Из глубины

      В кастрюле пыхтел рис. Салим открыл шкафчик, достал небольшую банку и что-то быстро высыпал в кастрюлю, помешал ложкой и накрыл крышкой. — Так насколько ты к нам?       Колчек, который что-то рассматривал под потолком, перевёл взгляд на друга и, проведя рукой по подбородку, улыбнулся. — Надолго, — коротко, ответил он.       Его глаза хитро блестели. Слишком хитро для Джейсона. Для Джейсона, который ничего не задумал. Интуиция подсказывала Салиму, что американец затеял игру, причём с его нервами.       Он мог только догадываться, что значит это «надолго» и насколько долго оно будет длиться. Месяц? Два? Полгода? Что вообще люди понимают под словом «надолго»? Что они думают перед тем, как сказать его? И почему Колчек приехал в ноябре? Смогут ли они встретить Рождество вместе?       Но с другой стороны, всё это — внезапный приезд, недосказанность и хитрость на грани наглости, может говорить о совершенно других намерениях. Не о тех, каких нафантазировал себе Салим. Необязательно о тех, из-за которых ему следует переживать и загоняться. В любом случае он скоро узнает для чего именно приехал американец. Нужно только набраться терпения и подождать. — Насколько же? — произнёс Зейн, подперев пёструю щёку кулаком. Рис на плите начал сильно кипеть, и Салим убавил газ. — Настолько, что вам захочется, чтобы я собрал свои манатки и свалил обратно в штаты. Зейн прыснул.       Осман стоял напротив Колчека, прижавшись к столешнице, скорее от бессилия, чем для удобства, смотрел на него и устало, и счастливо. Салима радовали его слова, любые, ему нравилось слушать его голос, и в целом иракцу было как-то безразлично, что говорил Джейсон. Главное, чтобы говорил.       Неизвестно, что думал в это же время Джейсон, но он продолжал улыбаться, чувствуя своё превосходство. Колчек держал интригу, ведь чувства Салима и Зейна у него были в кулаке, и он мог их то натягивать, то отпускать. Ему явно хотелось играть, и он играл, точно актёр на премьере — горячо и ловко. Играл словом, паузой, жестом. От него невозможно было отвести глаз. Если бы на небольшой кухне с одним окном, выходящим в багровый вечер, оказался театральный критик, он сказал: «Это прекрасно, как Сид».       — Это сейчас тебе смешно, посмотрим, что будет через пару месяцев.       Отвечая Зейну, Колчек упорно пытался поймать взгляд Османа, чтобы увидеть его реакцию, но он смотрел то на кастрюлю, то куда-то на пол между ступней американца и, кажется, не слушал.       На самом деле слушал, но не всё понимал. Его сейчас больше заботили рис на плите и чайничек с прокисшей заваркой в фарфоровом чреве, поэтому он взял его и слил остатки жидкости в раковину, а размокшие листы взялся доставать ложкой. — Через пару месяцев? — переспросил юноша.       Колчек угукнул. — Спорим, что нет? — Успокойся, малой. Я не буду спорить. — Чего это вдруг, дал заднюю? — Зейн, — не поворачиваясь, процедил Салим.       На кухне тут же повисло молчание — гудел только холодильник. Строгое отцовское слово действовало безотказно.       Молодой человек иногда перегибает палку и совершенно не следит за своим языком. У него было две проблемы — склонность что-нибудь стащить и язык без костей, если с первым Осман как-то справился, то со вторым — пока безуспешно.       Колчек поёрзал на стуле и сложил руки перед лицом, уткнулся в них носом, будто осекли не Зейна, а его. Пауза слишком затягивалась. — Такие дела, — почёсывая шею, на выдохе сказал Джейсон, чтобы как-то разрядить ситуацию. — Ладно, посмотрим.       Кто был адресатом этого «ладно, посмотрим»? С полной уверенностью можно сказать, что никто. Джейсон любил эти два слова и использовал их как заполнение своей речи. Тихонько шелестела газовым цветком конфорка. Где-то за стенкой бренчал телевизор — соседи. Кухню постепенно наполняли запахи риса и кардамона, который так нравился Колчеку. И он, услышав знакомую специю, вытянулся и, посмотрев на кастрюлю, спросил: — Кардамон? — А как же. На прошлой неделе купил, будто знал, что ты приедешь. — Правда?       Салим вдруг улыбнулся. «Правда?» прозвучало очень забавно. По-детски наивно. Так говорил Зейн, уточняя, правда ли они поедут на море, о котором тогдашний шестилетний ребёнок имел очень размытые представления. «Пап, ты правда, идёшь на войну?», — спросил Зейн, когда Салиму пришла повестка.       В голосе Колчека он услышал именно эти нечёткие представления о кардамоне, хотя знал о нём столько, сколько должен знать взрослый человек. Он снова играет, причём очень натурально. Осман даже сначала не поверил, что эти слова говорит бывший солдат. Откуда столько детскости в человеке, который побывал в Ираке? Почему ни пули, ни орудийные залпы не сшибли с него дурацких пластиковых очков с цветными стёклами? А были ли эти у него очки, когда они были там, в пещерах? Наверное, они лежали в надёжном месте. — Как ведут себя студентики? — Джейсон не хотел молчать.       Салим поставил чайник на рабочую поверхность возле раковины. — Сессия, этим всё и сказано. Бегают, как ошпаренные, нервы мотают и себе, и преподавателям. И имеют наглость приходить неготовыми. Я совершенно не понимаю, — он вновь открыл крышку, помешал рис ложкой, а потом постучал ней по краю кастрюли, сбрасывая налипшие зёрна, — на что они надеются? — Ты производишь впечатление добрячка, у которого можно выпросить хорошую оценку. Я бы тоже так сделал. — Серьёзно? — подал голос Зейн. — Я бы так не стал рисковать.       Юноша говорил со знанием дела. Салим действительно обладал какой-то сверхъестественной проницательностью, он будто умел проникать людям в голову и читать мысли их так же чётко и ясно, как если бы ему предложили открыть книгу и прочитать несколько предложений. Особенно хорошо ему удавалось распознавать обман, он реагировал на него, как поисковая собака на запрещённые вещества. Быстро и точно. — У меня бы прокатило, — самонадеянно ответил Джейсон. — С чего это вдруг? — Я знаю.       Пока за столом шёл спор об эфемерном экзамене по арабскому, Салим не поворачивался к ним лицом, а просто слушал и мыл фарфоровый чайничек. Ему и самому стало интересно, почему Колчек так уверен в том, что он бы сдал, придя к нему с пустой головой. Он начал размышлять и представлять эту совершенно невозможную ситуацию, собирая её из кусочков особо запомнившихся случаев.       Как-то раз студент вместо того, чтобы отвечать, решил поговорить о погоде и своей кошке, которая умеет предсказывать грозу. В другой раз он экзаменовал студента и, сам того не понимая, проболтал с ним на арабском полчаса. Потом он вспомнил ещё несколько странных эпизодов.       Пройдясь по галереи необычных сдач, он для себя обнаружил, что их не так много, как ему казалось. И всё же: сдал бы ему Джейсон или нет? Осман ещё немного подумал, а думать ему было тяжело, поскольку за его спиной опять о чём-то громко тараторили, и решил, что он бы, скорее всего, поставил. Из симпатии. Или попытался бы помочь ему ответить, «нащупав» у него хоть какие-то знания с помощью наводящих вопросов. Нет, Салим не знал, чтобы сделал. Он слишком хорошо знает Колчека. Ему как-то приходилось слышать, что хирурги никогда не оперируют своих близких и знакомых, так и Осман не взялся бы принимать экзамен у Джейсона. Примета дурная. — Не думаю, что в глазах студентов — я добрый, — вернулся к разговору Осман. — Я стараюсь быть нейтральным и объективным. Поэтому без шансов. — Да ладно тебе заливать, — с улыбкой в голосе произнёс американец.       Джейсон знал, что ответить. И он, и Салим понимали, что речь всё ещё шла о несуществующем экзамене по арабскому.       Осман ничего не ответил — только посмотрел ему в глаза тем взглядом, которым он призвал сейчас же закрыть эту тему. Он и так достаточно сегодня натерпелся. — Пап, когда рис? — Ещё пять минут.       До того момента, когда пахнущие кардамоном белые зёрна наполнил тарелки, прошло больше пяти минут. Зейн и Джейсон набросились на ужин, точно безумные. Последним за стол сел Салим, он возился с чаем, подбирая специи к настроению этого вечера. По его мнению, больше всего к нему подходили томный аромат бадьяна, густой — корицы и острота молотого имбиря. На самом деле он никогда не задумывался над тем, что класть в заварочный чайничек. Все ингредиенты попадали туда случайно, по зову сердца или, действительно, по настроению. Плохо, когда он не добавлял ничего, кроме чёрного чая из цельного листа. — Обалденно, ещё бы сюда запечённого барашка с томатами, — проговорил Колчек, — и я был бы на седьмом небе от счастья.       Не поднимая глаз, Осман набрал в ложку риса и отправил её в рот. Он был благодарен за похвалу, но не хотел этого показывать. Силы на исходе, поэтому хорошо бы их сберечь для удачного завершения вечера. Ведь ещё нужно будет найти в шкафу постельное бельё для Джейсона и разобрать диван. — И розмарином, — вставил Зейн. — Было бы классно. Сделаешь, пап? Как-нибудь.       Хорошая поправка: «как-нибудь». — Да, сделаю, может быть, в эти выходные, — бесцветно отозвался мужчина.       Ужин подошёл к концу, пришло время для чая. Имбирь в нём получился слишком ярким и перебил бадьян и корицу, их будто там не было вовсе. Каждый глоток, будто испытание огнём. Но Колчеку понравилось, что сразу вызвало подозрение у Салима, который не мог пить свой же чай. Зато он его приободрил, встряхнул. — О, Аллах, как остро. — Ты покраснел даже. — Могу себе представить, — ответил Осман и шмыгнул носом.       Американец поднялся и потянулся к пустым тарелкам, собирая их одна в одну. — Ладно, спасибо за ужин, — отозвался Колчек. — С барашком или без, он всё равно прекрасен.       Сделав ещё один глоток, мужчина повернулся и проследил за действиями своего друга, который по-хозяйски поставил все тарелки в раковину, подал полотенце Зейну и стал мыть их.       Когда все три тарелки были вымыты, вытерты и вернулись на своё место, Джейсон подошёл к табуретке и оседлал её. Именно оседлал, а не сел или плюхнулся на сидушку, как это обычно делают оторвы с хулиганскими замашками. Салим посмотрел на американца с осуждением. Он не понял, к чему был этот жест, от которого, честно говоря, разило пошлостью. Но зачем-то перед глазами Османа проскользнула неживая картинка — его друг взбирается ему на колени, как на этот табурет. Видение, длившееся не более секунды, вздыбило ему кожу на спине и затылке. Осман вздрогнул, переставил ноги под столом, а затем виновато втянул голову в плечи. Стыд обжигал сильнее имбирного чая. — Ты чего? — спросил Колчек. — Нет, ничего. Устал просто. Очень. — Видно. Так, диван в моём распоряжении, да?       Салим посмотрел ему в лицо и несмело кивнул. — Отлично. Там моё постельное бельё ещё живо?       Под «моим постельным бельём» понимался голубого цвета комплект с ромашками, с которым Джейсон приехал в первый раз и оставил, как он потом оправдывался, случайно. Также случайно бросают монетку в море. — Конечно, никто кроме тебя на нём не спит, — отозвался Салим, внезапно развеселившись. — Пойду достану тогда.       Встав, Осман задвинул табурет под стол, на ходу бросил сыну: «Иди разложи диван», и побрёл по коридору к себе в спальню. Это недолгое путешествие из одного конца квартиры в другой немного привело его в порядок, а постоянная прохлада его комнаты остудила голову. Салиму стало легче, не так, чтобы прямо хорошо и легко, но лучше. Спальня не могла похвастаться большой площадью, из-за двуспальной кровати было даже как-то тесновато, и чтобы подойти к шкафу, нужно было либо перелезать через неё, либо осторожно, касаясь стены, проходить в её изножье. На шкафу с двумя створками висело зеркало в полный рост, в котором отражался стол и стул. Когда Салим подошёл к нему, то встретился взглядом со своим двойником из иного мира, а потом как-то брезгливо взялся за ручку и отвёл отражение в сторону. Дверца с треском в петлях открылась — чёрные и бордовые галстуки вздрогнули на вешалке. На многочисленных полках лежали педантично сложенные шальвар-камизы, футболки, ниже этажом располагался тканевый лоток с носками, а в самом низу блестели чёрной кожей две пары остроносых ботинок и тут же стояли холеные мокасины из коричневой замши. Постельное бельё Салим хранил на самых верхних полках вместе с полотенцами, и чтобы до него добраться, мужчина взял стул.       Комплект Колчека он нашёл не сразу, сначала снял с полки несколько пледов, одно покрывало и даже ортопедическую подушку.       Из зала доносился скрип дивана, глухие удары босых пяток по полу и смех Зейна. У Салима проскользнула мысль о том, как бы диван не пал жертвой двух непосед, одной из которых перевалил четвёртый десяток.       Тем не менее ему так не удалось найти постельное бельё, он положил всё обратно, закрыл дверцу — зеркальный двойник бросил на Османа сосредоточенный взгляд. Куда он дел комплект с ромашками? Тогда мужчина посмотрел на комод. Должно быть, там. Салим снова прошёл вдоль стены, касаясь ладонями шершавых обоев, сел на кровать и открыл дверцу. Нет ромашек. Нигде. Ни на одной полке.       Осман ещё раз огляделся, почесал бровь, а потом снова, уже не обходя кровать, очутился возле шкафа, быстро открыл дверцу, где висели пиджаки, рубашки и брюки. С верхней полки на него глядели жёлтые глазки ромашек на голубом поле. Нашлись. Поднявшись на стул, он бережно подсунул руки под постельное бельё и, прижав к себе, точно святыню, спустился на пол. От ромашек пахло кондиционером.       Пока Салим был занят поисками, Джейсон и Зейн уже разложили диван и смотрели «Четвёртый канал». Ведущий с белыми крупными зубами и оранжевым лицом беседовал с каким-то актёром или певцом — Осман плохо разбирался как в кино, так и звёздах эстрады. — О, ты нашёл его, — проговорил Колчек, качнувшись вперёд, чтобы встать.       Салим кивнул. Почему-то его взгляд упал на чемодан американца, который стоял возле подлокотника дивана. — Ты распаковывал чемодан? Кое-что из вещей можешь повесить в моём шкафу, место найдётся. — О, да, — подхватил Джейсон. — У меня как раз костюм некуда пристроить.       Он спустился с дивана и обошёл его, нагнулся и взял что-то с пола. Это был портплед. Никогда ранее Колчек не приезжал с костюмом, в основном со свитерами или рубашками — в зависимости от сезона.       Джейсон посмотрел в глаза иракцу как бы спрашивая: «Мы идём?». Не сказав ни слова, Осман вышел из зала. Это был сигнал.