зверинец

мы жили распутной жизнью глупой молодёжи, выводили собственные стихи на заборах мятной краской из баллончика; мы искали ответы на ненужные вопросы, смотрели вдаль мутным взглядом, не замечая тени прямо под глазами; мы ломали друг другу кости, высасывали кровь, сплёвывали её на новые возможности (само собой, метафорично), и перед нашим «исходом» никогда не стояло слова «несчастный». возле нашего исхода никогда не было ничего, если подумать — отчаянная пустота, да и только. но это не мешало нам переходить за грани любого святотатства, рисовать густой подводкой перевёрнутые кресты под глазами, изучать тела друг друга и вылизывать дно тарелки с соками жизни, чтобы и капли не осталось. страха не было, была только безупречная линия подбородка максима, порочно-любовный взгляд артёма и бледноватая грудная клетка серёжи, из которой так и норовило выскочить сердце. спьяну он молил нас вытащить из-под рёбер это недоразумение, бьющееся со скоростью пули навылет. руки его постоянно были покрыты дрянной зловонной краской, но из нас четверых он оставался самым чистым. мы чувствовали золотую безнаказанность, мешая на языке вкус крови, чужой кожи и вина. не наблюдали часов, но не потому, что были счастливы: когда оттенки сливаются в дрожащий хаос перед глазами, трудно определить, день или ночь стоит за разбитым окном. наши руки тряслись, но упрямо поднимались на любую авантюру, только бы понять, прочувствовать, осознать в полнейшей мере. артём по праздникам спорил с дьяволом, серёжа издавал тихие стоны во сне, пытаясь, видимо, спастись от собственной жизни. однако кошмар не прекращался: звери с демонами и беспокойными образами никуда не девались, ведь ими были мы сами. во тьме бесконечной ночи мы не боялись забыть лик друг друга — каждый знал каждого совсем не в лицо. мы не дорожили зрением, потому что оно слишком упрощало всё материальное. мы вдогонку бежали за чувствами и ощущениями, а не за понятными картинками и светом. когда-то давно — кажется, в прошлой жизни под названием «детство» — родители строго приказывали нам не водиться с торчащими и недалёкими, но стоило этому маячку контроля рухнуть, довоспитывать нас пришлось самóй величественной судьбе. некогда бывший авторитетом «господь» опустился в наших слепых глазах достаточно, чтобы без опаски таскать в заброшенную церковь дорогой алкоголь и высвобождать зверинец, что тихо ждал своего часа внутри каждого из нас. и в отличие от нас с серёжей, максим и артём по-настоящему были золотой молодёжью. им, привыкшим к роскоши вседозволенности, всегда хотелось быть дальше от дома, дальше от слепящих глаза прикрас и фальшивых улыбок. они не знали, каков на вкус сухой серый хлеб, но обожали питаться блюдами, названия которых серёжа так и не научился произносить. да и не нужно было: всерьёз сытыми мы становились только тогда, когда вдоволь наслаждались своим состоянием алкогольного, наркотического и тысячи прочих опьянений. мы не получили образования, зато целиком и полностью знали, какими словами донести угольно-чёрный пепел выжженных надежд, застрявших в глотке. артём вторил, что он делит день рождения с коперником, что максим родился в один день с мэттью беллами и джоном лордом, а мы не разбирали, учёные это, филантропы или просто коллеги его богатого отца. он таскал самые скандальные и запрещённые романы из домашней библиотеки, чтобы вбить нам в голову слова, чтобы мы пали на колени перед сырыми эмоциями авторов. когда-то в этой церкви молились, когда-то давно ухаживали за громадной иконой христа на стене, но стоило со временем умереть каждому, кто когда-либо здесь отмывался от грехов, пришла половина из нас — артём и максим — выплёскивать ярость подальше от «дома». они не были гнилыми мерзавцами, не были жестокими негодяями, не были глупыми полудурками и уж точно не были никчёмной мелюзгой на плечах миллионеров. единственное, чем они были — это результатом нелюбви и родительской слепоты. она, выходит, передаётся по наследству. мы нашли их неожиданно, пока искали топливо для энергии. мы никогда не понимали, почему человек — такой могущественный и разумный — так легко смертен, поэтому вселили в себя хищников, готовых рвать и метать до конца дней своих, лишь бы не умереть голодной смертью. медведь, с которым я спал в обнимку в детстве, словно нашёлся внутри меня и негромко рычал, видимо, отгоняя от меня незваных гостей, пока я отсыпался. в этой разрухе выл от горечи и обиды волк внутри зайца и ухала сова артёма, так и не материализовавшаяся, чтобы забрать его школу чародейства. и только змей своим шипением не привлекал внимания — серёжа обычно не говорил много, заставлял всё внутреннее оставаться внутренним. ему не претило казаться заразным, всеми брошенным страшным мерзавцем, его кликали отщепенцем, когда он был лишь милой гадюкой с принципами. при виде нас, побитых сном на жёстких сидениях и голодных до человеческих эмоций, девушки зажимали ключи меж пальцев, как кастет, а дети пускались бежать. не то, чтобы мы были опасны для них, — в первую очередь, искушающий вред мы причиняли только самим себе и друг другу — просто в глазах благополучных людей наш вид представлялся совсем неблагополучным. артём, отличаясь от нас крайней заносчивостью, часто поддавался волнам своих суждений, подобно плоту, попавшему в шторм. он зажигался изнутри идеей вытащить каждого из нас из этого переполненного колодца с грехами, нервно мотал круги по алтарю, игнорируя глас в груди. «кем мы стали?», — увы, меня этот вопрос посетил гораздо позже, а к артёму наведывался с частотой дважды в месяц. он тайком водил нас к себе домой, едва ли не устраивая вечерний пир во время чумы, норовил вытянуть из жизни очевидных страдальцев, но безрезультатно: как бы он не старался, ближе к ночи мы чудом оказывались в родной церкви. взгляд вновь покрывался красочной пеленой, стоило лишь переступить порог. и я знал, что у сов не бывает стай. в «совином парламенте», которого, увы, существовать не могло, артём всегда был одиночкой. он брал меньше, чем отдавал, стремился жить не только сегодняшней ночью, двигался бесшумно, лишь в моменты особого возбуждения кричал громко, пронзительно — будь то споры, ругательства или кощунства похуже. и уходил он точно так — не издав ни звука, зато оставляя за собой стопку книг. а возвращался всегда до боли красивым. традиционно красивым. но красота его заключалась не в серебряных печатках и белоснежных рубашках — поистине красивым он был в нападении, черпая интеллект и безжалостность. его красоту нельзя увидеть — только прочувствовать, словив на себе мимолётный похотливый взгляд или растворившись под дождём стихов. промокал под ним обычно максим — во всех существующих смыслах. вдвоём они всегда на носочках тянулись к боли, для них не существовало ничего более дальнего, чем родные страдания. они ловили чувства противоречия и отвращения на воображаемые мышеловки, где приманкой были они сами. иногда им даже удавалось не оказаться в проворных лапах мерзостных сомнений, и такие дни считались у нас праздниками получше рождества и пасхи. совсем ещё молодые взгляды пусты и порочны. героиновый шик? скорее, акт насилия над жизненными принципами, который наверняка ещё окупится реваншем (и точно не в нашу пользу). в тот день, когда артём должен был вернуться, отошедший от очередного порыва остервенения, максим по привычке заливал шоколадные шарики купажированным виски. я помню его трезвый отрешённый взгляд, помню с каким звуком виски полился за края потресканной тарелки, помню полное отсутствие реакции. хотелось сказать: «типичный вторник», но я и понятия не имел, какой был день недели и что делало его совсем нетипичным. взгляд максима оказался вовсе не апатично-отрешённым, а смиренно-отчаянным, но у нас всех находились одни и те же причины для таких взглядов. в тот день появилась ещё одна. артём не вернулся. максим не волновался (или уже не волновался). наш любимый и растленный порочный круг оборвался, лишившись целой четверти, но в носу ещё стоял запах его кожи, всегда доступной и желанной. совы летают бесшумно, и, доверившись натуре внутри себя, артём и пискнуть не решился — после себя оставил только дырявый от горящих сигарет плед и стихи на стенах. максим делал вид, что говорит со мной, хотя я даже не давал знать, что слушаю. наблюдать за его болью ещё никогда не было так сложно. спокойное безумие вызывало страх даже во мне, хотя я всегда считал себя готовым принять всё что угодно с лёгким пренебрежением. до сих пор мне непонятно, с чего я взял, что раз я пережил эмоции, которые обыкновенные люди не испытывают, то смогу пережить и самые повседневные? — ты же не думал, что бывает полная безнаказанность? наша сумма — артём, его пожизненное наказание — невозможность стереть этот дотошный эпизод из жизни, — говорил максим с долгими паузами. — он хотел быть лучистым прохожим на рассвете, а потом колотить ногами морали и кусать за нос безнравственную эйфорию, лишь бы она никуда не ушла от него. разбитое сердце максима отчаянно стучало, тщетно пытаясь вновь собраться воедино. разбитое сердце билось на удивление ровно.