Загадочный Лес ч.6 Излом

По традиции, идущий на публичное покаяние облачался в одежду приговорённого к карэ. Топя в себе чувство стыда, Лаур, сжав зубы, послушно надел чёрный комбинезон и стоял, склонив голову и не произнося ни звука, пока Вильям — нынешний Глава Комиссии — завязывал вокруг его лба чёрную ленту и перетягивал ему предплечья крест-накрест кожаными ремнями. Опять-таки по той же традиции ни Вильям, ни два его помощника не разговаривали с пленником. Испить бы такого напитка, который избавил бы от стыда! Покаянный Свиток… Текст его знает наизусть любой Старший; но, заучивая слова Свитка, каждый мысленно возносит мольбы Небу, чтобы никогда ему не пришлось произносить эти слова вслух, при Совете. Когда Лаур закончил одеваться, Вильям развернул и положил перед ним длинный лист бумаги; покаянный текст был написан на нём и Лаур расписался под текстом. После этого Глава Комиссии по серьёзным правонарушениям скатал лист в свиток, перевязал его и отдал пленнику. …В сопровождении Вильяма и двоих Старших Лаур вошёл в Зал Фемиды. Словно сквозь строй, проходил он мимо собравшихся — здесь в полном составе был и весь Совет Мудрейших, так что зал с трудом вмещал в себя столько народа. Опустив голову, облачённый в чёрное, как самый отъявленный преступник (а он таковым себя и чувствовал теперь, после того, что рассказал ему Артур); Бывший Старший шёл к месту своего покаяния. Он думал не об Альберте — об Ольге. Он ненавидел себя, и пол горел от стыда под его ногами. «Не слишком ли далеко завела меня ревность?» — не переставая задавал он себе вопрос. Альберт сидел на возвышении, на стуле с высокой спинкой, подобном трону. Серебро сверкало повсюду в его белоснежной одежде — в браслетах, в плетении, на поясе. Он сидел неподвижно, и на его гордом лице было лишь спокойное высокомерие. Артур поднялся со своего места, когда Старшие привели пленника. — Ты хорошо подумал? — спросил он. — Если вздумаешь нарушить порядок чтения Свитка — будешь немедленно осуждён по той статье, по которой тебя и следовало осудить! — Нарушений не будет, — сказал Лаур. — В таком случае начинай! Передаю тебя в руки моего брата, — король сел на место. Лаур вышел вперёд и остановился в двух шагах от Альберта. На миг ему показалось, что он никогда не сможет сделать этого, не получится у него унизиться до такой степени! Он закрыл глаза и снова вспомнил Ольгу. Стыд и горечь обуяли его и разжав стиснутые зубы, Лаур опустился на колени. — О высокочтимый Альберт, величественный брат моего короля! Я совершил беззаконие, и проступок мой всегда у меня перед глазами. Сердце моё удручено, и совесть не знает покоя. Раскаяние жжёт меня как огонь и горьких слёз недостаточно, чтобы затопить его. Умоляю тебя — очисти мою душу от тяжести греха, не дай мне нести эту тяжесть в бесконечно долгие дни моей жизни, прости меня! Не собирай свой гнев, подобный всем ветрам Леса, на мою голову, не осуждай сурово за моё безрассудство. Уйми справедливое негодование, о Альберт, забудь безумное моё поведение, не карай меня в твоей ярости. Умоляю тебя, как покорный раб — яви своё милосердие, и если ты даруешь мне его — мои уста не устанут благодарить тебя… Лаур продолжал, и голос его, деревянный вначале, стал ломаться, в нём зазвучало совершенно искреннее сокрушение и раскаяние. Понимал ли Альберт, что слова эти Лаур обращал вовсе не к нему? Впрочем, вряд ли брат короля задумывался над такими тонкостями; и если сокрушённые излияния Свитка и тронули его, он не собирался этого показывать. Чтение Свитка (по памяти, конечно) — продолжалось добрую четверть часа. Проговорив последние слова: «Прими моё раскаяние, не отвергни его!» — Лаур поднялся с затёкших колен, и с низким поклоном подал перевязанный свиток Альберту. Тот взял его и бросил на пол. Бывший Старший был готов к этому. Он молча наклонился, поднял свиток, опустился на колени и начал всё снова. Ещё четверть часа прошла — и бумага с покаянием Лаура опять полетела на пол. «Зря я тебе шею не свернул, — подумал Бывший Старший, в третий раз вставая на колени. Да, Альберт дал ему до дна испить чашу стыда и смирения. Впрочем, на его месте он бы поступил также. В третий раз отвергать раскаяние Альберт не мог. Приняв свиток из рук склонившегося перед ним Лаура, он дотронулся бумагой до его плеча и сказал: — Я удовлетворён твоим раскаянием и прощаю тебя. Бывший Старший медленно выпрямился и посмотрел на Артура. Тот кивнул, поднялся и подошёл к нему, говоря: — Если мой брат не имеет больше к тебе претензий — я снимаю с тебя вину. — От имени Совета Старших, — встал Вильям. — Лаур может вернуться в лоно Закона. — От имени Совета Мудрейших, — это встал Антей. — Лаур может вернуться в жизнь Леса. Лаур молча отвесил последний поклон — в сторону переполненного Старшими и Бывшими Старшими зала. И спросил: — Король, могу ли я задать один вопрос? — Задавай, — кивнул Артур. — Так значит, ты и Совет доверяете мне по-прежнему? — Да. Все обвинения сняты. Ты возвращаешься к своим обязанностям и своим привилегиям. — Тогда у меня просьба к Совету. Я прошу позволения стать опекуном моей бывшей младшей — Катрин. — Хорошее решение, — одобрил король. — Постарайся перевоспитать эту девушку, чтобы она не позорила больше тебя и весь Лес…

* * *

Освободившись от своего позорного одеяния, Лаур окончательно покинул Зеркальную башню. Он хотел переговорить с Даниэлем, расспросить его об Ольге; но, спустившись вниз, не застал юношу, тот уже куда-то ушёл. У выхода из башни его встретили друзья из Старших и Бывших Старших. Они приветствовали и ободряли его, понимая — какое нелёгкое испытание пришлось ему вынести. Лаур рассеянно поблагодарил их и, извинившись, ушёл: он спешил в больницу к Ольге. Немного в стороне его дожидался Освальд. За то время, которое Лаур провёл в заключении, парня ни разу не впустили к нему. Нетерпение Освальда перед встречей с любимым учителем было столь велико, что сегодня он с самого утра бродил между Зеркальной башней и дворцом, дожидаясь, пока Лаура выведут. Но тот не заметил его, когда шёл в сопровождении охранников исполнять ритуал Покаянного Свитка… И сейчас Освальд шагнул ему навстречу с радостью и тревогой; замешкался, понимая, что наставнику в данный момент — не до него. С болью заметил, как побледнел Лаур и осунулся, одежда на нём висела, как мешок и ссутулившиеся он навалившихся испытаний плечи уже не выглядели такими богатырскими, как всегда… Бывший Старший увидел лучшего своего ученика. Подобие улыбки промелькнуло на его лице, но глаза остались серьёзными: — Здравствуй, Осс! Рад тебя видеть. — Я тоже… учитель, — Освальд нерешительно приблизился, и Лаур притянул его к себе, похлопал рукой по спине и отстранился. — Ты будешь занят сегодня, Лаур? — юноша постарался, чтобы его вопрос прозвучал серьёзно и деловито. — Сейчас — да. Но не весь день, — Бывший Старший немного поколебался. — Зайди ко мне вечером, Освальд. — Хорошо, — сатир кивнул и испарился. Он умел появляться и исчезать внезапно… А Лаур направился в больницу. Он не знал, что скажет сейчас Ольге, да и будет ли нужда в словах? Помогли ли его мольбы к Небу? Жив ли ещё их ребёнок? Он боялся думать об обратном… Бывший Старший вошёл в то крыло больницы, где должна была находиться его жена. И почти сразу же столкнулся с главным врачом этого отделения. — А, Лаур! — приветствовал его тот. — Рад снова видеть тебя на свободе… — Как Ольга? — перебил он врача. — Нечем тебя порадовать. К сожалению, нам не удалось спасти ребёнка. — Не удалось? — ужаснулся Бывший Старший. — Но… как же так? Неужели совсем ничего нельзя было сделать? Главврач развёл руками. — Это был практически безнадёжный случай. Результат нервного срыва. Ольга очень сильно из-за чего-то переволновалась. Может быть, из-за твоего заключения. Ну, а чудеса творить мы пока ещё не научились. Будешь знать на будущее, Лаур — женщине, которая ждёт ребёнка, никак нельзя волноваться. Лаур проглотил комок. — Где она? — В восьмой палате. Прямо по коридору… Он долго стоял возле двери, не решаясь открыть, стоял, уткнувшись лбом в стену, не в силах прийти в себя от потрясения. Он понимал, что нет, нет ему оправдания. …Ольга лежала одна в этой небольшой палате, уставившись в потолок. Глаза её были сухими; она уже выплакала все свои слёзы. Душа её словно окаменела, когда со всей очевидностью стало ясно — ребёнка спасти не удастся. С этой минуты она прониклась полнейшим безразличием к окружающему. Лаур вошёл в палату и остановился на пороге. Девушка взглянула на него и отвернулась. — Уходи, — сказала она равнодушно. Он продолжал стоять и смотреть в пол, который выгибался и плавал у него перед глазами. Дыхание спёрло так, словно кто-то двумя руками вцепился ему в горло. Ольга встретила его — его же словами. — Я не хочу больше тебя видеть, — также равнодушно добавила она и повернулась к нему спиной. Лаур провёл предплечьем по глазам, медленно повернулся и вышел. Плечи его ещё больше ссутулились.

* * *

Днём к Ольге зашёл Даниэль. Он уже был у неё накануне и знал — что случилось. Старший вошёл в палату, поздоровался с девушкой и присел на стул возле её кровати. — Ну, как ты, маленькая? — тихо спросил он. — Скоро выпишут, — вздохнула девушка. — Дня через три. — Так скоро? — заволновался Даниэль. — А что тут валяться-то? Всё у меня уже в порядке… Настолько, насколько возможно. Юноша перевёл взгляд на тумбочку. — Какие красивые розы, — восхитился он. — И, помедлив, спросил: — Это… Лаур? — Они бы здесь не стояли, — сухо сказала девушка. — Если бы он пришёл ко мне с цветами — вышел бы с цветами на ушах!.. Это Камилл принёс мне розы. Даниэль виновато вздохнул и поставил на тумбочку какую-то перевязанную картонку. — Я пытался испечь пирог. Но… он что-то не очень получился. Какой-то кривобокий и с одной стороны пригорел… чуть-чуть. Ольга улыбнулась, сама того не желая. — Спасибо, Дэни. — Ольга, я… — сбивчиво заговорил он. — Ты, пожалуйста, извини меня за ту ночь. Не перестаю обвинять себя… — Дэни, пожалуйста, не надо. Только пусть это останется между нами. Он взял её руку и поцеловал. — Маленькая, ну конечно… Они некоторое время не говорили, потом Даниэль спросил нерешительно: — А… твой муж уже приходил? — Да, — ответила она коротко. — И… что? — Ничего. Как пришёл, так и ушёл. — Ольга, а может быть, не стоит вот так брать — и обрубать все концы сгоряча? — осторожно заметил он. — Ты собираешься уйти от Лаура? — Я уже говорила. — Но куда? — К Марте, — вздохнула Ольга. — Она по-прежнему живёт одна. И думаю, не откажется меня принять. — Послушай, Оль… Ты даже не хочешь попытаться понять своего мужа… Но ведь на его месте далеко не каждый мужчина сумел бы сдержать свой гнев. Девушка села в постели. — Вот как! — в негодовании воскликнула она. — Я должна постараться его понять? После… после всего, что случилось? Сначала он не стал меня слушать, потом не захотел поверить. Я просила у него прощения за вину, которую не совершила, и он всё равно не простил! Он смешал меня с грязью! Он… он убил моего ребёнка! И если во мне и оставались ещё какие-то чувства к этому человеку, то их он убил тоже! Не говори мне больше о Лауре, Даниэль. Я не знаю, кто он такой. Юноша весь как-то сник. Он ощущал на себе бо́льшую часть вины. Если бы он вёл себя непреклонней в ту ночь, совесть не терзала бы его за то, что Ольга отдалась ему. Кто знает, может быть, Небо покарало её за измену, отняв ребёнка? Ему казалось, что если он удержит девушку от окончательного разрыва с мужем — часть вины будет с него снята… Но он опять не смог найти нужных слов, как не нашёл их, разговаривая с Леной. И Даниэль не знал — какой силой теперь можно заставить Ольгу вернуться к Лауру, какое чудо спасёт их семью от развала…