Неосторожные миры

Надо найти контакт. Надо, пока они еще боевая пара. Плохой резонанс душ – хуже, чем вообще без напарника. И нет ничего более вредящего себе же, нежели привычка не выпускать наружу переживаний. Но не заставишь же Джастина пойти к психологу или к духовнику.  А сама Джемма – что она может? Разве что кормить и заботиться, как мать. По ее годам ей это вполне подходит, хотя, конечно, нельзя сказать, что Джастин годится ей в сыновья, но… Все-таки мальчик слишком рано взялся за взрослые дела и встал вровень с опытными бойцами. А такого не случается, когда дома все хорошо. Его дар сделал его одиноким. И Джастин никак не привыкнет, что бывает и по-другому. Значит, надо делать то, что остается. Быть сестрой, матерью, врачом – увы, лишь для тела, а не для души. Ей ли не знать, как тяжело раскрывать перед кем-то душу, если не делал этого никогда. Джастин жил, застегнувшись на все пуговицы, отгородившись своей тяжелой музыкой, которая на Джеммино ухо и музыкой-то не была, он редко ранился и никогда не кричал во сне, он, казалось, даже стремился к тому, чтобы быть как можно дальше от комфорта и расслабления. Джемма прекрасно знала, куда может загнать человека чувство вины… но в ее-то случае она ушла в заботу об умирающем отце и обо всем выводке младших братьев и сестер. Потом вышла замуж за Боллу, за которым тоже требовался постоянный уход. Так что для нее было очевидно: если тебе плохо – помоги кому-то, кому еще хуже. Но как помочь Джастину? Как осторожно вывести на разговор о его собственной семье? Да, у него есть семья, которую он сам выбрал, – Хейзель. И Гат немножечко. И это большое подспорье, но все же чуть другое. Эта вполне сильная боевая пара почему-то все время где угодно, только не в боях. – Отец Лоу, а вот вам не кажется, что было бы лучше для всей нашей системы, если бы ваш воспитанник и его Оружие чаще бывали в деле? Почему-то необстрелянные ученики Академии то и дело оказываются в самом пекле, и выручать зовут кого-то вроде вас, а Хейзель уже почти закончил обучение, он очень талантливый, правда, и амбициозный тоже очень, но вот и узнал бы себе цену, скажем так, под приглядом старших… – Пожалуй, это было бы лучше, чем если бы он вместе с Гатом рванулся устраивать самодеятельность. Хотя, он вряд ли так поступит. Ему все же ближе мир людей со всеми его соблазнами, суетой… Вообще со всем. – Вы думаете, там ему и оставаться? Со своей славой эпатажного проповедника, с цветами, с гламуром? С фанфиками про Академию, которые у смертных считаются всего лишь полетом больной фантазии? С бурной личной жизнью? Кстати, если мы здесь таки зачистим всю нечисть, то скоро ваше прикрытие в людской церкви закончится. Что тогда? – Закончится здесь – так начнется еще где-то. Хейзеля ведь знают не только в Тогенке. И, честно говоря, да, я хотел бы, чтобы его жизнь продолжала оставаться такой. Потому что, если бы не он – я давно уже сошел бы с ума. Или предал всех, что суть одно и то же. – Отец Лоу, вы серьезно? Я никогда не видела никого более… посвятившего себя Господу и делу Его. – Синьора Болла, вы ведь имели несчастье лицезреть меня в минуту слабости. А она была не первой. Семь лет назад одна очень серьезная темная тварь одолела в бою Господа моего, Шинигами-сама, и напала на меня. С таким прицелом, что она, эта тварь, сильнее, что мне пора сменить Бога. Я не поддался, я сумел выстоять только потому что этот мальчик ждал меня дома. Я дал ему новую жизнь, семью, я за него отвечал. Так что я не допущу, чтобы с ним хоть что-то случилось. Пусть он и никогда не узнает, почему именно. Я вообще никому об этом не рассказывал, вот вам первой. Джемма ушам своим не верила, слушая эти откровения. Неужели наконец-то удалось его разговорить? – Поразительно! То есть вы… преодолели тогда и держались столько времени? – Как-то удавалось. Но вы сами видели, та тварь была не единственной, обладавшей поразительной силой. Та, что мы с вами убили вместе, оказалась даже сильнее. Она же могла свести с ума сразу всех екаев страны и развязать межрасовую войну, неудивительно, что мой разум для нее был как пластилин. Тут уже недостаточно было одного того, что у меня есть Хейзель. И того, что я мог сделать, как привык, один. – Но вы сделали. И все равно переживаете, хотя выстояли там, где выстоять было невозможно? – Так я бы не выстоял, если бы там вас не было. Вы же прекрасно это знаете. Вы перехватили управление, и в тот раз мною сражались впервые. И Господь мой узнал об этом. Узнал, в отличие от того раза. – Вот извините – мальчишки. Нет у меня другого слова. И не потому что я вас постарше, я таких же мальчишек навидалась вон в «Молодой Италии». Некоторые бороды понаотращивали и все равно… детский сад. Вам правда так важно всегда работать и сражаться одному? – Я даже не знаю… Я просто привык к этому. На самом деле меня учили, что моя вера – мой щит во всех смыслах слова. Но оказалось, что этого недостаточно. Все в это верили, все на это надеялись. Мол, именно поэтому мне никто не сможет залезть в голову. Этого я и не оправдал. Выходит, кто сильнее, тот и залезет. Выходит, нельзя мне быть одному. А по-другому я не умею. Все еще не умею подпускать других людей. И тащить их в то пекло, в котором рублюсь сам.  – И почему же так? Или вы с самого детства привыкли… быть один? – Именно так. Я очень рано попал в систему, но уже до этого успел себя почувствовать чужим для всех. Когда у ребенка проявляются гены Оружия – это мало кто воспринимает с восторгом. Семья только и хотела поскорее сбыть меня с рук.  – Вы поэтому ступили на духовную стезю?  – Что-то вроде. Так выше концентрация при обучении. А не будь я Оружием, как раз и сбыли бы в монастырь. Как всех, кого больше некуда деть. Я попробовал сделать это сам, с помощью своей силы. – Вы просто уникальны, иначе и не скажешь. В тринадцать лет достичь такого, что и взрослый позавидует! Но оценили ли это те, кто должен был? – Мои родные? Я вроде бы не ставил себе цели их как-то впечатлить. Господь мой ценил, пока я не дал слабину. Кто-то еще – не думаю, что мне важно их мнение.  – Значит, вы все же хотите быть нужным кому-то… Даже так – конкретной личности.  – Если задуматься, то вы правы. Выбрал… С одной стороны, могущественную фигуру, с другой – Шинигами-сама ко мне отнесся более чем по-человечески.  – Идеальный отец, как вы это понимаете. Он задумался. Похоже, взглянуть на это с такой стороны прежде не приходило ему в голову. Но кивнул: – Пожалуй. И Джемма опять ощутила прилив почти материнской нежности. Заслужить одобрение отца – да, это важно, даже она сама это чувствовала когда-то, но не знать безусловной любви матери… Грустно. А Джастин Лоу, похоже, и не знал. Она улыбнулась и заметила: – Вам не стоит стремиться быть идеальным и так стараться не разочаровать кого-то. Вас и без этого ценят. И те, кому вы дороги, никогда не отвергнут вас. – Хейзель – да, никогда. И то мне уже пора его отпустить. Он долго считал, что во мне весь его мир, я не без основания полагал, что этим он переболеет…  – Ну даже если он хочет быть с кем-то, то ведь тут главное не нарушение обетов, да и каких-то ваших обещаний друг другу тоже, а то, что вы все равно останетесь семьей. Навсегда. Но я о другом. Ведь на вас после… той нашей битвы вовсе не гневались, так? – Я огорчил Господа моего. А это куда как хуже. Разочаровал и расстроил. Теперь он считает, что за мной нужен присмотр.  – Да вы не считайте это наказанием! Одному тяжело, все это понимают, и вам пора. Он это делает, потому что вас любит.  – Он вам это сказал? – Не напрямую, конечно. Но я знаю. – Вот прямо знаете. Вы так уверены… в себе, в других?..  – На самом деле не слишком. Но не в этом мире. Не в вашем. Ваш так по-доброму привечает тех, кому некуда пойти… И как можно не ответить тем же? Не раскрываться навстречу чуть больше? – Я просто не умею, – ответил молодой священник со своей всегдашней рассеянной полуулыбкой. Так по-детски. Так по-взрослому.  – А скажите… – вдруг спросила Джемма. – У вас нет фобии прикосновений?  Такого вопроса он явно не ожидал. – Ну, когда я в форме Оружия, прикосновения мне абсолютно не мешают. И потом, я же воспитывал Хейзеля. С ним поневоле научишься обниматься. – Ну, наверно, это хорошо, отец Лоу, – она тихонько засмеялась. – Конечно, я женщина, это вам совсем непривычно… Даже по-родственному, да?  Он снова застыл – явно вспоминая, что не знал и материнской ласки – но это замешательство выглядело так, что Джемма уже не смогла удержаться. Обняла его, мгновенно поняв – безучастным он не остался. Все мужчины немного потерянные мальчики, это Джемма давно знала. Задолго до знакомства с классикой, ставшей таковой на родине много после окончания ее, Джеммы, земного пути. Всем им очень нужна забота и ласка, даже если они в состоянии сами пришивать себе карманы. И крахмалить белые пелеринки. И совершенно неважно, что не подобает женщине обнимать священника, тем более что священник этот, при всех странных тонкостях принятия им сана – самый настоящий из всех, кого Джемма встречала в своей прежней жизни… Главным сейчас было совсем не это. Важно, что они наконец-то нащупали резонанс. Или какое-то его подобие. Важно, что Джастин наконец-то пропустил Джемму за щиты. Дал ей коснуться сердца. Стоило подумать – души, здесь о дыханиях и резонансах душ говорилось постоянно, но подумалось так.  Как же хорошо ощущать его тепло… Но понемногу становилось мало, руки сами потянулись, скользя по волосам, пробуя осторожными пальцами щеки… Это уже было что-то за гранью просто материнского или сестринского. Все еще жажда простого тепла человеческого, но… Очень странная смесь эмоций и ощущений. Щеки нежные, гладкие – он успевает бриться своими лезвиями? Или сам по себе такой? Что же за создание она вот так нежно пленила и держит, изучает пальцами, будто слепая? Надо бы извиниться и отпустить. Но почему-то не получалось. Может, оттого, что он смотрел ей в глаза, и смятение пополам с легким испугом понемногу уходило из его взгляда, словно под действием расслабляющего массажа, сменяясь сладким туманом, и даже губы слегка приоткрылись… А ведь это с ним наверняка впервые. За всю жизнь. Когда говорил о Хейзеле и его привязанности, взгляд был абсолютно спокойный, а теперь… У него, кажется, голова кругом. Как это назвать, как это работает, и должно ли это работать так?.. Это была ее последняя связная мысль. Джемма сама не поняла, как и почему спросила: – Отец Джастин, можно я вас поцелую?  – Да, – едва дрогнули губы. Понимал ли, на что соглашается? Она и сама уже почти позабыла, если и знала – каково целовать первой. И сейчас не слишком гадала, сколько и чего в это вкладывает. Просто он впускал ее еще дальше за щиты – и она его тоже.  Они осторожно, понемногу узнавали друг друга. Джастин, похоже, даже толком не знал, как ответить на эту нежность – но познавал и ее, принимая и позволяя себе наслаждаться. Это что же, им для резонанса нужен был такой контакт? Судя по ощущениям, захватывавшим все больше, – да. И сейчас не до грехов и запретов, это все осталось где-то там, в мире людей. А между Повелителем и Оружием должна быть связь прочнее всего в мире.  – Вы… Ты чувствуешь это? – прошептала она, отчаянно желая, чтобы он понял – они, боевая пара, связаны крепчайшими узами и чувствуют друг друга, как никто иной. – Что-то чувствую. Удивительное. Нам стоит так делать перед каждым боем? – это так невинно, так наивно прозвучало… Будто он правда вчера из монастырской школы. Джемма рассмеялась. Сама удивилась, как получилось тихо, низко, волнующе.  – Я думаю, да. На что-то большее у нас едва ли будет время, – она все еще не могла отпустить его лицо из своих ладоней. Все еще обхватывала нежные юношеские щеки, пропускала сквозь пальцы пшеничные пряди, выгоревшие почти до белизны. Лицо Джастина под солнцем, наоборот, покрылось ровным крестьянским загаром. Наверняка после того, как несколько раз слезала кожа… Этот юный подвижник был как она, Джемма, – простым, без изысков. Не изящным. Таким родным…  Залюбовавшись, она не сразу расслышала недоуменный голос: – На что-то… большее? – Я думаю, да, – выдохнула Джемма. Тоже лишь помалу сама осознавая, чего хочет и о чем просит. Она ведь никогда такой не была. – Есть много степеней близости. А в нашем случае почему-то синхронизация выше при телесном контакте. И, может, уже немножко поздно об этом спрашивать – но ты же не давал настоящего обета безбрачия?  – Официально – нет. Просто желания никогда не было нарушать целомудрие. – И поводов тоже? – Поводы иногда…  создавали, но не более того. Не удавалось искушение. – А сейчас?  – Сейчас все по-другому. Вы правы, это чтобы мы стали едины. Кратчайший путь к этому. Зачем мне закрываться от такого?  – Больше не хочешь быть один.  – Никто не должен быть один. Джастин прошептал это, касаясь смелеющими пальцами ее волос, играя , слегка накручивая на палец седую прядь. Кажется, этот горький символ вины и утраты, который Джемма так берегла, казался ее Оружию красивым. А пальцы его были прохладными, и да, чувствовалась неуверенность, но и привычка к отточенным движениям ощущалась тоже. Они уже давно сидели вот так на расстеленном спальнике, забыв, что чай остывает (а ведь дело к ночи, будет сильно холодать), и не доев свои запасы (ну и ладно, потом пригодятся). Сначала заговорились, а теперь…  Нет, конечно, она вовсе не собиралась приставать к нему, и совсем ни при чем тут было затянувшееся женское одиночество. То, что происходило сейчас, было совсем иным – понимание, единство на всех мыслимых уровнях. Она поймала его руку – другую, не занятую прядями ее волос – и поднесла к губам. Она никогда не была католичкой, ну да, впрочем, и он должен был привыкнуть к иным поцелуям. Не в ладонь. И перецеловать все пальцы ему бы тоже никто не посмел. Тем более, так, как она сейчас – медленно, нежно, чувственно, сама для себя с удивлением открывая сам смысл этого слова. Да, открывая. Потому что за всю прежнюю жизнь ничего подобного она не испытывала. Да, замужество ее было кратким – но ведь полноценным. Во всем полноценным, кроме вот таких волшебных ощущений. А тут еще Джастин решил ответить тем же.  Конечно, он никогда не делал такого, но до чего же это оказалось легко и сладко, и как безнадежно увлекало в водоворот новых ощущений, которым просто не хотелось противиться… Джастину все-таки пришлось бы что-то делать, действовать, от чего его, видимо, удерживала полная собственная неопытность. Джемма могла и вовсе не шевелиться больше, только позволять ему продолжать свои поцелуи. Только хвататься за него, потому что голова кружилась все сильнее. И сладкая, тягучая истома растекалась по телу, накрывала с головой, заволакивала мысли, и колени подгибались, и руки слабели, и как же хорошо, что Джастину так легко было ее подхватить… …Джемма открыла глаза. Никогда бы не ответила, сколько прошло времени. Джастин смотрел на нее из-под ресниц, лицо было вроде как и всегда – привычно-безмятежным. Но все же он спросил: – С вами… с тобой все хорошо? – Кажется… – она едва переводила дыхание. – Кажется, я понимаю, что называют маленькой смертью… Она не знала, поймет ли он, но просто не могла смолчать сейчас – слишком сильными были ощущения, пронзившие ее даже от такой близости. Он, кажется, и правда не понял. С темой смерти у него совсем другое было связано. Чуть нахмурился, задумался. – То есть резонанс душ может дать… вот такой всплеск? В бою было бы некстати.  – Знаю. А перед боем может не быть времени. Я не думаю, что нам стоит заходить дальше, но время от времени повторять на тренировках… Ее голос тускнел, затухал, по сердцу растекалась горечь. И почему все так обернулось? Ей всегда казалось, что это она давно остыла к плотским радостям, поставив на них крест, но вот перед ней человек, которого эти самые плотские радости, кажется, вообще не волнуют! Еще не хватало, чтобы она сейчас на этом помешалась, начала видеть про него стыдные сны, а он… Надо сейчас определиться, и четко. Она перевела дух и просто спросила: – А что почувствовали вы?  – Я… Я словно в тумане. Энергия переполняет меня, ищет выхода и не находит его. Не знаю, в чем дело, но, кажется, сейчас я победил бы кого угодно просто ради того, чтобы дать ей выход! – А врагов-то поблизости и нет. Само по себе это прекрасно… – Но в любой момент могут появиться. Я бы не расслаблялся. – А голова у вас сейчас ясная? Концентрация есть? – Не так, как всегда. Раньше я сражался без Повелителя, но сейчас я не один. Если у вас ясная голова, то… – То я, значит, могу и буду вас направлять. Получается, в нашей боевой паре так. Что, думаете, нам бы сейчас хорошую тренировку? – Надо бы… – но во взгляде его было сомнение, туман, кажется, его «вело». – Но такого вот состояния и правда раньше не было? Ни по поводу, ни без? – Да нет, пожалуй. Ни с кем-то рядом, ни во сне, никогда. Я всегда был один и предельно сконцентрирован на своих духовных силах, а это… – Это штука иррациональная, согласна. Ее можно укротить, использовать, как-то анализировать, но… Тут очень много граней. Все же это тоже контакт душ, и не стоит сводить его только к химии и физиологии. Начало всего этого – проникнуться, полностью понять друг друга, и лишь со временем это может распространиться на что-то другое. Недаром же нам твердят о резонансе именно ДУШ. Не тел, даже не сознаний. Тела могут тянуться следом. Но первыми идут чувства. И мы оба их вложили в наши касания. В наши поцелуи. Не станешь же ты спорить, что такого не могло случиться с кем угодно? – Спорить не буду. Но, честно говоря, понятия не имею, что со всем этим делать. Джемма невольно улыбнулась. – Может, стоит почаще заглядывать на страничку Хейзеля? Никакие знания лишними не бывают. Хотя да, он же не пишет о женщинах… – Да, женщины для нас – это немного другой мир. Хоть в Академии и смешанное обучение. Но, можно сказать, вы первая, с кем я стал близко общаться. Кроме моих прихожанок в Тогенке, но это ведь они мне исповедуются. – Спасибо, что открылся. И что пропустил так далеко. Теперь мы действительно можем усиливать друг друга, выходит, в нашей боевой паре это работает так. Очень многие напарники просто друзья. Но наш дополнительный козырь, выходит, нежность. И еще… Знаешь, не надо бояться. Если что, я уже побывала замужем, и никакие твои действия не смогут меня смутить или оскорбить. Я буду направлять, если нужно. И о последствиях побеспокоюсь сама. И не надо так смущаться, пожалуйста, хотя это тебе и к лицу. Я не только пожившая женщина, но и медик. Я понимаю, как работает человеческий организм. Со мной можно делиться любыми проблемами и задавать любые вопросы.  Джастин вопросительно посмотрел на нее: – Вы все же считаете, что нам придется зайти еще дальше? От этих слов впору было почувствовать себя немолодой учительницей, соблазняющей ученика, а то и священником, шепотом рассказывающим юному послушнику о «тайном обряде, повышающем духовную силу»… Даже стыдно стало, хотя за что? Да, конечно, она прожила дольше, чем по ней скажешь, а еще больше времени провела в садах богини. Да, может быть, она, Джемма, одна из немногих, кто видит Джастина верно – не глазея на него сверху вниз, как на феномен, а понимая, что в некоторых отношениях он моложе своих лет. Он слишком рано кинулся в беспощадное служение – к себе беспощадное. И все же… надо же как-то исправлять плохие стороны этого! – Придется? Я бы не хотела смотреть на это так. Без твоего желания уж точно ничего не будет. Тем более, если делать из этого всего лишь тренировку… – она замялась. – По логике, конечно, когда тренировка, то и приходится себя заставлять, работать на пределе возможностей, а то и за пределом. Но чувства-то главнее. Как бы глупо это ни звучало. Если мы станем еще ближе, то только если оба будем этого хотеть. – Я еще сам не знаю, чего хочу. Разве что… Не быть в таком напряжении? И, думаю, если ты вызываешь это чувство, то, наверное, в том, что его касается, нужно довериться тебе. – Спасибо за доверие, правда. Я попробую тебе помочь. Не буду прикрываться массажем или говорить про специальные техники, мы потом поймем, как это все отразится на нас как на боевой паре… Я скажу честно, что собираюсь тебя ласкать. И помогать тебе познавать свое тело. – Ну что ж… Я тебе доверюсь. Он и правда доверился. Позволил касаться себя уже смелее, медленно избавлять от одежды, скользить пальцами по обнаженной коже, пересчитывать шрамы легкими поцелуями. Шрамов много, от этого аж сердце щемило, сам-то он такой удивительный, кожа белая-белая, не сравнить с лицом и руками, гладкая, и теперь понятно, почему она, Джемма, никогда не заставала его за бритьем – ему почти совсем и не надо, он весь такой, тем более и волосы светлые. Он точно не как все люди. Будто и не из этого мира. Конечно, можно было бы поэтично сравнить его с прекрасной мраморной статуей, вот только для статуи Джастин сейчас явно был слишком неравнодушен. И напряжен. Это напряжение Джемма ощущала прикосновениями – даже взгляд на источник опускать не требовалось. Надо ему помочь. Нет, не в полной мере – она ведь никак не рассчитывала на такой поворот событий. И тем более не была готова к возможным последствиям. Значит, надо набраться смелости и… Нет, не целовать, конечно. Просто руками… А губами можно коснуться вон того шрама на бедре, чувствуя, как щека все же задела мимолетно напряженную плоть… Какой же жар. Да она и подумать никогда не могла, что ощутит – такое и так. И поймет до конца, что чувствует мужчина, сгорающий от желания. Даже если он совсем юный и если в первый раз его касаются чужие руки.  Она чувствовала его, как себя, и эти ощущения ударили в голову, так крепко сплетаясь с ее собственными, что между ними уже вовсе не было разницы. И руки сами скользили по телу, а внезапно затуманившийся взгляд устремился на лицо Джастина, ища отражение несомненного потрясения.  Разумеется, потрясение было налицо. Начав приходить в себя, Джемма увидела это ясно. Джастин явно пребывал где-то не здесь. Конечно, подумала она с внезапно захлестнувшей нежностью, когда мальчишки мерились достоинствами, он искал слова молитвы, что укрепляла его дух и направляла его к цели. Он слишком рано стал таким, слишком много взял на себя… И вот теперь что-то в нем было надломилось.  Джемма потянулась вперед, лаская губами его губы, его щеки, сбивчиво шепча: – Все хорошо, все хорошо… Какой же ты сладкий, какой нежный! Он сначала отвечал только вздохами, кое-как восстанавливая дыхание, возвращаясь в реальный мир. Потом наконец смог выговорить: – Нежность как залог полного резонанса? А так бывает?  Она засмеялась, снова целуя его: – Мальчик мой, может быть, это просто любовь!  На самом деле, она сама до конца не понимала – любовь или… что-то еще. Слишком невероятно, слишком остро, слишком сильно. И сейчас Джемма могла лишь любоваться Джастином – разгоряченным, прекрасным в своей почти мраморной белизне, такой яркой на фоне небрежно сброшенного темного одеяния. Но так оставить тоже нельзя было. Сам он явно бы не шевельнулся еще какое-то время, а темнело, холодало… А с другой стороны, самой становилось жарко.  – Давай спать, укроемся…  – А если нападет кто? – Тут кот мой бегает, разбудит. Сейчас, я только хочу сама раздеться. Нет, сегодня больше ничего неприличного, просто чтобы кожа к коже, ты не против?  Он лишь кивнул, завороженно глядя на нее. Как же хорошо, что в этом мире такая удобная одежда! И надевать легко, и снимать. Все это уже привычно, и даже думать не хочется, как это было бы раньше, с прежними корсетами, шнуровками и булавками. Так что очень быстро она осталась перед ним обнаженной. Ненадолго, правда, быстро раскинула второй спальник, как одеяло, укрыла, укутала и себя, и Джастина.  Они лежали – просто лежали, обнявшись, но сейчас, в этим мгновения, они чувствовали друг друга, как никогда раньше, и этого было более чем достаточно. По крайней мере, на эту ночь.