Сказка об украденном сердце

Если бы Венти спросили, кого он считает своим лучшим другом, тот не сомневаясь ответил бы, что луну. Именно она освещала его путь долгими тёплыми ночами, обнимала ласковым молочным светом его хрупкую фигуру, нежно улыбаясь с иссиня-чёрного небосвода. Она молчаливо выслушивала его сбивчивые рассказы, прокладывая дорожку к морю, пока Венти топтался у берега, пьяно пошатываясь и болтая бутылку с вином в руках. Она с любопытством рассматривала звёздные ракушки и глупые фотографии всё ещё надёжно спрятанные в нагрудном кармане его рубашки. И никому не говорила, что архонт хранит их как зеницу ока. Именно луна видела его слёзы и искреннюю радость, отчаяние и счастье, печаль и восторг. Она слушала его песни и никогда не прогоняла. Холодная и бледная, именно луна была самым близким другом Анемо архонта. Именно ей Венти готов был доверить все свои тайны. И именно она сейчас заботливо подставляла своё плечо в самую трудную минуту. — Представляешь, — бард горько ухмыляется, пошатывая бутылку с вином в руках, — этот старый педант был уверен, что я не равнодушен к Сяо и поэтому сбагрил его на меня, — пару раз стукается затылком о жёсткую кору дерева, — хотя теперь, я сам не совсем уверен, что он был не прав, — хмыкает себе под нос, поднося горлышко бутылки к губам. Делает пару глотков и блаженно улыбается: — Он вообще такой, — отчаянно всматриваясь в небо, — невыносимый, представляешь? Что ребёнок, что взрослый, абсолютно невыносимый. Мне наверное… — мнёт пальцами траву, задумчиво прикусывая губу. А в глазах отражаются звёзды и полная луна, внимательно выслушивающая откровения барда, — всегда хотелось ему помочь, да? Просто страшно было, что не получится, — ломает губы в измученной, вырванной из сердца улыбке. — А у меня взяло и получилось. Только жаль, что для этого ему пришлось стать маленьким. Прикрывает глаза, почти полностью стекая на холодную землю. Кора неприятно цепляется за плащ, будто пытаясь остановить его от безрассудства. — Моракс сказал, — спустя минуту молчания, он открывает глаза. В них почему-то стоят слёзы, — что в тот момент, когда готов был пожертвовать своей жизнью ради него, я заставил Сяо поверить в то, что он заслуживает жизни, и вытеснил тьму своим светом. Поэтому он и вернулся в свою обычную форму, — поворачивается на бок, подкладывая ладошку под щёку. Другой рукой достаёт из кармана ракушку, — а я так и не осмелился прийти к нему, представляешь? — рассматривает диковинку, задумчиво крутя её в подрагивающих пальцах. — Неделя прошла, а я так и не нашёл причины прийти и поговорить. Или попытаться всё изменить. Луна осуждающе освещает контуры звёздной ракушки, будто убеждая архонта просто прийти и попытаться исправить всё, что было между ними до того, как грубый и холодный якша стал ребёнком. Венти только хмыкает на такое предложение и морщится от холодных потоков ветра. Сказать больше нечего, а дома его не ждут. Остаётся только молча лежать на холодной земле и заниматься отвратительным самобичеванием. А ещё вслушиваться в шорохи листвы и не понимать, почему вокруг так восхитительно пахнет цветами Циньсинь. И почему сердце так колотится, будто кто-то опасный стоит за спиной и сверкает на него своими угрожающе-янтарными глазами. — Долго будешь там стоять? — Венти угрюмо хмыкает, приподнимаясь на локте. Хмурится, вглядываясь в тьму перед собой. — Или так и будешь караулить меня в тени, как сумасшедший сталкер? Сяо тут же появляется перед пьяно-аквамариновым взором. Молочный свет тоской ложится на острые скулы адепта, ласково очерчивает поджатые, будто от обиды, губы и бликами мерцает в уставших янтарных глазах. — Как ты меня заметил? — щурится, сжимая в руке копьё. Он, что, убивать его собрался? Если так, то Венти сам заботливо подставит шею. — У тебя есть мой окулус, — Венти прикусывает горькое «до сих пор» на кончике языка и морщится, — я почувствовал. Сяо моргает и склоняет голову к плечу. Держится на расстоянии, словно боится чего-то. Или кого-то. Возможно, себя. — Ясно, — выдыхает из себя слова вместе с остатками силы и крупицами здравого рассудка. — Даже не спросишь, откуда он у тебя? — Венти вскидывает голову, вглядываясь в измученное лицо адепта, пьяно растягивая губы в фальшивой улыбке. — Не спрошу, — качает головой якша и подходит ближе. Барбатос неуютно ёжится, вжимаясь спиной в дерево. Почему-то становится страшно неловко. — Зачем ты здесь? Если скажешь, что перепутал меня с заразившимся порчей хиличурлом, я не поверю, — бард хихикает в кулак, и его натянутый смех горечью оседает в лёгких Сяо. Тот тяжело вздыхает. — Возможно, ты не знал, — втыкает острие копья в землю, ковыряет землю под ногами, — но окулусы — это проводники чувств, — другой рукой достаёт из кармана маленький лазурный окулус и задумчиво вглядывается в его небесное сияние, — чем ближе человек, тем сильнее ты ощущаешь и его присутствие, и его эмоции, — молчит, напряжённо рассматривая нахмуренное лицо барда. — Это работает в обе стороны. У Венти замирает сердце. Замирает и падает прямо под острие нефритового коршуна. Сяо безжалостно его ковыряет. — О, так в тебе жалость взыграла, сочувствие, да? — смеётся, качая головой. — Ничего, что ты был в Ли Юэ и просто не мог почувствовать ничего через окулус? Думаешь, я куплюсь на такую глупую отмазку? — вскидывает одну бровь, метая не слова, а ножи. Сяо даже не защищается. — В этом-то и дело, Венти, — Барбатос вздрагивает, когда украденное им имя сбивчивым шёпотом срывается с губ якши. Кажется, он в первый раз называет его по имени… ну, будучи взрослым, — ты так сильно грустил, что я ощущал это даже в Ли Юэ. Архонт недолго молчит, расстроенно поджав губы. Неуклюже поднимается и на шатающихся ногах подходит к Сяо, протягивая ладонь. — Я его заберу и всё, — отклоняется назад, пошатнувшись. Адепт ловит его за предплечье притягивая ближе к себе, — дай сюда… — опирается подрагивающей ладонью на грудь Якши, тянется за окулусом. Сяо не придумывает ничего лучше, чем вытянуть руку вверх. — Ты пьян, — почему-то решает подметить. Смотрит на Венти сверху вниз непонятным взглядом. Барбатос замирает, широко распахнув глаза, нервно сжимает руки в кулаки, сминая пальцами ткань его одежды. А в аквамарине плещется столько всего, столько чувств. Взрываются фейерверками в груди, рассыпаются звёздной крошкой в глазах и оседают сбивчивыми вдохами на сухих, искусанных в кровь губах. А потом все перетекают в лазурный окулус, который Сяо так сильно сжал в своей руке, волной захлёстывают, переворачивают все внутренности, мешают мысли в голове. Сяо не хочет отдавать его Венти. Хочет понимать, что он чувствует и дальше. — Не настолько, чтобы не понимать, что происходит, — Венти мотает головой, будто сбрасывая с себя наваждение и недовольно фыркает. — Почему ты грустишь? — Якша не позволяет Барбатосу забрать окулус, как бы тот не тянулся и не прыгал. Смотрит любопытно, немного непонимающе и много тоскливо. — Почему ты пришёл? — моментально и умело переводит стрелки бард, устало морщась. — Что-то не припомню, чтобы тебя когда-либо заботили мои чувства, — сам не понимает, что несёт, отчего больно прикусывает язык, низко опустив голову. —Некоторые люди, — будто пробуя на вкус собственные слова, тянет Сяо, — очень нуждаются в спасении, знаешь? — и смотрит так выжидающе. А реакция не заставляет себя ждать. Барбатос испуганно вскидывает голову и отшатывается от адепта. Упирается спиной в дерево и судорожно выдыхает: — Ты всё помнишь? — скорее утверждает. Якша многозначительно молчит. — О, — Венти моргает, — вот как. Что ж, ясно, — неловко прокашливается, смущённо отвернув голову. А в груди всё взрывается от боли. Такой боли, что в глазах темнеет. Сяо взволнованно хмурится, шагая ближе. — Не, — Барбатос нервно вытягивает руку перед собой, — не подходи. — Почему? — Якша непонимающе склоняет голову к плечу, отзывая копьё. — Потому что, — Барбатос бегает глазами по земле, будто там начертаны ответы на мучившие его вопросы, — потому что… — А говорил, что ответишь на все мои вопросы, — Сяо качает головой, осторожно обхватывая пальцами запястье Венти, отводит в сторону, убирая все преграды. Подходит ближе. Бард готов слиться с деревом. — Если хочешь убить меня, — щурится, задыхаясь от обволакивающего его с ног до головы запаха цветов Циньсинь, — то давай без прелюдий. Ненавижу тянуть. — А тебе так не терпится умереть? — якша хмыкает, опираясь руками по обе стороны лица Барбатоса. — Я слишком стар для всего этого, — Венти усмехается, переводя взгляд с одной руки адепта на другую, — там неподалёку лагерь хиличурлов есть, можешь их к деревьям прижимать, а меня не нужно, — старается унять бешеное сердцебиение и вообще не понимает, что с ним происходит. Сначала он скучал по тёплым семейным дням с пугливым ребёнком, а сейчас кусает губы от напряжения из-за обжигающей близости с этим же, только повзрослевшим ребёнком. Какого чёрта? Бард судорожно выдыхает, отводя взгляд в сторону. — Прав был Альбедо, когда сказал, что ты несмешно шутишь, — задумчиво тянет Сяо, заглядывая в испуганные глаза Барбатоса. — У тебя просто нет чувства юмора, — возмущённо фыркает в ответ Венти, упираясь руками в грудь адепта, пытаясь оттолкнуть, — отойди от меня. — У меня много чего нет, — Сяо неопределённо качает головой, — и много чего никогда не было, до некоторого момента, — щурится, глядя в недоумевающий аквамариновый взгляд. — Если ты про окулус, — Барбатос устало растягивает губы в улыбке, закрывая лицо ладонью, — то попроси Чжун Ли, он даст тебе такой же, хоть миллион, — недовольно ёжится. — Не про окулус, — Сяо качает головой, поджимая губы. Ему неловко, и, слава архонтам, ночь скрывает его алеющие щёки. Почему с Венти так сложно? — Просто скажи, что ты сейчас от меня хочешь? — срывается бард, судорожно отталкивая адепта от себя. — Чтобы я перестал грустить? Можешь быть доволен, я перестал, теперь очень раздражён, — и смущён, но об этом Венти не скажет, — и окулус заберу свой, если ты позволишь, больше он тебя не потревожит. — Ты не раздражён, — Сяо дёргает уголком губ, Барбатос ошарашенно распахивает глаза. Он только что сделал… что? — А? — срывается нечто нервно-истеричное с губ. — Ты не раздражён, — упрямо повторяет Якша, заглядывая в бесконечно-аквамариновые глаза архонта. Бард давится вдохами, захлёбывается от негодования, но даже возразить не может. Бесит. — Почему из тебя всё клещами тащить нужно? — в итоге Венти устало опускает руки, будто сдаваясь. Коленки дрожат то ли от холода, то ли усталости, то ли от близости, то ли от всего вместе и одновременно. Он сам пока не понимает. Зато Сяо с его окулусом в руке, кажется, прекрасно понимает. — Я хочу, — Якша, не разрывая зрительный контакт, осторожно обхватывает ладонь барда. Венти вздрагивает всем телом, поражённо рассматривая их сцеплённые ладони. Что-то маленькое царапает её внутреннюю часть. Что-то… что? — Чтобы ты сдержал обещание, — адепт неловко отводит глаза, приближая своё лицо к застывшему барду, — мне холодно. — Что? — у Венти в голове туман. А окулус, зажатый между их ладонями непривычно жжёт. — Холодно, — повторяет Сяо, взглядом будто уговаривая не задавать лишних вопросов и всё понять самому. — А я тут при ч… — Барбатос замолкает, резко вскидывая голову вверх. Будто лавиной на него рушится неожиданная нежность, боль и тоска. Вьётся нефритовой лозой в душе, обнимает сердце, заставляя биться чаще, разгоняться до небывалой скорости. И в венах не кровь, а раскалённое золото, яркое, чистое, как и уставший взгляд адепта перед ним. Ноги подкашиваются от неожиданной слабости, и если бы не Якша, Венти точно бы рухнул на землю. И печаль вперемешку с виной сдавливают горло, мешают сделать нормальный вдох и слезами отражаются в янтарных и аквамариновых глазах. Венти даже не сразу понимает, что это всё не его. Что это все Сяо. Что это всё окулус. Поражённо ловит (не)равнодушный взгляд адепта и укрывает в сердце, радостно грея его тёплыми ладошками: — Ты… шутишь? Сяо медленно качает головой. Венти не верится. Но Якша так сильно сжимает его ладонь, не позволяя вырваться, а чувства так и бьют по нервной системе барда, что сомнений почти не остаётся. — Всё это, — адепт склоняет головой ближе к плечу Венти, — ты испытывал в последние дни, да? — опаляет горячим дыханием ухо, отчего архонт невольно вздрагивает. — Думал, что только один мучаешься? — продолжает напирать, сам поражаясь этой смелости, внезапно растёкшейся по венам. Приятно иногда поменяться местами и поиздеваться над тем, кто никогда не упускал шанса подшутить, — ты просто не понимал, — замолкает на секунду, подбирая слова, — что это не только твои эмоции, оттого и столь сильные, — рвано выдыхает, упираясь лбом в плечо Барбатоса, сильнее сжимает его ладонь в своей, — а прямой контакт с окулусом усиливает их ещё больше, — хмыкает себе под нос. Сам-то ведь только этим и занимался всю неделю. Из рук почти не выпускал, будто боялся, что тогда что-то важное ускользнёт от него. — Когда ты научился так много говорить? — рассеянно бормочет Венти, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Сяо поднимает голову, всматриваясь в лицо архонта возмущённо-обиженным взглядом. Скептически вскидывает одну бровь. Он тут в любви пытается признаться, а этот дурацкий бард кривляется… — Какого хиличурла вообще тут… — Венти ругается себе под нос, сталкиваясь с серьёзно-янтарными глазами адепта. Особенно расстраивает тот факт, что вино закончилось, а он уже окончательно протрезвел. Не каждый день ему так своеобразно в любви признаются. Хотя, зная Сяо, другого можно было и не ждать. Тот скорее сердце своё вырвет, ленточкой перевяжет и преподнесёт, приговаривая: «Смотри, как колотится. Это потому, что ты рядом», — чем скажет вслух обо всех своих чувствах. Именно с этими мыслями Венти плюет на всё и резко подаётся вперёд. Обнимает руками за шею, рвано-нервно выдыхая. Зарывается ледяными пальцами в сине-изумрудные волосы, осторожно ведёт носом по шее, выбивая лёгкую дрожь из невозмутимого адепта. Льнёт всем телом. И греется. Греет. Сяо неуверенно обнимает его в ответ. Склоняет голову ниже, утыкаясь лицом в тёмную макушку. Бере́т вместе с окулусом падают куда-то на землю, мешаются с пылью под ногами. Венти всё равно. — Ты обещал, что будешь рядом, — почему-то сдавленно шепчет Якша, сильнее стискивая пальцами плащ архонта. Навевает воспоминания… — Ты ничего не помнил, — нервно, сбивчиво шепчет куда-то шею Венти. Адепт вздрагивает от тёплого дыхания, коснувшегося прохладной кожи. Бегут мурашки. Сяо остаётся на месте. — Я соврал, — Якша взволнованно хмурится, ощущая, как напрягся бард, — испугался. Ты тогда чуть не… — прикусывает губу, — … погиб из-за меня. А ещё все эти воспоминания. Я… — устало выдыхает в макушку Венти, — не знал, что делать и злился на тебя, потому что думал, что ты врал и притворялся. — Я не… — Венти хмурится. — Ты не притворялся, — Сяо перебивает. — Моракс сказал, что я ошибаюсь, — замолкает, неловко улыбаясь, — и что я должен понять и принять то, что… — мнётся, стесняясь повторять ужасно неловкую фразу Чжун Ли, — ну, чувствую, — перефразирует. Барбатосу интересно, что же на самом деле такого сказал Моракс, — я… ты всегда мне нравился… наверное, — молчит, забивая лёгкие пьянящим запахом сесилий, — но мне было страшно. И сейчас страшно. — Ты мне тоже, — выдыхает Барбатос и, отстраняясь от адепта, передразнивает, забавно корча лицо, — наверное. Сяо расстроенно отворачивает голову. — И мне было страшно сближаться, потому что ты… — Венти кусает губы, подбирая слова, обхватывает его щёки ладонями, вынуждая посмотреть в полные нежности и ласки глаза, — нелюдимый и одинокий. Я боялся, что ты сбежишь, а мне потом будет больно. Сяо хмурится, вглядываясь в звёзды в глазах Барбатоса. Их хочется поймать и спрятать, чтобы никто их больше не видел. Как звёздные ракушки, что до сих пор лежат в нагрудном кармане рубашки Венти, положить под самое сердце, а лучше сразу в сердце и хранить, как самое настоящее сокровище. — Не сбегу, — медленно моргает, — даже если тебе в глаз попадёт осколок дьявольского зеркала, не сбегу, — сжимает руками плечи барда, — обещаю. Барбатос глупо моргает. — Почему ты плачешь? — Якша удивлённо смотрит на скатывающиеся по щекам слёзы. Осторожно вытирает их пальцами. — Тронут твоим обещанием до глубины души, — Венти хрипло смеётся, подставляя лицо под осторожно-нежные касания Сяо, — а тебе «Снежная королева» сильно запала в душу, да? — Мне понравилась… — адепт хмурится, вспоминая слово, — метафора с зеркалом и заледеневшим сердцем. Венти нежно улыбается. — Хватит плакать, — Якша немного паникует, нервно разглядывая счастливо-заплаканное лицо барда. У того мило краснеет нос и глаза влажно блестят. Выглядит так красиво, что у Сяо спирает дыхание. — Неплохая у нас ночь откровений получилась, — хмыкает Барбатос, неловко отворачивая голову, — я тоже буду рядом… всегда, — упирается лбом в ключицы Сяо, — обещаю. Даже если твоё сердце вновь заледенеет. — Снова станешь для меня Гердой? — Якша хмыкает, осторожно поглаживая Венти по голове. Будто тот растает или растворится в его руках. — Ну, — архонт поднимает голову, — если надо будет, конечно, стану, — смеётся, — но давай без сказок, их в моей жизни и так более, чем достаточно, — ласково улыбается, — я же бард. Яркие лучи восходящего солнца отражаются в глазах уставшего, но безумно счастливого Венти. Бликами скачут, переливаются в аквамарине, будто маленькие, заточенные внутрь драгоценного камня феи. У Сяо сердце болезненно ёкает от этой красоты. Будто этот глупый архонт самое драгоценное сокровище Тейвата, которое всегда было настолько близко, буквально под ногами. А адепт только-только решил посмотреть вниз, а не на сгущающуюся тьму впереди. — Сяо? — Барбатос взволнованно вглядывается в напряжённое лицо Якши. Ласково оглаживает щёки, будто лёгким ветром касается. А Якше становится страшно. Страшно, что это сокровище украдут. Заберут, заставят отдать насильно. И Сяо целует его. Венти что-то ласково шепчет в поцелуй, вплетая пальцы в непослушные локоны Якши. Улыбается, утопая в такой редкой и непривычной нежности. Барбатос будет ловить её ладошками и прятать там, где пустеет дыра от украденного сердца. Он всегда обвинял в краже Синьору. А наглым вором оказался Сяо. Венти совсем не против.