Загадочный Лес ч.6 Излом

Лаур не помнил, как дошёл до дома. Сознание его было словно выключено, он помнил только одно: её слова. «Я не хочу больше тебя видеть». Он стоял посреди комнаты и закрывал лицо ладонями. Да, Ольга права. И никакими словами, никакими поступками нельзя исправить то, что он сделал. Лаур вспомнил мысли, которые пришли ему в голову в тот момент, когда Альберт в третий раз заставил его читать Свиток. И возненавидел себя. Сейчас ему хотелось самому себе свернуть шею… Он подумал об этом с безразличием. А ведь и правда. Чего проще — крюк на потолке и верёвка. Шею в петлю — и всё останется позади. Бывший Старший оторвал руки от лица. Он должен был выбрать карэ, а не Покаянный Свиток. И попросить Небо о том, чтобы отдать концы под кнутами палачей. А почему он выбрал Свиток, а не карэ? Испугался? Отнюдь нет. После карэ ему пришлось бы ещё несколько дней отлёживаться в башне, пока не заживут раны… а он хотел как можно скорей увидеть Ольгу. Ну вот и увиделись. Лаур в изнеможении опустился на стул. Можно ещё перерезать вены. Как он не подумал, что не сможет больше смотреть ей в глаза?! Или всё-таки петлю на шею? Бедная, бедная, бедная девочка. Всю жизнь он ей исковеркал. Она долго терпела. Но он сделал всё, чтобы чаша её терпения переполнилась. Слёзы заволокли ему глаза. Когда на его глазах в последний раз были слёзы? Наверное, тогда, когда не стало его отца. И он остался один. И Ольга тоже останется одна. Как это страшно! У него есть только Ольга. И у неё никого нет, кроме него. Что он исправит своей смертью? Получит от неё прощение? Или вернёт жизнь ребёнку, которого погубил? Ничего, ничего не изменится. Не надо обманываться, Лаур. То, о чём ты помышляешь — на самом деле трусость. Ты хочешь убежать от своей совести, от ответственности, от обвиняющих глаз Ольги, от позорных воспоминаний. Как много… как невыносимо много он должен был сказать ей. Всё, чего не говорил все эти годы. Ему казалось, что Ольга и так его понимает. А она вовсе не обязана была его понимать… Лаур достал из ящика стола бумагу, ручку и придвинул к себе стул. Он не знал, чем всё это закончится, но чувствовал в себе нестерпимое желание поговорить с женой, выплеснуть перед ней свою душу и сердце. И кому он сейчас мог поверить всё это, кроме как листу бумаги? …Он забыл о времени, обо всём. Он не замечал, что слёзы, капающие из глаз, размазывают чернила. Лаур спешил рассказать ей всё, и исписывал своим быстрым летящим почерком страницу за страницей. И, лишь закончив и выронив ручку из онемевших пальцев, он подумал, что Ольга, скорее всего, не станет читать это сумбурное, сумасшедшее письмо. Она разорвёт его и выбросит, не открывая… Лаур глухо застонал сквозь зубы и, ударив кулаками о стол, закрыл глаза и вцепился руками в волосы, абсолютно не зная — что ему теперь делать. Раздался стук в дверь. Хозяин словно очнулся. Ему никого не хотелось видеть… но он ещё не сунул шею в петлю и находился пока на этом свете. Бывший Старший поднялся, вышел в коридор и открыл. Освальд отступил назад, увидев слёзы на глазах у наставника. — Извини, — сказал он поспешно. — Я, пожалуй, не вовремя… Лаур отвёл взгляд. — Войди, Осс. Юноша заколебался, но всё-таки перешагнул через порог. Лаур провёл его в зал, подошёл к столу и взял своё письмо. Сложил его в четыре раза. И обернулся к ученику: — Освальд, мне нужна твоя помощь. — Конечно, Лаур. — Отдай это письмо Ольге. Наш разговор сегодня… не сложился, — сказал он устало. — Не беспокойся, учитель. Я всё сделаю, — заверил его юноша, забирая письмо. Лаур тяжело вздохнул. — Боюсь, Ольга не захочет его читать. — Она его прочитает.

* * *

Ольга повернула голову, уловив какое-то движение. В дверях стоял Освальд, но она не заметила, как он отворял дверь и входил. — Добрый вечер, — сказал сатир. — Здравствуй, Освальд, — она сначала немного удивилась, но потом ощутила раздражение, догадавшись, что парня прислал Лаур. — Ты что-то хотел мне сказать? Или передать? — В общем-то, да, — кивнул юноша. — Я хочу тебе пожелать скорейшего выздоровления… И у меня для тебя письмо. — За пожелание спасибо, — сухо поблагодарила его девушка. — А от кого письмо, можно полюбопытствовать? — Ну, — Освальд неторопливо подошёл к её кровати. — Если я скажу, что оно — моё, ты, конечно, уличишь меня во лжи. И будешь права, потому что я не столь талантлив, чтобы исписать семь страниц. — Я, кажется, знаю одного такого талантливого, — бесстрастно заметила девушка. — Поэтому знаешь, как поступи с этим литературным шедевром? Там сзади тебя стоит корзина для мусора. Будь так добр, отправь это письмо прямо туда. — Вот сюда? — уточнил юноша, указывая на корзину. — Да-да, именно туда, — кивнула Ольга. — Хорошо, — Освальд бросил письмо в корзину. Потом снова повернулся к девушке и доверительно, чуть извиняющимся тоном, сказал: — Ольга, мне было неудобно приходить к тебе с пустыми руками. Поэтому, когда я выходил сегодня из вашего дома — я кое-что взял оттуда, пока Лаур стоял ко мне спиной… — он сунул руку во внутренний карман своей накидки и извлёк оттуда какой-то свёрток. Положил его на тумбочку. — Что это? — спросила Ольга. — Ну, поглядишь. А мне пора идти… Письмо я вроде бы доставил. — Как раз в нужное место, — хмыкнув, подтвердила она. — Тогда — до свидания? — мягко улыбнувшись, Освальд вышел из палаты. Ольга некоторое время недоумевающе смотрела ему вслед. Что за странный парень! Потом перевела взгляд на оставленный им свёрток. Села в постели и, пожав плечами, взяла его с тумбочки. Развернула бумагу. Перед ней была стопка перевязанных тесёмкой блокнотов. Ничего знакомого они ей не напоминали. Продолжая недоумевать, девушка развязала тесёмку. Взяла первый блокнот и открыла… Её бросило в жар. Там был её портрет карандашом. Она наивно смотрит вдаль, о чём-то задумавшись… Ожгло её потрясающее сходство. Точно схваченное выражение глаз, линия бровей, губ… Ольга перевернула страницу. Снова её портрет! И на третьей странице, и на четвёртой, и на пятой… Сердце девушки гулко подпрыгнуло, и она растерянно разворошила лежащие перед ней блокноты. Восемь штук. О Небо! Неужели все они полны одними её портретами?! Откуда всё это взялось? Неужто… неужто они нарисованы рукой Лаура? Не может быть. Она ни разу в жизни не видела в его руке карандаш. Ольга вернулась к первому блокноту. Перелистала его весь. Потом следующий. И следующий… На каждой странице было её лицо. И поясные портреты. Вот она улыбается. Вот безудержно хохочет над чем-то. Поднесла руки к голове. Хмурится. Расчёсывает волосы. Полуобернувшись, лукаво смотрит из-за плеча. А вот надулась, как капризный ребёнок. Десятки и сотни портретов. Лёгкие наброски в несколько линий и длительные, тщательно законченные — со светом, и тенью, и бликами… Годы фриалов. В конце блокнотов стояли даты, и не могло больше возникнуть двух мнений — кто всё это рисовал и когда. Вначале она ещё только удивлялась, всё больше и больше, потом что-то сжало её горло, и густой туман заволок глаза. Ничем другим существование этих блокнотов объяснить было нельзя, кроме как огромной любовью к ней… Любовью, в которую она уже почти перестала верить. О которой Лаур не говорил ей так давно. Ольга вспомнила об Освальде и похожее на ревность чувство укололо её. Выходит, он знал об этих блокнотах? Значит, ученику Лаур их показал, а ей нет? Освальд… Он же принёс письмо. А она велела ему выбросить это письмо в корзину для мусора. Может быть, всё-таки стоит его прочитать? Девушка свесила ноги с кровати, но ещё несколько минут сомневалась в своём желании. Наконец решилась и встав, подошла к корзине. Кроме письма, в ней ничего не было. Ольга наклонилась и достала несколько плотно исписанных сложенных вместе вчетверо листов. Вернулась на кровать. Протянула руку и засветила лампу… «Что же мы с тобой наделали, родная моя девочка? Как всё это могло случиться с нами? Мне представляется, что я попал в какой-то кошмарный сон и никак не могу проснуться. Я пытаюсь разобраться в том, что произошло, но у меня не получается. Да и нужно ли это сейчас? Кому? Зачем? Олька! Оленёнок мой! Любимая моя, ненаглядная. Я безумно тебя люблю, всегда любил и всегда буду любить. Эта любовь так сильна, что мне становится страшно. Ведь если бы это чувство не было таким безумным, наверное, ничего бы не случилось. Ты всегда была рядом со мной, я привык к этому, как к должному. Увы! Слишком мало я говорил тебе о своей любви, мне казалось, что это само собой разумеется. Я не думал тогда, что у вас, женщин, совсем другая психология, а ведь должен был знать, что вы мыслите любовь совсем иначе, чем мы, мужчины. Вас каждодневно нужно убеждать в этом заново… Милый мой Оленёнок, поверь — я был счастлив с тобой каждую секунду. Порой какие-то недоразумения омрачали это счастье, но они были, как редкие облака на безмятежно-синем небе. Когда я получил ту злополучную записку — разум точно помутился во мне. Ты не представляешь — что я испытал. Это было, как смерть. Такое потрясение и боль… и во мне что-то сломалось. Я не понимал, как смогу жить дальше… Я не поверил тебе, когда ты открыла мне правду. Какие проклятия мне призвать теперь на себя за то, что я погубил нас обоих? Как имя той нечисти, что вселилась в меня и руководила моими действиями и помыслами? Оля! Оленька, Оленёнок, моё сердце рвётся сейчас на куски! Я ничего не вижу, и только воспоминания терзают меня. Ничего уже не изменишь. Ничего и никогда, я это понимаю, но какое же это страшное слово — «никогда!..» Она уже не могла читать дальше. Она видела боль, которая рвалась из каждой строчки; из каждой строчки, размытой его покаянными слезами. Но Ольга всё-таки нашла в себе силы дочитать его. Девушка долго сидела, глядя в потолок и дожидаясь, пока высохнут щёки. «В самом деле, что мы все натворили?» — спросила она сама себя и ужаснулась. Как всё это было чудовищно и нелепо! И что им делать дальше? Ненависти не осталось в её сердце после этого письма, да и как можно продолжать жить, ненавидя самого родного и близкого тебе человека? «Мы отомстили друг другу, — как-то необыкновенно тихо подумала она. — Альберт отомстил Лауру, заставив его читать Покаянный Свиток, я отомстила ему, изменив с Даниэлем… А Небо наказало нас обоих, отняв ребёнка». Она отложила письмо. В том, что у них так долго не было детей, Лаур оказался невиновен. Проблемы были у неё. Как объяснил ей врач — из-за особенностей строения её внутренних органов… какое же право она имеет теперь обвинять мужа? Ольга погладила рукой стопку блокнотов. В сотый раз она ошиблась в Лауре. Да, увы, он почти не говорил ей о любви, и она уже почти усомнилась в ней. Но эти блокноты, эти сотни рисунков и пламенное письмо всё перевернули. Расплавили её окаменевшее сердце. И сейчас ей так хотелось кое-чём расспросить Освальда… — Ольга, — вдруг, как по волшебству, услышала она его голос. Девушка подняла голову. Сатир действительно стоял в дверях её палаты. — Извини, пожалуйста, — он приложил руку к сердцу. — Меня и впускать уже не хотели: отбой у вас скоро, но я пообещал, что только на несколько минут… — Зайди, Освальд, — пригласила его Ольга. Юноша приблизился к ней. — Я где-то обронил свой брелок, — объяснил он. — И подумал: может быть, здесь я его забыл? Ольга взглянула на тумбочку. Действительно, керамический брелок, изображающий какую-то смешную рожицу, лежал там, но она по рассеянности даже не заметила. — Возьми, — девушка подала ему брелок. Освальд скользнул взглядом по открытому письму в её руках, по разворошённым блокнотам, но ничего не сказал. Поблагодарил и взял брелок (не признаваться же Ольге, что он оставил его специально?) — Подожди, пожалуйста, — попросила его девушка. — Я хотела спросить у тебя кое-что… Да ты присядь. — Спрашивай, — пожал плечами сатир, садясь на стул возле её кровати. Ольга была смущена, что он заметил письмо в её руках. Кашлянув от неловкости, она всё-таки спросила: — Освальд, а эти блокноты… Когда Лаур показал тебе их? — Показал? Ну что ты, — юноша коротко улыбнулся. — Ничего он мне не показывал. Я увидел один из них чисто случайно. Как-то ещё во фриале мы занимались с Лауром на открытом воздухе. Ему понадобилось что-то уточнить в той статье закона, которую мы изучали, и он попросил меня принести из его комнаты Свод Законов. Я вошёл к нему, взял Свод… и случайно бросил взгляд на кровать. На покрывале лежал какой-то блокнот, и в него был заложен карандаш… Каюсь, Ольга, я перевернул несколько страниц… и положил его на место. Лауру я ничего не сказал, — он поглядел ей в глаза. — Сегодня, когда я уходил от него с письмом в руках, мне попалась на глаза стопка этих блокнотов в открытом ящике стола. Сверху лежал как раз тот, что я видел во фриале, из чего я и догадался — какие это блокноты… Лаур не заметил, как я их взял. — Ты не представляешь, Освальд, как я тебе благодарна за это… Пожалуйста, попроси его зайти ко мне завтра…

* * *

Но с самого раннего утра к ней зашёл не Лаур, а Нелли. Бросилась к подруге на шею, обнимая, целуя и причитая одновременно. — Олька! Как же я по тебе соскучилась! Я давно хотела зайти, но у меня Евочка болела сильно, простудилась где-то… Лена хотела прийти со мной, но я сказала ей, что сначала сама зайду, узнаю, как ты здесь… — Нелли, — тихо и твёрдо сказала Ольга. — Подожди. Мне нужно сказать тебе одну вещь. — Какую? — Нелли серьёзно поглядела на неё. — Если это связано с тем — как ты оказалась здесь… То я всё уже знаю. — Знаешь?.. Что ты знаешь? — оторопела Ольга. — Всё. Мне Альберт рассказал несколько дней назад. О тебе, о Голубой заводи, о Лауре… — Да? И… что теперь? — слова застревали у неё в горле. Нелли вздохнула и погладила подругу по голове. — Я всё поняла, Ольга. Я не сержусь на тебя, честно. Да и как можно — после того, что с тобой случилось? Альберт тоже просил у меня прощения… целовал мне руки, клялся, что больше никогда не будет изменять. Мы с ним помирились. — Ты его простила? А меня, Нелли? Меня ты простишь? — губы у Ольга дрожали. — А ты? — тихо спросила Нелли. — Ты хочешь, чтобы я тебя простила. А простишь ли ты своего мужа? Он тоже многое перенёс. Если ты его извинишь, тогда я тоже обещаю всё забыть. — Да… — голос её прервался. — Я уже простила его.