Part 1: Despedida
1 января 2022 г., 23:32
— Думаю, это будет хорошее шоу, — говорит Джастин, прижимая телефон к плечу и обшаривая холодильник в поисках чего-нибудь более многообещающего, чем китайская еда трехдневной давности.
— Отлично. Я почти уверен, что смогу прилететь вовремя.
— Да, надеюсь, на этот раз у тебя получится, — Джастин не хотел, чтобы сказанное прозвучало как обвинение, но простое утверждение было искажено предательской ноткой в голосе.
— Да, — шепот Брайана грустный и принимающий, и это немного злит Джастина. Он хочет большего, чем односложные предложения. Прежде чем он успевает придумать, что сказать, Брайан уже заканчивает телефонный разговор. — Ну что ж, скоро увидимся.
— Ага. Пока, Брайан, — Джастин сбрасывает звонок и смотрит на телефон в своей руке, пока его окружает холодный воздух холодильника. Он сглатывает и закрывает металлическую дверцу, ничего не вынимая.
Что-то ломалось в промежутках между их словами. В их неловком молчании; в том, что осталось невысказанным.
Часть его души хочет продолжать анализировать их неуклюжий разговор, часть хочет остановиться и обдумать каждый слог и интонацию. Но другая его часть напоминает ему, что у него нет возможности вести себя как глупый влюбленный подросток; он должен встать в пять утра следующего дня и позаботиться о каждой детали предстоящей выставки. Джастин всегда умел отгородиться от того, о чем не хочет думать, поэтому он вытесняет Брайана и их разваливающиеся отношения из своих мыслей, и направляется в комнату, в свою холодную постель.
***
Джастин просыпается, как только раздается сигнал будильника, в пять часов. Он сопротивляется желанию разбить эту проклятую штуку об стену; он действительно не может продолжать тратить деньги на замену будильника. С покорным вздохом он поднимается с кровати и идет в душ. От теплой воды, бьющей по телу, его тревожность растет с каждой секундой, и, в конце концов, он вспоминает прошлую ночь. Телефонный разговор с Брайаном. Он не уверен, когда это началось, когда телефонные звонки стали натянутыми, а визиты — болезненными напоминаниями о том, чего у него больше нет. Джастин живет в Нью-Йорке уже три года. Он не может сказать, хорошо это или плохо, был ли он счастлив или нет. Он был слишком занят и слишком решителен, чтобы позволить себе остановиться и подумать о счастье, обещаниях и мягких теплых словах вроде «дом», «всегда» и «только время». В Нью-Йорке нет места для мягкости, особенно для начинающего художника. Выйдя из душа, он быстро одевается и выходит за дверь, прежде чем его соседка по комнате, Изабелла, успевает проснуться. У Джастина слишком много дел этим утром, и, помня об этом, он решает перестать думать о прошлой ночи, о Брайане и расстоянии. — Джастин, дорогой, ты опоздал! — восклицает Анна, его агент, как только он приходит в галерею. — Тебе нужно начинать все расставлять, другие художники уже здесь, — Джастин познакомился с ней случайно, во время одного из своих многочисленных визитов в галереи со слайдами и портфолио. Она увидела его работы, и она ему понравилась, потому что была первым человеком в Нью-Йорке, который, казалось, понимал картины Джастина. Во время встречи за обедом на следующий день Анна сказала ему, что у него есть настоящий потенциал, сказала, что он может стать большим — если будет готов пойти на жертвы. Конечно, в те времена Джастин думал, что жертвовать — значит прилично одеваться и любезничать с меценатами, может быть, болтаться по городу в течение двух лет или около того. Теперь он знает лучше. Жертвовать — значит оставить все, абсолютно все, что ты когда-либо хотел или любил, сохранив только свое искусство. Анна все еще говорит; говорит по телефону, с владельцем галереи, с Джастином, делая бешеные жесты руками. Джастин просто кивает и направляется в ту сторону, куда она указывает, где, как он видит, собрались еще три человека, занятые расстановкой своих работ. Ему чертовски повезло, что он попал на эту выставку. «Рэндс» — небольшая галерея, но ее иногда посещают влиятельные люди, и их выставка «Молодые художники» всегда продается. У Джастина шесть работ; три из них он написал, когда только приехал в Нью-Йорк, картины, которые он никогда не хотел показывать или продавать, поэтому он никогда не предлагал их галереям, где выставлялись одна-две картины. Это большие, чертовски огромные холсты, которые он смог сделать, практически сидя на корточках на пустом складе рядом со своим домом. В конце концов, его поймали, поэтому остальные три работы гораздо меньше, и, если быть до конца честным с самим собой, не так хороши, не так сильны. — Эй, парень, как дела? Я Дэн, — подходит к нему один из других художников, одаривая небольшой улыбкой. Он ниже Джастина ростом, со слегка сальными черными волосами и козлиной бородкой. Джастин чувствует легкое отвращение к нему, недоумевая, почему, пока не понимает — этот парень напоминает ему Итана. Джастин понимает, что нет необходимости обращаться с Дэном невежливо, вряд ли он идиот-скрипач, хотя скорее художник, поэтому дарит ему ответную вежливую улыбку и пожимает руку. — Привет, я Джастин. — Значит, эти шесть твои? — спрашивает Дэн, указывая на стену, возле которой лежат работы Джастина, ожидающие его указаний, чтобы быть повешенными. — Да. Ты ведь сделал скульптуры, верно? — спрашивает Джастин, глядя в центр галереи, где, как он думает, по словам Анны, будет находиться работа Дэна Смита. — Да, действительно, — Дэн снова улыбается, делает шаг ближе, и Джастин понимает, что это неуклюжая попытка приударить за ним. Он сопротивляется желанию закатить глаза, но делает шаг назад. — Слушай, мне действительно нужно начинать, поговорим позже, хорошо? Улыбка Дэна исчезает, но он соглашается с мягким: «Конечно, конечно». Джастин возвращается к своим картинам, мысленно прикидывая, как именно их нужно расставить.***
Спустя несколько часов Джастин наконец-то заканчивает. Он благодарит владельца галереи, говорит ему, что увидится с ним на открытии на следующий вечер, и убегает, прежде чем Дэн сможет снова подойти к нему. Он медленно идет к кафе, в котором встречается с друзьями, хотя уже опаздывает. Поздний полдень перетекает в ранний вечер, и долгожданный ветерок дает всем пешеходам передышку от летнего солнца. Джастин смотрит на небо над собой. Он видит прямой облачный след, оставленный самолетом, который рассекает голубые небеса белым цветом так же точно, как скальпель рассекает красную линию на хрупкой коже. Через некоторое время след теряет свою четкость и ясность, облачная линия расходится и исчезает. Ему страшно осознавать, что его жизнь в Нью-Йорке похожа на это. Когда он только приехал сюда, у него был четкий путь и цель; он знал, что ему нужно делать, чтобы достичь желаемого, и когда он добьется успеха, он вернется домой. Но по пути все стало расплывчатым. Его путь рассеивался, как дым, цели становились одновременно и легче, и труднее. Теперь он не знает, в каком направлении идти. — Джастин! Джастин опускает взгляд и видит, как Дэйв и Изабелла машут ему, сидя за одним из столиков у входа в кафе. — Привет, ребята, — приветствует он их с улыбкой, присаживаясь на пустой стул у стола. — Ну, как все прошло? — нетерпеливо спрашивает Изабелла. Она была подругой Дафны, первой и единственной знакомой Джастина, когда он только приехал в Нью-Йорк. Он должен был остановиться у нее только на время, но они оба очень понравились друг другу и решили попробовать жить вместе. Изабелла — секретарша и бывшая актриса, и она напоминает Джастину Дафну: она никогда не осуждает, только слушает и придумывает странные планы. — Надеюсь, все прошло достаточно хорошо, раз ты выглядишь как дерьмо, — вмешивается Дэйв, внимательно оглядывая Джастина с ног до головы. — Дэйв! — восклицает Изабелла, ударив локтем в бок друга. — Что? — Дэйв демонстративно потирает торс, но не раскаивается. — Он и правда выглядит ужасно, — он смотрит на Джастина с насмешливой серьезностью. — Ты выглядишь ужасно. Джастин фыркнул. Дейв редко бывает неправдивым. Он писатель, и его аргумент заключается в том, что он слишком сильно приукрашивает правду, когда пишет, поэтому он должен быть честным, когда говорит. — Я знаю, знаю, — наконец отвечает Джастин. — Я вчера поздно лег спать, проснулся очень рано. И в промежутке между подготовкой всех деталей и избеганием этого парня, который… — Приставал к тебе, но у него были не те волосы, или глаза, или улыбка, или тело, поэтому тебе пришлось уйти, — перебивает Изабелла, закатывая глаза от предсказуемости Джастина. — Он был жирным! — защищается Джастин. — И еще у него очень плохо получается заигрывать с парнями. Дэйв смеется, но звук почти болезненный. — Ах, невозможность того, чтобы парень когда-либо соответствовал стандартам Джастина Тейлора. Клянусь, я собираюсь написать об этом небольшой рассказ. Джастина спасает от ответа появление официантки, которая принимает его заказ. После ее ухода их разговор переходит на пустяки: от парня, которого Изабелла хочет взять с собой на открытие галереи, до того, стоит ли Дэйву написать лимерик в честь этого события. Всегда немного неловко, когда влюбленность Дэйва в Джастина становится более очевидной, чем обычно. Джастин не знает, почему не хочет встречаться с Дейвом — парень умный, добрый, у него пронзительные голубые глаза, безумные, вьющиеся черные волосы, и он невероятно талантливый писатель, Джастин знает, что скоро он станет известным. Но Джастин не чувствует к нему ничего, кроме дружбы. Дэйв понимает, но иногда оступается. — Так, эй, мой друг Остин хотел спросить, не хочешь ли ты пойти с ним на свидание? — спрашивает Изабелла, прерывая путешествие Джастина по переулкам воспоминаний. — Остин в смысле «хочу стать следующим Бобом Фоссом Остином»? — гримасничает Джастин. Дэвид фыркает, как будто он уже знает, что Остин — это еще одна цифра в списке «Сбит Джастином Тейлором», но Изабелла не сдается. — Я знаю, что он немного… гм, восторжен, но ты ему действительно нравишься, Джас, он говорит, что ты, типа, идеальный парень для него. Джастин делает глоток своего двойного эспрессо, прежде чем ответить. — Иззи, во-первых? Он не «восторженный», он в одном шаге от того, чтобы быть диагностированным маньяком, а во-вторых, я не идеальный парень. Джастин ненавидит это, то, как люди смотрят на него, время от времени. Потенциальные трахи, потенциальные агенты, потенциальные покупатели. Сначала они видят молодого блондина, горячую задницу, милую улыбку. Они приятно удивляются, когда обнаруживают, что этот блондин не просто симпатичное лицо, но и острый ум, смекалка и талант. Джастин все еще не может не раздражаться, что они ведут себя удивленно. Для парней, с которыми он знакомится, он означает множество галочек в списке «Мистер Правильный». Он сделал это однажды, когда ему было четырнадцать. Написал список требований к «правильному мистеру» и почти сразу же спустил его в унитаз, беспокоясь, что отец может найти его, и смущаясь, что ведет себя так, как Дафна. Он до сих пор помнит несколько пунктов, которые написал, обычные вещи, такие как «красивый», «умный», «заботливый»; глупые вещи, такие как «водит красный Ягуар», «имеет пожизненный запас шоколадного печенья миссис Филдс» — у Джастина была фаза печенья. Он вспоминает этот список с нежностью и легким раздражением. Теперь он знает, что именно не внесенное в список застает тебя врасплох; именно не внесенное в список оказывается всем. И он, и Брайан это хорошо знают; ни один из них не планировал другого. Да, Джастин кажется чертовски идеальным на первый взгляд, и это иногда выводит его из себя. Потому что, как и все остальные в этом гребаном мире, он не идеален. — А как насчет Брайана? — тихо спрашивает Дэйв. Джастин закрывает глаза, сглатывает. Изабелла и Дэйв знают о Брайане, они встречались с ним, однажды. Изабелла сказала, что он самый красивый мужчина, которого она когда-либо встречала, а Дэйв после этого перестал пытаться завоевать Джастина. Но они не знают всего. Они и не могли, никто, кроме Брайана и Джастина, не знает всего, а иногда даже они оба понятия не имеют. — Я никогда не был идеальным парнем для Брайана. Я всегда был тем, кто нарушал все его правила, — наконец отвечает Джастин. Дэйв хмурится, а Изабелла подталкивает к нему свой шоколадный торт. Джастин пытается улыбнуться, но он не может избавиться от ощущения, что его душат призраки всего, чем он был, всего, что он оставил позади. Это происходит всякий раз, когда он вспоминает Брайана, или Дафну, или свою маму. Всякий раз, когда он вспоминает Питтсбург. Ему нравилось, что когда он впервые приехал в Нью-Йорк, у него все было с чистого листа. Но теперь, теперь он чувствует тяжесть необходимости объясняться, когда у него дрожит рука, когда он вздрагивает при виде красного пятна на белом материале, когда он угрюмый засранец. Он жаждет быть известным. Потому что под его спокойной поверхностью скрывается такая монументальная хрень, такая полная трещин, недостатков и иррациональных страхов. Он полон эгоизма, этой странной тьмы, которую он каким-то образом чувствует, притаившись на краях своего подсознания. Он жаждет того ощущения, которое у него было, — что его любят не вопреки всем этим пятнам на солнце, а вместе с ними. Без вопросов, без пьедесталов. — Эй, ты не можешь сегодня размышлять, Джас. Завтра твой важный день, и мы собираемся, блядь, отпраздновать его, ясно? — говорит ему Изабелла, похлопывая его по плечу. — Да, чувак, я уже купил пиво и чипсы, — добавляет Дэйв. Джастин качает головой и смеется. Возможно, они никогда не узнают всех его секретов, но они все равно любят его. И он любит их. — Ладно, ладно. Где состоится эта ночь разврата? — Н-да! — Дэйв смотрит на него как на сумасшедшего. — Я думал, ты гений, мальчик с красками. У тебя и Иззи, я же не могу устроить вечеринку у своей двоюродной тети.***
Изабелла спит в своей комнате, Дэйв занял кровать Джастина. Остальные друзья уже давно ушли, и сейчас чертовски поздно, или чертовски рано, в зависимости от того, как посмотреть. Джастин не мог уснуть, даже несмотря на навалившуюся усталость, от которой он не может избавиться. Он прижимается лбом к окну и вздыхает. Он видит, как светлеет небо, знает, что где-то за серыми зданиями, сталью и бетоном, взошло солнце. Но восходов не предвидится, ни для него, ни в этой квартире, ни в этом городе. Восходы солнца — это причудливые, романтические вещи, клишированные символы нового начала и новой жизни, а также всевозможные яркие вещи. Джастин не чувствует себя сияющим или новым, и все, что делает яркий свет, это делает разбитые части его жизни более рельефными; ему кажется, что он видит их, сверкающих в жестоком слабом солнечном свете. Он думает о восходах солнца в лофте Брайана — о чистом ярком свете, заливающем комнату, делающем деревянный пол золотистым, а кожу Брайана сияющей. Он не раз наблюдал за восходом солнца вместе с Брайаном, в ночи, переходящие в дни, когда кошмары, или трах, или и то, и другое не давали им спать. Почему-то Джастин никогда не считал эти восходы романтическими, скорее, это было одно из самых естественных явлений, которые он когда-либо знал. Почему-то Джастин никогда не считал эти рассветы романтическими, а скорее, одной из самых естественных вещей, которые он когда-либо знал. Антиклиматическое начало этого нового дня заставляет его думать обо всех предыдущих, о трех годах дней и ночей, накапливающихся в безнадежности. Джастин всегда слышал больше, чем говорил Брайан, многое понимал по тому, как напрягались его плечи, как сжималась челюсть, как тень эмоций проходила через его глаза. За эти пять лет были моменты, когда Джастин забывал, как произносится «Кинни», когда слышал скрипичную музыку вместо того, чтобы обращать внимание на руки и поцелуи, или когда Голливуд мешал, но так или иначе, с преследованием или взрывами, ему всегда удавалось вспомнить. Однако расстояние… это расстояние. У Джастина всегда было хорошее воображение, но никакие фантазии не могут помочь ему заполнить пробелы между ворчанием Брайана и односложными словами. Нью-Йорк измотал его, и он просто слишком устал — ему нужна легкость, а единственное, что когда-либо было легко между ними, требует гораздо меньше миль, и никакой одежды. Телефонные звонки, какими бы они ни были, не помогают, а каждый визит — лишь еще один способ довести притупляющуюся боль до резкого облегчения. У них никогда не было достаточно времени, чтобы полностью восстановить отношения, но и того времени, что они получили, было достаточно, чтобы Джастин почувствовал, как разлука снова разрывает его на части. Он больше не может этого делать. Не сможет.***
— Твои работы выглядят потрясающе, Джас, — говорит ему Изабелла, крепко обнимая. Джастин обнимает ее сильнее, потому что ему нужно отвлечься от разочарования. Брайана здесь нет. Брайан не приехал. — Он еще может успеть, — шепчет Изабелла. Джастин разрывает объятия и ничего не говорит. Брайан все еще может прийти, да. Но это не имеет значения, потому что он все равно пропустил открытие, речь, презентацию Джастина и его работ. Дэйв подходит к ним осторожно, как будто боится, что Джастин может взорваться. Джастин задается вопросом, как именно он выглядит, если Дейв, как никто другой, чувствует страх. — Итак, ты, великий художник. Судя по этим красным меткам, я бы сказал, что эта ночь пользуется несомненным успехом, — с энтузиазмом говорит Дэйв, обнимая его за плечи и жестом показывая на марки, свидетельствующие о том, что все работы Джастина проданы. Успех. Да, это был успех. Его агент в восторге, менеджер галереи уже говорит о новой выставке, только он и Дэн Смит, хиты сегодняшнего вечера. Джастин должен быть в экстазе, это одна из вех его карьеры, его жизни. Однако все, что он чувствует — это разочарование, одиночество и смирение. Его телефон жужжит в кармане. Джастин не берет трубку.***
— Ага. Пока, Брайан. Брайан закрывает глаза, слушает звуковой сигнал отключенного звонка. Если бы он был из тех, кто думает дерьмовыми метафорами, он бы сказал, что именно так он себя чувствует, это саундтрек к его жизни в эти дни. Отключено. Он знает, что Джастину нужно больше слов, он знает, что, какими бы они ни были, он в секунде от того, чтобы взорваться. Но прошло три года, три года, в течение которых он слушал, видел и представлял, как Джастин взрослеет и отдаляется, и слова ничего не могут сделать против неизбежности времени. Дело не только в нем. Пять лет, а Брайан и Джастин так и не научились разговаривать настоящими словами. Их разговоры всегда были наполнены проникновенными взглядами, прикосновениями, сексом. Простым и абсолютным знанием. Знанием, которое затерялось в милях между ними.***
Дни Брайана всегда были рутиной. С самого детства, когда все было по принципу «проснуться, избежать Джека, пойти в школу, на тренировку по футболу, пойти к Новотны, избежать Джека и повторить все сначала». В двадцать лет любой шаг в рутине прерывался «трахом». Последние пять лет его привычная рутина больше, чем он когда-либо хотел признать, вращалась вокруг Джастина. На сегодняшний день распорядок дня Брайана заставил бы младшею версию смеяться до упаду или покончить с собой. Брайан просыпается, идет на работу, обедает с Теодором, разговаривает с Гасом по веб-камере, иногда ужинает с Майклом и профессором, или даже с Дженнифер и Молли. Он может выпить пару кружек пива с Эмметом и Тедом в «Вуди», а в «Вавилон» ходит больше для того, чтобы проведать менеджера, чем для того, чтобы посмотреть на происходящее. Он, конечно, трахается, но, учитывая, что он переосмыслил значение распущенности, сейчас он почти безбрачен. Он хотел бы сказать почему, хотел бы иметь вескую причину, чтобы надрать задницу этой причине и вернуться к тому, кем он был, чтобы перестать чувствовать себя не в своей тарелке. Линдси и Дебби говорят, что это любовь, Дзен Бен и Майки говорят, что это взросление. Брайан говорит, что это гребаное дерьмо, вот что это такое, потому что Джастин лишил его чертовой брони, преследуя и упрямствуя, убивая его добротой и правдой, и теперь Брайан не может вернуться назад. Джастин раздел его догола и ушел. Поэтому Брайан должен научиться делать это, быть этим, потому что оказалось, что он больше не может быть тем, кем был раньше. Он пытался; он потерпел неудачу. — Привет, Брай, — радостно приветствует его Теодор, одновременно протягивая тройной латте из «Старбакс» за углом. Теперь он знает, как вести себя со львом. — Доброе утро, Теодор. Как дела в империи? — Брайан быстро идет в свой кабинет, слушая с нескрываемой гордостью, как Тед рассказывает о событиях в «Киннетик», «Вавилоне» и нескольких других инвестициях, которые Брайан сделал за последние три года, в основном на Либерти-авеню. — Итак, как ты можешь судить, дела в империи идут более чем хорошо. Можешь отправляться в Нью-Йорк через несколько часов и ни о чем не беспокоиться, — с улыбкой заканчивает Тед и берет одно из зеленых яблок Брайана. Брайан поднимает бровь. Тед краснеет и молча предлагает ему откусить. Брайан закатывает глаза и отмахивается от него. — Брайан, у нас проблема, — их яблочное противостояние прерывается звуком быстро щелкающих каблуков и появлением Синтии. — Очень большая проблема, — серьезно говорит она. Брайан ждет, пока она продолжит, пытаясь игнорировать тонущее чувство в животе. — Актриса, которую мы наняли для «Айконик Оптикс»? Ее только что поймали за кокаином вместе с братом. — Ну, приятно знать, что она семейная девушка, — гримасничает Брайан. — Ее брату четырнадцать, Брайан, — Синтия протягивает ему распечатанную новость. Брайан быстро читает, а когда заканчивает, поднимает глаза и встречается взглядом с Тедом и Синтией. — Нам нужно действовать быстро. Очень, блядь, быстро. Позовите адвоката, позовите художественный отдел, и позовите Симмонса, он работает над этим проектом. Синтия кивает и сразу же уходит. Тед медлит, прежде чем последовать за ней. — Брай, а как насчет Нью-Йорка? Брайан смотрит вниз. — Я успею на более поздний рейс. Я успею, — когда он остается один в своем кабинете, он снова смотрит на лист бумаги, смотрит на фотографию изможденной актрисы и ее младшего брата. Он рвет ее на мелкие клочки и надеется, что, вопреки надежде, ему удастся быстро разобраться с этой неразберихой.***
Брайан знает, что облажался. Он знает, что неважно, что он наконец-то здесь, наконец-то видит работы Джастина. Неважно, что он позвонил в галерею неделю назад и один из самых больших холстов — его, неважно, что у него есть оправдание. Джастин так и не взял трубку вчера вечером, когда Брайан снова и снова звонил ему из «Киннетик». Брайан опоздал в Нью-Йорк на один день, на один гребаный день. И один гребаный день станет причиной всего. Он выходит из галереи и идет к квартире Джастина, чувствуя, как город проникает в его поры. Он позволяет себе немного поностальгировать, подумать, что этот город мог бы быть его. Но это не так, он принадлежит Джастину, потому что Брайан остался в Питтсбурге, сначала потому, что потерял работу, а потом потому, что сам так решил. Он не говорит себе, что это был хороший выбор, что оно того стоило, не дает себе фиговых заверений. Это то, что есть. Когда он подходит к зданию Джастина, ему требуется секунда, чтобы собраться, он должен быть готов принять все, что произойдет. Кто-то выходит, и Брайан заходит внутрь, пока дверь не закрылась. Он поднимается по четырем лестничным пролетам и останавливается перед дверью Джастина. Пора взглянуть в лицо судьбе. Он звонит в дверь. Джастин открывает дверь, и за долю секунды Брайан понимает, что парень уставший, злой и голодный. Очень плохая комбинация, когда речь идет о мистере Тейлоре. — Брайан. Что ты здесь делаешь? — Я же сказал, что приеду, разве нет? — говорит Брайан, приподняв бровь. Джастин явно не впечатлен. Он просто возвращается в квартиру. Брайан следует за ним и закрывает за собой дверь. Тишина — живая, дышащая вещь между ними; Брайан чувствует, как она захватывает квартиру, душит его невысказанными обвинениями, ядовитым дымом разочарования. — Джастин… — Что? — Джастин оборачивается к нему с суровым лицом. — Что случилось на этот раз? — «Киннетик». Актриса одной из наших кампаний попалась на том, что давала кокаин своему четырнадцатилетнему брату, — это законное оправдание; это правда, это разумно. Но у них уже нет разумных отговорок, они их уже не используют, потому что оба чертовски устали. — «Киннетик» всегда на первом месте, да? Это империя Брайана Кинни, это его гордость и радость — он не может допустить, чтобы она выглядела плохо, ни на секунду. Ни на один день. Не ради моей выставки, — слова Джастина наполнены гневом, его лицо раскраснелось, а тело напряглось, но его глаза что-то спрашивают у Брайана. Брайан видит, как отчаянно Джастин просит, умоляет, даже если сам этого не осознает. Джастин просит Брайана вести себя как придурок, вести себя так, как он всегда себя ведет. Поэтому Брайан подчиняется. Делает это для Джастина и для себя. — Знаешь что? Нахуй. Это. Дерьмо, — каждое слово тщательно выверено, брови подняты, рот искривлен от презрения. — Мне это не нужно, Джастин. Я с этим покончил. В глазах Джастина больше нет отчаянной мольбы. Они сужаются от гнева, но если присмотреться, а Брайан всегда присматривается, то можно увидеть странное и безнадежное облегчение. Теперь они на знакомой территории, Джастин знает, что будет дальше, он знает, как действовать. Брайану нужно перевести это на новый уровень. Он поворачивается, достает сигарету. Прикурив ее, он хватает куртку и направляется к двери. — Да, иди. Уходи. Уезжай, блядь, чтобы трахнуть какого-то незнакомца в клубе. Уходи, чтобы напиться и накуриться, уходи, потому что ты никогда не знаешь, как, блядь, остаться, Брайан, — голос Джастина язвителен, и это чертовски больно. Но, опять же, Брайан не упускает скрытую ноту почти отчаяния. Он не оглядывается, он не может. Но он уходит. Он уходит из квартиры Джастина, из его дома, из его жизни. Из его жизни, потому что теперь Брайан понимает, что им обоим слишком больно, чтобы держаться. Еще больнее отпускать, но он должен это сделать. Глаза Джастина умоляли его об этом. Пожалуйста, сыграй роль мудака, которым Брайан уже разучился быть, чтобы у Джастина появился повод для праведного гнева и полного разрыва. Чтобы они перестали разрываться от каждого «Привет», за которым следовало слишком быстрое «До скорого». Чтобы прекратились неловкие молчания и пустота. Они пытались сохранить отношения, находясь в разных мирах. Но оказалось, что дело не только во времени, но и в расстоянии, друзьях, открытиях и счетах. О нарушенных обещаниях, о несделанных визитах. Они разделены миром, и сейчас эта разлука слишком велика, чтобы ее преодолеть.***
Как только Брайан входит в лофт, он быстро направляется в спальню, к прикроватной тумбочке. Он с силой открывает ящик и достает маленькую бархатную черную коробочку. Маленькая коробочка, которая пролежала там три года, ожидая, как и он. Это всего лишь время. Его руки дрожат, и шкатулка, кажется, дрожит только потому, что дрожит все его существо. Глубоко вздохнув, он открывает ее, и два платиновых кольца тускло блестят, отражая уличный свет, проникающий через окна. Брайан отказывается поддаться первому порыву: вытащить их, провести пальцами по меньшему. Он закрывает коробку и идет на кухню; останавливается перед мусорным ведром, заносит над ним руку. Сделай это. Выбрось их. Выбрось его. Брайан закрывает глаза, переводя дыхание. Он не может. Он качает головой с поражением, с усталым признанием. Он не смог сделать этого восемь лет назад, не смог отказать сияющему мальчишке, танцующему между двумя простыми смертными. Он не может сделать этого и сейчас. Даже если мальчишка ушел, даже если он никогда не вернется, Брайан не может выбросить его из головы и из своего сердца. Маленький паршивец позаботился об этом.
