, вот-вот растает, как сказочная Снегурочка. Растечётся талой лужей по постели. Синьора впитывает всем телом жар Итэра, пока он расцеловывает ей щёки и нос, и, задрав одеяло, припадает губами к груди, облизывая раскрасневшийся от возбуждения сосок и захватывая двумя пальцами второй. Синьора поначалу стонет, но свойственная ей строгость вскоре возвращается к ней. Она хватает Итэра за растрёпанную косу и отпихивает от себя. - Мамка в детстве не кормила, что ли? - Ты вкусная, - виновато отвечает Итэр. - Царицы на тебя нет, какой же ты всё-таки остолоп, Итэр... - вздыхает Синьора, и на её лице на мгновение появляется улыбка. - Тебе хорошо, моя прекрасная? - спрашивает Итэр. Синьора выскальзывает из-под одеяла и молниеносно седлает Итэра. - Мне хорошо. И теперь всегда будет. Пока мы вместе... Волны у берегов Морепеска за окнами спальни бьются о прибрежные скалы, охваченные штормом. Синьора ёрзает на коленях Итэра и медленно, будто бы дразня, перемещается на его стояк. Итэр уже даже не краснеет, как раньше - только хватает Синьору за талию, усаживая прочнее. - М-м-м, прекрасная... - Итэр покачивает её, снова целуя. - Только попробуй взять меня без разрешения - и, слово Фатуи, я превращу твоё достоинство в драную тряпку, - Синьора заливается смехом. - Не хочешь? - Итэр улыбается ей в лицо. - А если вот так? Стояк Итэра под нижним бельём вдруг резко соскальзывает туда, где Синьоре приятнее всего. Она протяжно стонет ему в губы. - Я не говорила, что не хочу, крысёныш. - Крысёныш... - повторяет Итэр. - Ну а ты моль из шкафа Царицы. Бабочка ночная. - Слово Фатуи, за это ты ответишь тоже, нахал. Синьора впивается в лицо Итэра длинными ногтями, чуть царапая, и притягивает к себе. Жадный поцелуй пробегает по телу Итэра, будто ток. Он хочет больше. Он ещё помнит её обволакивающий жар. - Отвечу? - Ответишь... - Синьора переходит на шёпот. - Ты будешь умолять о том, чего жаждешь... Ведь ты же любишь меня. Итэр отдаётся на милость Синьоры - если это можно назвать милостью. Он тает и млеет в её ласках, не распахивая век. Почему-то Итэру очень хочется от Синьоры минета, но он прекрасно понимает, что скорее Снежная и Натлан поменяются климатическими условиями, чем Синьора возьмёт в рот его достоинство. И он просто представляет. Так ярко, так натурально, будто по-настоящему, представляет - и сам не замечает, как стонет в голос, охваченный похотью. - Ах, Синьора, ещё... - Итэр, - Синьора произносит это почти беззвучно. - Итэр, - чуть громче. Итэр открывает глаза, и ещё один стон выскакивает из его горла - стон удивления. Конечно, это не минет. Это лучше. Синьора улыбается своей белоснежной, как сама снежнайская зима, улыбкой - и, держа в руках свои пышные груди, медленно проводит ими по зажатому между них члену Итэра. Не помнящий себя от наслаждения, Итэр плачет и сквозь слёзы улыбается ей в ответ - нельзя допустить, чтобы она сочла, будто ему неприятно. Ведь ему действительно приятно, так приятно, что даже больно тянет в паху. Гладкая от пота кожа еле-еле трётся о жилистый ствол, постепенно, незаметно подводя к оргазму. Синьора будто мучает Итэра, пытает сладкой пыткой, и ему так хорошо. Он кончает, но она даже не собирается ни кончать, ни заканчивать. - Ты испачкал моё прекрасное лицо своей кончой, - произносит она с нарочитой укоризной. - Как извиняться будешь? - Оближу тебя. Как снежнайский леденец на палочке. Синьора кивает. Итэр действительно облизывает её лицо, будто верный пёс, истосковавшийся по любимой хозяйке. А потом тянется к её губам за поцелуем, но она его отталкивает - достаточно грубо для весомого отказа, но достаточно нежно, чтобы уже он не отказал ей в дальнейшем. - У тебя во рту конча. Не целуемся в губы, ладно? - Как скажешь, - отвечает он и уже тише добавляет, - извини. Синьора рывком хватает Итэра и переворачивает на живот. Он ёрзает и дёргается, но она скручивает ему руки и фиксирует их на кованой спинке кровати. - Раздвинь ноги, - приказывает она. - И расслабься, если раньше в зад не трахали. Итэр, будучи в полнейшем шоке, всё же раздвигает ноги так широко, как только возможно. Синьора слегка смазывает ладонь каким-то маслом - Итэр только сейчас замечает, что оно всё это время стояло на прикроватном столике - и проникает одним пальцем внутрь Итэра. - О-о-о... - протяжно стонет Итэр, прогибаясь в спине. - Больше, Синьора... - А чего так официально? - выдыхает Синьора ему на ухо. - Ну-ка, догадайся сам, как тебе следовало бы меня звать после всего. - Роза? - Мимо, - она хмурится и вынимает палец. - Давай. Ты же понимаешь сам. Почему я должна тебе всё подсказывать, как маленькому ребёночку? На последних словах Итэра осеняет. - Мамочка! - выпаливает он не своим голосом. - Мамочка, прошу тебя... - Какой молодчина, - Синьора целует Итэра в затылок и вставляет снова, только теперь уже два пальца. Он выгибается так, что чуть не ломает спину, и она второй рукой придерживает его за живот, втянутый до выпирающих рёбер. - Проси ещё. Проси так, чтобы я при всём нежелании согласилась. Умоляй. Ох, как же Синьора любит, когда её умоляют буквально до самоунижений. - Мамочка, возьми меня... пожалуйста! - просит Итэр и вдруг начинает быстро, как из пулемёта, рвано и на одном дыхании выкрикивать, - Вытрахай всю душу... Покажи, как любишь... Чтобы ходить не мог потом... Как же хочется, так сильно... - Развратному чужеземцу хочется любви? Хочется, чтобы его до хрипоты оттрахала снежнайская мамочка? Да? - Да! Да, конечно... Итэр весь изнемогает от желания, его яйца снова наполнены семенем, член жаждет разрядки, как будто Итэр не кончал неделями. Руки связаны, а сам Итэр прижат к постели так, что даже потереться ради облегчения не получится. Итэр понимает, что кончит только тогда, когда ему разрешит Синьора, и от этого ощущения внизу становятся только слаще. Четыре пальца Синьоры уже орудуют внутри Итэра, тянутся к простате - и, когда дотягиваются, Итэр сорванно стонет, уже на подходе ко второму яркому оргазму. - Кончай. Синьора то ли просит, то ли приказывает. Уже не понять, что именно. Но Итэр кончает, пачкая простыни обилием горячего семени, и Синьора его развязывает. - А теперь ты, Итэр, доставишь удовольствие мне. Я тебя достаточно ублажала. - Ты хочешь, чтобы я вылизал твою сочную промежность? - Итэр нечаянно облизывается, только представив это. - И ты не ублажала меня. Тебе не подходит это слово. Ты дарила мне любовь... - Пусть так, - Синьора подстилает Итэру под зад мягкую подушку и взбирается ему на колени. - Но не только же мне дарить тебе любовь, верно? - Верно, - Итэр сжимает талию Синьоры крепко-крепко, перенося руки ниже. - Я подарю тебе любовь. Обещаю, тебе понравится. *** Любовь - это кредо самой холодной страны на континенте, её однословный девиз. Примелькались уже эти открыточки с пейзажами Морепеска и Заполярного дворца, подписанные не менее примелькавшейся фразой "Из Снежной с любовью". Поначалу может показаться, что холодным душой снежнайцам чужда любовь. Но что тогда чувствует к Итэру Синьора? Чистую страсть, жгущую всё на своём пути, убивающую холод и лёд, ломающую вечную мерзлоту на осколки. Комната наполняется теплом двух тел, которые льнут друг к другу, будто желая соединиться, спаяться воедино. На шее Синьоры некуда ставить засосы, на теле Итэра нет живого места от царапин. Даже после того, как Итэр, вскрикнув, изливается внутрь Синьоры, они не хотят покидать друг друга, не хотят отпускать, не хотят кому-либо отдавать того, кто стал если не половиной, то частью души уж точно. Синьора трижды целует Итэра в щёки, и он не сразу вспоминает, что по старой снежнайской традиции троекратный поцелуй в щёки означает прощание. Итэр засыпает на груди Синьоры. *** Просыпаясь, Итэр не чувствует ничего, кроме опустошения. Нет тех расписных стен дома Синьоры, нет кровати с мягкой постелью, и самой Синьоры рядом нет. Всё вокруг пусто и постно. Палатка, вон, чуть не схлопнулась, пока Итэр спал. Не надо было доверять Паймон установку палатки. Итэру всё это приснилось. И снится уже по заезженному кругу. Сон прекрасен. Реальность - пустая и постная. И самое мерзкое, что воплотить этот сон нет шансов. Синьора, возможно, и согласилась бы, да что толку, когда её раскурочили по иназумскому методу. Синьора не истекала кровью, не умирала в муках - растворилась. Вряд ли даже призрак её где-то колобродит... Пора уходить. Всё будет хорошо. И Синьора ещё не раз приснится.