Из глубины

      Один из ноябрьских дней догорал на узкой полоске горизонта. Тот, кто живёт рядом с морем, наверняка сказал бы, что этот четверг умирал красиво. Жителям окраин оставалось довольствоваться малым — янтарным пожарищем уходящего дня на своих окнах и полосками медового света на стенах квартиры.       По зеленоватым обоям с золотистыми завитками стекал на пол солнечный луч. Полчаса назад свет падал на книжный шкаф, под завязку набитый книгами и папками с листами бумаги. Острые, изогнутые, точно разбойничья сабля, символы арабицы влюблёнными змеями сплетались на жёлтых корешках учебников. Ничем, кроме уроков арабского, Салим Осман не мог зарабатывать на жизнь в Лондоне. Однако это было лучшее, что могла предложить Англия бывшему члену республиканской гвардии Саддама Хусейна.       В будни Осман работал в языковой школе, а по выходным занимался каллиграфией, проверкой контрольных работ и иногда давал уроки неуспевающим студентам. Режим «школа-дом» более чем устраивал Салима, даже больше, он был счастлив этой стабильности, появившейся в его жизни после Ирака. У него было всё, о чём бы мог мечтать человек в его возрасте — любимая работа, дом, сын, который делает успехи в учёбе, и близкий друг.       Иногда к Османам прилетал из штатов Джейсон Колчек. Обычно он навещал Англию к Рождеству или в середине лета, но в этот раз его приезд стал неожиданностью. Две недели назад Джейсон решил немного схитрить и вместо обычного письма, которое он отправлял раз в месяц, американец связался с Зейном по электронной почте. Колчек был немногословен: в одном предложении говорилось, что Джейсона направляют по работе в Англию, в другом — об этом не должен знать Салим вплоть до самого дня его прилёта в Лондон. Повиновавшись идее сюрприза, Осман-младший согласился связать себя этой тайной. В первые дни Зейна буквально разрывало от осознания своего участия в маленьком заговоре с не меньшим авантюристом «дядей Джейсоном», и он едва не проболтался, но вскоре парня затянула будничная рутина, и ему уже было не до этого.       Для заговорщиков две недели пролетели незаметно, а для Салима, который ничего не подозревал, они показались нескончаемой мукой.       Поднимаясь на третий этаж, Осман касался рукой перила. После долгого рабочего дня и толкучки в электричке ему хотелось побыстрее прийти домой и сесть в мягкое кресло, посмотреть что-нибудь из вечернего эфира и уснуть перед телевизором, а затем проснуться от звона ключей Зейна в коридоре. В последние дни иракец стал сильно уставать, физических и моральных сил едва хватало на занятия и студентов, которые начали активно приходить к нему на экзамены и пересдачи. Салим никогда не повышал голос и не раздражался, если студент показывал устойчивую неготовность. Он считал и придерживался мысли, что если ученик чего-то не понимает, то это вина преподавателя. Но сегодня Осман сломал карандаш, когда принимал пересдачу у очевидного бездельника, уверенно пропускавшего занятия на протяжении всего семестра, а в преподавательской у него и вовсе сдали нервы. Поэтому Салим возвращался домой разбитым.       Всему виной Джейсон, от которого мужчина уже давно не получал писем. Толстый конверт или почтовая открытка с каким-нибудь видом на американский городок давали ему сил и заряжали эмоциями. Но стабильная пустота в почтовом ящике его напрягала. Он жил на письмах из Америки от приезда до приезда Колчека.       Остановившись на лестничной площадке, мужчина сунул руку в карман на портфеле и стал искать ключи. Нашёл не сразу, пальцы натыкались то на пропуск, то на какие-то бумажки, то на подушечки жвачки, которые каким-то образом вывалились из пачки. — Проклятье… — тихо выругался Салим и согнул ногу в колене, поставил на неё портфель и взялся вытаскивать из кармана всё, что в нём было.       Прежде чем Осман нащупал брелок в виде армейского жетона, он ободрался об зубчатый край упаковки с презервативом, который лежал у него невесть с каких времён. Такая неожиданная находка в своём же портфеле немного озадачила его, но потом мужчина вспомнил, откуда она взялась. Это было этим летом. Летом, проведённым в Истборне. Тогда многое не получилось и… остаток отпуска Салим провёл в одиночестве. — Неужели, — выдохнул он, достав ключи.       Мятые визитки, распотрошённая пачка жвачки с двумя подушечками, бейджик на верёвке и прочий карманный хлам вернулись на место. Застегнув портфель, Салим подошёл к входной двери и сунул желтоватый ключ в замочную скважину, тут его взгляд зацепился за коврик. Сдвинут. Осман повернулся и оглядел лестничную площадку, предполагая, что коврик стащила с места уборщица, но нет, судя по куску грязи на лестнице, который лежал со вторника, полы не мыли. На Зейна он не думал, потому что все дни сын был в Лондоне и домой не приезжал.       Нервно дёрнув плечом, мужчина воткнул ключ и попытался провернуть замок, но тот не поддался. Иракец занервничал. Волнение обдало жаром его внутренности. Он представил все наихудшие варианты событий, начиная с того, что сам забыл закрыть квартиру, когда уходил, вернее улетал на работу, заканчивая ограблением со взломом. Но после недолгого промедления Салим со злостью выдернул ключи, нажал на ручку и открыл дверь. Его мышцы налились свинцом. Он был готов к чему угодно. — Привет, пап! — в прихожей стоял Зейн.       Салим посмотрел на парня так, будто увидел приведение, ― широко раскрытыми глазами. Неизвестно, что бы его больше испугало: встреча с грабителем или собственный сын, который сегодня утром рассказывал по телефону об университетском мероприятии и невозможности приехать домой на выходные.       Зейн заговорщицки улыбался, точно пустынная лисица, стащившая у мясника бараньи потроха. От этой улыбки у Салима как-то неприятно сделалось на душе. Отцовское сердце чувствовало подвох. — Ты же говорил, что… — Планы изменились, ты не рад? — улыбка на лице парня угасла.       Эти слова обезоружили мужчину. Конечно, он рад, но не знает, как показать это правильно. Он устал и испытал за одно мгновение столько эмоций, сколько не испытывал, когда ему дали разрешение покинуть Ирак. Нет, тогда Осман был так счастлив, что чуть не забыл у девушки на ресепшене паспорт. Сейчас было другое.       Мягко приподняв уголки губ, Салим посмотрел на сына и зашёл в прихожую, поставил портфель на тумбу и начал расстёгивать пальто. — Так что там с мероприятием случилось? — стягивая с плеч верхнюю одежду, спросил Осман. — Да, так, ничего особенного, — уклончиво ответил Зейн. — Давай помогу снять пальто.       Мужчина согласился.       Пока Зейн вешал пальто на крючок, Салим разулся и не глядя сунул обувь на подставку, однако не вышло — его место было занято чьими-то ботинками. Новые, высокие, почти армейские берцы, но только рыжие и из замши. — У нас гости? — не поднимаясь, спросил Осман. — Типа того.       Мечты об отдыхе лопнули, как мыльный пузырь, наткнувшийся на ветку. Иракец не нашёл, что сказать. Сначала сын звонит и говорит, что у него снова не получится приехать, а потом приезжает и до кучи кого-то приводит в дом без его ведома. — Почему ты не позвонил? — в голосе Османа блеснуло железо. — Телефон сел.       Соврал. Салим знал, как звучит ложь Зейна — быстро, настолько, что окончания слов съедаются или застревают где-то между зубами и губами. Отлично, и его мальчик туда же! Видимо, все молодые люди его возраста, то есть студенты, считают Салима дурачком, которого можно обвести вокруг пальца.       Ничего не сказав, Осман снял шарф и, пройдя мимо Зейна, щёлкнул выключателем и зашёл в ванную. Но и тут его поджидали странности — мыльница, вернее вода в ней. Где-то он уже такое видел. Вздохнув, мужчина вылил воду из мыльницы и, намыливая руки раскисшим мылом, посмотрелся в зеркало. Сегодня он выглядел паршиво, впрочем, немудрено после таких-то эмоциональных качелей, поэтому Салим решил умыться, надеясь, что это как-то спасёт ситуацию.       В тот момент, когда иракец наполнил ладони водой и прислонил их к лицу, его осенило — так мыл руки Джейсон, после него всегда оставалась вода в мыльнице. От этой мысли его сердце сильно забилось, причём так, что у него зажгло в груди. Осман кашлянул и ещё раз плеснул водой на лицо, а затем выключил воду и вытерся.       Снова Колчек, снова он о нём взялся думать. Если раньше мужчина ещё мог как-то договориться со своими чувствами, уговорить их так часто не бередить рану, то сейчас нет — эмоции взяли верх над разумом. Однако Салим ещё надеялся взять себя в руки, но уставший мозг капитулировал, вывесив позорный белый флаг. Кто бы мог подумать, что его доведёт вода в мыльнице?       Он схватился дрожащими руками за края раковины и опустил голову. Тяжело. Эмоции сдавливали горло. Почему именно сегодня и именно сейчас все его переживания решили вырваться наружу, да ещё с и такой болью? Болью тупой, агрессивной, рвущей, точно удар когтистой лапы химеры. Его спасение, что почти любую рану можно залечить, главное, иметь под рукой нужное лекарство. Но если, грубо говоря, дырку в теле можно залатать бинтами, повязками или заживляющей мазью, то что делать с порванными волокнами, из которого соткан орган под названием душа? Чем спаять, нарастить или какой по-хитрому выгнутой иглой сшивать тонкие материи? Такие повреждения, говорят, тоже лечат: кто-то алкоголем, кто-то травой или пулей в лоб. Ни один из этих методов Салим не признавал, он считал их бесполезными. Харамный спирт делает из человека бесчувственное вместилище для горячительного, с наркотиками та же история. Свинец — на любителя. С оружием он распрощался ещё в Ираке и дал себе слово, что больше никогда не прикоснётся к тому, что приносит смерть и страдания всему человечеству. В его новой жизни нет места выстрелам, грохоту батареи, который всё ещё преследует страшным призраком во снах. Так что ему поможет? Что облегчит страдания?       Человек.       Человеку нужен человек, чтобы врачевать душу.       Чайник на кухне затягивал истерику, выплёвывая через отверстие в свистке лишнюю воду. Зейн опять налил всклень.       Услышав ускоренные шаги, вернее топот (сын всегда наступал на пятки), Салим вновь включил воду, умылся, а затем сорвал с крючка полотенце и прислонил к лицу. Его мягкость напомнила ему кое о чём. Неожиданно подкравшееся прошлое возбудило импульс, который заставил кожу покрыться мурашками, вздрогнуть и ощутить призрачную тяжесть на плечах. Его руки вспомнили, как коснулись и ощутили текстуру натянувшегося на спине джемпера, как тогда металась в мышцах сила, желая стиснуть сильнее и рассказать о том, что стыдно для людей в его возрасте. Осман не помнит точно, как оказался в объятиях Колчека. Бывает же такое! Такой момент, а мозги, получившие лошадиную дозу серотонина, не запомнили. Кажется, это случилось в прошлые рождественские каникулы. Они смотрели какое-то телешоу и Джейсон решил рассказать об одном случае на работе: кто-то из его коллег решил разыграть младшего менеджера, нацепив ему на спину наклейку с шутливой надписью. И на вопрос Салима: «Как они умудрились наклеить листок ему на спину?», американец ответил: «А Генри, это мой сменщик, взял его и обнял, вот как». И Колчек, действительно, отодвинулся от спинки дивана и сгрёб Салима в охапку.       Он часто возвращался к этому воспоминанию перед сном, мысленно перебирал каждую секунду, находя в ней своё наслаждение и очарование. Вспоминал и надеялся, что это повторится — как бы случайно, по-дружески при радостной встрече или при грустном расставании. — Пап? — А? Чего? — прокашлявшись, другим голосом отозвался мужчина. — Всё в порядке?       Правда, а в порядке ли? Сынок, у твоего отца уже давно не всё в порядке и навряд ли что-то изменится. Впрочем, «в полном порядке» бывают только сумасшедшие. — Да. — Ты идёшь?       Повесив уверенным движением полотенце, Салим толкнул дверь и вышел в коридор. В глазах Зейна маячили бесята, а губы подрагивали из-за подавляемой улыбки. — Зейн, что случилось, почему ты улыбаешься?       Парень ещё больше просиял, щипком схватил отца за рукав рубахи и потянул в сторону гостиной, сказав: «Пойдём». Осман повиновался.       Пока сын вёл его по коридору, Салим ни о чём не думал — на него нашла та форма безучастности, которая бывает после эмоциональной бури. Он был опустошён. Сердцем пуст. Желудком пуст. Пусты были и его глаза, когда мужчина переступил порог гостиной.       На круглом ковре приятного елового цвета стоял диван — на нём, потрясывая от волнения коленками, сидел Колчек. Он слышал разговоры и шаги в коридоре, поэтому уже смотрел в дверной проём так, чтобы обязательно встретиться взглядом с Османом. И когда это случилось, Джейсон должен был выпалить какую-нибудь, по его мнению, крутую фразу, но запутался, перенервничав, и брякнул очень быстро: — А вот и он. Привет!       Салим молчал, тупо уставившись на него, точно на пустое место.       Каким же густым и большим должен быть куст, чтобы в нём спряталось столько роялей? То сын, то коврик, то занятое место на полке, то мыльница, а теперь и Колчек, за которым тянется вся эта вереница странностей. Вот она большая американская странность — сидит в гостиной и послушно ждёт, когда за ней придут.       Американец как-то глупо улыбнулся и шевельнулся на диване, намереваясь то ли встать, то ли просто поелозить на месте, чтобы замаскировать волнение. На самом деле ему хотелось скорее подойти к другу и ждал удобного момента или знака со стороны Османа, но тот, будто окаменел. — Эй, без кепки не узнал? — Джейсон в нетерпении вскочил с дивана. — Салим. — Почему ты не сообщил, что приедешь?       Колчек предпринял два шага по мягкому ковру и, понимая, что сюрприз состоялся, улыбнулся, быстро посмотрел на Зейна, а затем вновь на мужчину.       До Османа доходило туго, но в его тёмных глазах появились первые слабые, но не лишённые своего очарования, искры. Искры высекаемого сердцем счастья. Измученные черты его лица взялись смягчаться, кровь прилила к коже, придав ей приятную розоватость, которая бывает у детей. Он робко расцвёл. — Я сообщал, — деланно возмутился Джейсон. — И Зейн отлично справился со своей задачей. Как морпех! — Так значит, вы сговорились? — Да-да, папаша, не тормози! — американец хлопнул по плечу Османа. — Пошли на кухню, накормишь меня своей долмой, кабабами и люлями. Страшно есть хочется, а по правде сказать, жрать. А вообще я соскучился по твоему рису с овощами и надеюсь, что он прямо сейчас ждёт меня в холодильнике.       Салим расправил плечи и наконец-то изогнул губы в мягкой улыбке, глядя на друга, подаренного Иракской войной. Он ещё не ощутил всю полноту радости, которую может испытать человек, встретившись с тем, кто ему дорог. Всё это только впереди. Сейчас иракцу хотелось одного — лишь бы это не оказалось сном. А ещё ужинать.