Загадочный Лес ч.6 Излом

…Нелли уже охрипла от криков. Она изогнулась в последний раз, стиснула зубы и сжала руки в кулаки. И, наконец, почувствовала, что комок неистовой боли исторгся из неё. Те кто принимал у Нелли роды, столпились у её ног; она услышала слова акушерки: «Девочка», и вслед за этим раздался детский крик. — Дайте, дайте посмотреть! — взмолилась молодая мама, и помощница акушерки поднесла и показала ей крохотное красное пищащее существо. Нелли слабо улыбнулась, кто-то отёр пот с её лица и шеи. Альберт, белый, как мел, подошёл к ней и поцеловал в губы: — У нас дочка, Нелёк, — он улыбался, но в глазах его всё ещё стоял страх от увиденного и боль от переживаний за Нелли. Он был на ногах с двух часов ночи, когда у неё начались схватки. — Как ты себя чувствуешь, родная моя? — Я счастлива. — Я тоже. Теперь лежи, Нелёк, лежи. Тебе надо хорошо отдохнуть. Альберт подошёл к акушерке, которая обмывала новорождённую девочку и попросил, чтобы ему дали подержать дочку. Но вместо этого, невзирая на протесты, его решительно выставили из комнаты. — Выйди, Альберт, пожалуйста! — непреклонно заявили ему женщины. — Ты и так увидел слишком много такого, что мужчинам вообще не следует видеть. — Вот ещё! — пытался он возмутиться, но толстая медсестра, энергично напирая на него своим пышным бюстом, попросту вытеснила незадачливого отца за дверь, твердя: — Потом, потом. Мы её спеленаем, покормим… Успеешь ещё полюбоваться своей дочуркой. И Альберту ничего другого не оставалось, как ретироваться в коридор. Когда он оказался за дверью, руки у него немедленно начали трястись от пережитого волнения. Он прислонился к стене и постоял несколько минут. Потом пошёл в Зелёный зал, где новостей терпеливо дожидались Артур и Лена. — Ну, что? — кинулись они к нему. — Девочка, — ответил брат короля и повалился в кресло. — У тебя такой вид, словно ты сам только что пережил роды, — усмехнувшись, заметил Артур. — Ну, как Нелли? — Улыбается. — Альберт, прими мои поздравления, — Лена подошла сбоку и чмокнула его в щёку. — Присоединяюсь, — Артур приблизился и приобнял брата за плечи. — Арт, налей мне вина, пожалуйста, — взмолился он. — Наверное, ты прав, это зрелище мне оказалось не по зубам. Король, смеясь, отошёл к бару, пока Лена расспрашивала Альберта о дочке. — Мне даже разглядеть её толком не дали, — пожаловался он. — Может, боялись, как бы я её не сглазил? — Не сочиняй, — Артур, подойдя, протянул ему бокал с вином и уселся рядом на подлокотнике кресла. — Женщины знают, что делают. Альберт одним глотком осушил бокал и, вздохнув, сказал дрогнувшим голосом: — Я и не представлял себе… что это настолько тяжело. — А как же ты себе это представлял? — заинтересовался его брат. — Играет музыка, летают райские птицы, звучат хоралы, а после заключительного акта все аплодируют? — Не утрируй уж так… — проворчал Альберт. — Хотя… на мой взгляд, это было бы намного справедливей. А действительность настолько сурова! Новая жизнь рождается не среди радости и смеха, а среди боли, крови и слёз… По-моему, это даже символично. — Ты начал философствовать? — удивилась Лена. — Да, — опять вздохнул он. — Ничего не поделаешь, наверное, старею…

* * *

Новорождённую девочку назвали Евой. Нелли, оправившаяся от родов, всё ещё была слишком слаба, и к ней никого не впускали. Обильную пищу поздравлений собирал пока Альберт. Всё свободное время он пропадал теперь в детской. Удивлялся, разглядывая тельце своей дочки — какая она малюсенькая и беспомощная, особенно в его могучих ручищах. — Она похожа на тебя, Нелли, — говорил он. — Значит, вырастет настоящей красавицей. — Ну, от тебя в ней тоже кое-что есть, — с улыбкой замечала его жена. Нелли души не чаяла в дочурке. И, хотя более взрослые и опытные матери осудили бы её за это, она почти не отпускала девочку с рук, ей было жалко расстаться с ней даже на несколько недолгих часов. Нелли никому не доверяла заботиться о ней: сама кормила, переодевала, купала, обстирывала и укладывала спать. Она вся так и светилась счастьем, и когда они с Альбертом и Евочкой выходили из дворца немного погулять, всему Лесу казалось, что нет семьи прекрасней и влюблённей, чем эта.

* * *

Вот уже полгода прошло, как Лаур сложил с себя звание Старшего. Они наконец-то узаконили свои отношения с Ольгой и теперь, покинув Обитель Старших, жили среди остального населения Леса — тоже, впрочем, в своём доме. Ольга работала в пошивочной мастерской — ей всегда нравилось шить; получалось у неё всё очень ровно и аккуратно. Это в конце концов заметили и предложили девушке перейти в мастерскую, что она охотно и сделала. Но всё равно её жизнь почти не изменилась. Зато жизнь Лаура перевернулась очень резко. И, как большинство Бывших Старших, он тяжело переносил это. Ещё бы! После тринадцати лет преданного служения Закону не так-то просто переключиться на спокойную, размеренную жизнь не-Старшего. Он был педантичным слугой Фемиды, стражем правопорядка и исполнителем буквы Закона; он был властью и лицом Леса; ему подчинялись все от мала до велика. А теперь он сам обязан был подчиняться другим Старшим, потому что так требовал от него Закон. И хотя Бывший — тоже почётное звание, и ни одно мало-мальски серьёзное решение не принимается без совещания с Советом Бывших Старших (или, как его ещё называют — Совет Мудрейших) — они всё равно чувствуют себя отстранёнными от участия в жизни Леса. Потому что нет больше каждодневных двенадцатичасовых дежурств, которые так выматывали когда-то и о которых с такой тоской вспоминалось сейчас… Потому что не нужно больше обучать Закону юных младших, покидая на месяцы Обитель. И разве это справедливо, что теперь в глазах Закона у сопливого мальчишки Кристиана, стаж работы Старшим которого чуть больше года — что теперь прав, власти и почестей у него было больше чем у Лаура, за спиной у которого — тринадцать лет Старшинства? Отныне он был обязан сходить с тропы, уступая Кристиану дорогу… Разумеется, Лаур прекрасно понимал, что ничего тут не поделаешь, не он первый, не он — последний. И ему когда-то приходилось начинать семнадцатилетним юнцом; он хорошо помнит это время, эти первые месяцы работы Старшего — гордость, честолюбие, опьянение собственной значимостью. Потом, со временем, юноша начинает понимать, что внутри этого привилегированного класса существует своя иерархия, прямо пропорциональная стажу. Конечно, способности у всех служителей Закона разные, но главное всё-таки — опыт, и отсюда — авторитет и всеобщее признание. Вот так с годами и приходит понимание, что к Бывшему Старшему нужно относиться с почтением, ибо он уже прошёл через всё, через что тебе только предстоит пройти. Чем больше возраст Старшего приближается к тридцати — тем лучше он это понимает. Только жаль, что до таких юнцов, как Кристиан, это не сразу доходит… Но подобными соображениями Лаур ни с кем не делился. Работал он теперь при лесной больнице, где нашлось всестороннее применение его богатейшим знаниям обо всех лекарственных травах. У него под началом было несколько десятков человек; они занимались выращиванием, сбором и заготовкой лекарственных растений, а также приготовлением бальзамов, микстур, мазей, растирок и настоек для больницы. Дел у Лаура было невпроворот, но и эти дела не могли окончательно отвлечь его от воспоминаний об утраченном Старшинстве…

* * *

Впрочем, одно утешение у него было. Свой последний Год во фриале Лаур провёл, воспитав юношу, который готовился сейчас (как и Кристиан год назад) сдать экзамены на право быть Старшим. Звали ученика Лаура — Освальд. На этот раз Лаур отступил от своих неизменных принципов. Он познакомился с пятнадцатилетним юношей ещё до фриала, и перед началом Года обратился к королю и Совету с просьбой доверить воспитание Освальда именно ему. Совет охотно пошёл навстречу одному из самых уважаемых Старших в Лесу, тем более, что это был последний его фриальский Год. Таким образом, на Празднике Клятвы никто не смог воспрепятствовать Лауру протянуть руку помощи Освальду. Теперь, когда Год и Старшинство Ольгиного избранника были позади, Освальд приходил к ним в дом, занимаясь повторением Закона с Лауром. На взгляд Ольги, это был просто удивительный юноша. Её поражала его полнейшая невозмутимость; он казался старше, мудрей и опытней своих шестнадцати лет. Светло-русый блондин с удлинёнными серо-зелёными глазами; он не слишком часто улыбался, хотя глубоко скрытая ирония почти всегда присутствовала в его словах. Но если уж Освальд начинал смеяться, то к нему присоединялись все окружающие: в жизни Ольга не слышала смеха заразительнее. Однако обычно юноша был сдержан и немногословен, даже со своим Старшим, которого боготворил, но решительно ничем этого не выдавал. Лаур часто рассказывал Ольге о своём последнем Годе. Вспоминал, как они с Освальдом вставали ни свет, ни заря и выходили из фриала, чтобы встретить восход солнца и побродить босиком по целебной утренней росе. Как вечерами на крыльце фриала Освальд пел ему известные лесные баллады и песни собственного сочинения под гитару. Сей музыкальный инструмент, привезённый с Большой земли, достался ему в наследство от деда. И по пальцам одной руки можно было сосчитать в Лесу юношей, которые могли бы сравниться в искусстве владения гитарой с младшим Лаура… Последнему пришлось столкнуться с совершенно неожиданной проблемой: Освальд вовсе не горел желанием быть Старшим. Он, обладающий всеми необходимыми данными, навыками и способностями, даже не задумывался над тем, чтобы войти в элитный класс Леса. «Зачем мне это надо, Лаур? — недоумевающе пожимал он плечами первое время. — По-моему, в Обители и без меня уже тесно». — «А по-моему, рассуждать так — невежество, если не сказать прямо — глупость! — в сердцах ответил ему Старший. — У тебя есть способности, которые, если направить их в нужное русло, могут принести немало пользы всему Лесу». — «Всему Лесу? — переспросил Освальд. — Но я хочу сам распоряжаться своими способностями и своим временем». «Чем раньше ты начнёшь думать не только о себе, тем лучше! — отрезал Лаур. — Ты задумывался когда-нибудь над тем — сколько Старших каждый год покидают Обитель, становятся Бывшими? Приток молодых и талантливых юношей в ряды служителей Фемиды просто необходим, если ты по-прежнему хочешь жить в обществе, где тщательно следят за соблюдением Закона и правопорядка. Если Старших будет недостаточно, придётся сокращать посты, не хватит учителей для фриалов… А что же будет завтра, послезавтра? Ты рассуждаешь, как эгоист, Освальд, словно Лес для тебя — неродной и его будущее тебя не заботит». После этого разговора несколько дней младший Лаура не заговаривал на эту тему, размышлял. Но примерно через неделю, во время очередной исповеди, заметил: «Ты напрасно обвинил меня в эгоизме. Тебе ведь известно, Лаур, что мой отец — прекрасный гончар, и я многому у него научился. Отец тоже говорил мне, что у меня есть способности, но — к гончарному делу. И, может быть, гораздо больше пользы я бы принёс Лесу, занимаясь этим, а не работой Старшего?» — «А почему ты решил, что одно другому помешает? — возразил его наставник. — Разве у тебя будет мало свободного времени, чтобы помогать, если захочешь, отцу? Кроме того, тебе ведь не всю жизнь носить это звание. Я, например, сложу его с себя, когда окончится Год, но мои знания и способности никуда от этого не денутся». Освальд помолчал, потом чуть исподлобья взглянул на Лаура: «Так ты считаешь… я должен стать Старшим?» — «Ты просто обязан им стать! А иначе зачем я просил Совет, чтобы мне разрешили стать именно твоим наставником?» — «Ну хорошо, Лаур. Ты меня убедил». — «Не думал, что мне придётся это делать», — заметил он. Юноша смутился: «Извини… тебе больше не придётся. Я просто никогда не думал всерьёз о Старшинстве». Лаур засмеялся: «Вот и славно. Откровенно говоря, мне просто было безумно жаль, что Обитель может остаться без столь прекрасного барда…»