Сказка об украденном сердце

Робкие солнечные лучи едва пробиваются сквозь плотные занавески, слабо освещая бледную, будто безжизненную комнату. Большой шкаф из песчаного дерева, грозно возвышающийся в углу, луч света стыдливо пробегает по его дверке, искрясь бликами на позолоченной ручке, и юркает к простому чайному столику из бамбука с одним стулом около него, у хозяина не бывает гостей, второй ему ни к чему. Пробегается бледным светом по поверхности, невесомо касается половиц и несмело прыгает на простую, даже слишком простую, будто выцветшую за года, кровать. Скользит по покрывалу цвета песка смешанного с пылью, невесомо проносится над подушками и нагло ослепляет яркие янтарные глаза хозяина комнаты. Сяо раскидывает руки в стороны и безжизненно пялится в потолок. Тяжело вздыхает, прикрывая свои драгоценные глаза, пряча их от назойливого луча света. Они почему-то горят, но явно не от усталости. Ведь он выспался на несколько столетий вперёд, пока был с Венти. Опять Венти, чёрт, адепт обессиленно рычит, судорожно переворачиваясь на бок. Кровать скрипит под весом адепта, жалобно отзываясь на его грубовато-резкие движения. С силой трёт ладонью лицо, будто пытаясь выбить из головы все воспоминания и непонятные эмоции, так и копошащиеся в груди последнюю неделю. Удивлённо распахивает глаза, глупо пялясь на свою подрагивающую ладонь, влажную от скатывающихся по щекам слёз. Непонимающе моргает, касаясь лица кончиками пальцев, собирает непонятно откуда взявшиеся слёзы. Это правда его? Адепт морщится и трясёт головой, судорожно стирая влагу с щёк. Какого хиличурла с ним происходит вообще? Откуда эта слабость? Сяо садится на кровати и мутным взглядом окидывает комнату. С момента, как он стал взрослым, прошло всего ничего, и якше до сих пор непривычно ощущать эту странную лёгкость в теле, а не многовековую боль от его кармы. Венти действительно очистил его от тьмы. А Сяо даже не поблагодарил… Опять Венти. Адепт подрывается с кровати и размашистым шагом подходит к окну, распахивает его, судорожно глотая ртом свежий воздух. Может, Барбатос и правда его заколдовал? А теперь мстительно хихикает у себя в Мондштадте, представляя себе, как мучается якша. Сяо переводит свой безразлично-янтарный взгляд на стол. На одинокий окулус, что лежит там все эти несчастных семь дней и безжизненно мерцает своим лазурным блеском. На фотографию, что покоится прямо под этим окулусом, глупую бумажку, что жжёт кончики пальцев, стоит только взять её в руки. Смотрит и недовольно морщится, подходит ближе, осторожно берёт в руки снимок. И рассматривает. Хмурится, поджав бледные искусанные губы, сдавливает бумагу пальцами, будто намереваясь её порвать, разорвать на мелкие кусочки и пустить по ветру, но вместо этого просто пилит её нечитаемым янтарным взглядом. Пилит счастливое, улыбающееся лицо Венти в лучах закатного солнца, пилит искры удивления и радости в его звёздно-аквамариновых, невероятно-манящих глазах, пилит растрёпанные косички, в последнюю секунду всколыхнувшиеся от порыва ветра и навсегда замершие на этой глупой фотографии, пилит взглядом плавный изгиб нежной, ласковой улыбки и блики солнца на бледных щеках, пилит взглядом всего Венти и почему-то обессиленно выдыхает. Кладёт снимок обратно, так бережно, аккуратно, будто боясь испортить, и снова отворачивается к окну. — Действительно ничего не помнишь? — Чжун Ли всегда был умным и догадливым, Сяо даже не пытался от него скрыть то, что все воспоминания остались и теперь остервенело грызут ему сердце. Адепт медленно оборачивается к Мораксу и смотрит так безразлично-болезненно, что даже у Властелина камня в душе что-то трескается. Крутит в руках копьё, глядя на то, как нежно-нефритово оно переливается под яркими солнечными лучами. Тяжело вздыхает, поднимая свой равнодушный взгляд на Чжун Ли. И слова сами срываются с губ вместе с озорным ветром: — Помню. Моракс удовлетворённо кивает, отпивая чай из кружки, и смотрит на якшу так вдумчиво, пронизывающе, будто душу разглядывает. Сяо неуютно ёжится. — Почему Венти не сказал? — Нет нужды, — адепт хмурится, втыкая остриё копья в землю, — ему всё равно. — Ты так думаешь? — Моракс удивлённо приподнимает брови, сцепив руки в замок под подбородком. Вся его поза буквально излучает скепсис. Якше неуютно. Поэтому он просто молча кивает. — Хм, — Чжун Ли невесомо улыбается, склонив голову к плечу, — это не совсем так. — Откуда вам знать? — адепт мгновенно прикусывает себе язык за излишне грубый и резкий ответ. Но сказанного не воротишь, поэтому он просто судорожно отворачивается и складывает руки на груди, недовольно сверля взглядом землю под ногами. — Ты же не ребёнок, Сяо, — он слышит, как Моракс встаёт со своего стула и идёт в сторону адепта, — сам можешь всё понять, стоит просто немного подумать, — останавливается прямо за спиной и осторожно, ласково похлопывает по плечу, — и принять то, как сильно ты на самом деле его желаешь, — якша давится воздухом и возмущённо оборачивается. Рекса Ляписа уже нет, лишь в воздухе витает едва уловимый аромат глазурных лилий. У Сяо горят уши. — Что за вздор? Сейчас адепт сидит на подоконнике и немигающим взглядом смотрит в даль, на возвышающиеся пики Драконьего хребта. Хмурится, прокручивая в голове слова этого несносного архонта: «И вообще забудь всё, что он сказал, каждый человек достоин жить, и то, что тебе не нравилось убивать, показатель того, что ты не плохой, ясно?» Тяжело и устало вздыхает, роняя голову на руки. Какого хиличурла этот глупый архонт вообще делал? Зачем? Якша не понимает. А Венти нет рядом, чтобы он ответил на все его вопросы. Солнце медленно садится за горизонт, освещает прощальными лучами усталое, бледное, безжизненное лицо Сяо. Тёплыми касаниями разглаживает хмурость, рисует слабую улыбку, бережно обнимает, укрывает в вечернем коконе, пряча испуганного, потерянного взрослого, но такого маленького адепта от всего мира. Будто извиняясь, в последний раз касается лба нежным лучом и прячется, уступая место холодной и молчаливой луне. Сяо всегда ненавидел ночь. Ненавидел за вынужденные сражения. Ненавидел за темноту. Ненавидел за кошмары. Ненавидел за холод. Но в последние дни он ненавидел её особенно сильно. Особенно ярко и с чувством. Адепт бросает красноречивый взгляд на одиноко лежащий на столе окулус. Тот будто замерцал ярче, заискрился, заблестел, освещая лазурным сиянием всю комнату. И это было бы очень красиво, если бы не так больно. В два шага преодолевает расстояние от окна до стола и тяжело опирается ладонями в деревянную поверхность. Морщится, прикусывая губу… от боли? От грусти? Сяо сам не знает. Злится так сильно, что хочет выкинуть подальше этот дурацкий окулус, раздробить на мелкие кусочки и пустить пылью по ветру. Вместо этого сильнее сжимает его в ладони и прикладывает к груди, складываясь пополам. Дрожащей рукой хватается за стол, пытаясь удержать равновесие. Ловит бледными губами воздух, поглощает темноту комнаты своими бездонно-чёрными расширившимися зрачками. Рычит куда-то в стену и окончательно сползает на пол, упираясь спиной на ножку стола. В руке грустно поблёскивает одинокий окулус. Сяо раздражённо глядит на это орудие пытки в его ладони. В голове роятся мысли, как маленькие пчёлки, и некоторые из них особенно больно жалят: «Он специально его оставил, чтобы поиздеваться?» Но почему-то ему всё же хотелось верить, что чувства, которые так ярко и настойчиво передаёт ему окулус каждый день ровно после захода солнца, действительно испытывает Венти. И одновременно не хотелось в это верить. Как можно терпеть такую боль? Сяо казалось, карма так сильно его не мучила. А Венти, страдая где-то у себя в Мондштадте, своей болью, мучает ещё и якшу. Адепт ещё и не сразу понял, что это за чувство такое. Голодное, разрывающее на куски одиночество, боль от потери, такая острая, будто в сердце нож воткнули, а потом ещё повертели, разворошив свежую рану, томящееся чувство… любви? Безответной, безысходной, оттого и до одури обжигающей и убивающей. Болит так, что хочется сердце вырвать. Хотя оно само вот-вот и выпрыгнет, раздробит на мелкие кусочки рёбра, разворотит грудь и оставит истекать кровью, а само пойдёт в Мондштадт к Венти, туда, где ему и место, туда, где оно снова растает. На самом деле, Сяо не верил. Отказывался верить. Абсолютно во всё: в искренность Венти, в его бесконечно глупые слова и обещания, в его поступки, в свои собственные эмоции. Не мог поверить, что это всё по-настоящему. Что это не шутка. Что он это заслужил. Наверное, если бы не проклятый окулус, и не поверил бы, даже после постоянных намёков Моракса, даже после ежесекундно всплывающих воспоминаний, обрывочных фраз и мимолётных улыбок — всё это можно надумать. Чувства — нет, и окулус, что так точно и безжалостно передаёт каждую эмоцию, каждый неровный, болезненный стук сердца, каждую горькую улыбку и холодную слезу, не мог врать. И Сяо уже не мог придумывать себе оправдания. Даже вероятность потери чего-то особенно близкого, кого-то родного, тёплого, уже не так страшила, как мысль, что он, ОН своими поступками сейчас заставляет так сильно страдать человека, который ради него был готов отдать свою жизнь. И понимание того, что, как минимум, половина из этих эмоций, которые он испытывает каждую чёртову ночь, его, его собственные, что это не только боль и тоска Венти, но и его, не успокаивало. А что если Барбатос тоже чувствует всё это в двойном размере? Как если переесть сладкого, а потом мучиться от боли в животе и неприятной, липкой сухости во рту. А что если он страдает так же? Этот бард же глупый до чёртиков и во всё бросается с головой, даже в эмоции. Наверняка где-то плачет, обнимаясь с бутылкой вина, и жалуется луне, Сяо почему-то от этих мыслей и смешно, и больно, и непонятно. Ему вообще всё непонятно. Поэтому он хоть и загибается от боли каждую ночь, но упрямо сидит, стискивая зубы, и пилит равнодушным взглядом стену. Уж что, что, а к боли за столько лет, даже веков, он привык. К душевной, тем более. Только эта была совершенно другая, новая, вынуждающая беспокоиться о ком-то другом, очень далёком и безумно близком. Это вводило в ступор. Это раздражало. Это заставляло пересмотреть все свои принципы. Это вынуждало принять истину, какой она была. Вынуждало принять, внимание, оказывается, они были, чувства. Сильные чувства. Яркие и такие непонятно-приятные. Особенно днём, когда окулус не тревожит. Они ласково трогали сердце, заводили его, вынуждая биться чаще, они заставляли млеть от воспоминаний, они сворачивались комом в животе от одной мысли о нём. Сяо задыхался и не понимал. Поэтому Сяо снова безжизненно смотрит на мерцающий в его руке окулус и покоящуюся на полу рядом фотографию, та нагло слетела, повинуясь порыву ветра, и теперь ослепляла адепта яркой улыбкой Венти и его нежно мерцающими глазами. «Даже если ты вырастешь, я всё равно буду с тобой.» Тогда где ты? Неужели окулус и есть то незримое присутствие, которое ты обещал? «Цветы Циньсинь вырастают на пиках гор, прорываясь сквозь камни. Они очень сильные и красивые. Да, ты и правда на них похож, никакие трудности тебя не сломят.» Ты — трудность. И ты сломил. «Холодно больше не будет, обещаю.» Но вот же, он сидит и мёрзнет на полу, покрывается инеем, корочкой льда. — Тц, — недовольно хмурится, прячет уставший взгляд в ладонях, — и зачем обещал, если всё равно потом спрятался у себя в Мондштадте? «Некоторые люди очень нуждаются в спасении, знаешь?» Янтарные глаза широко распахиваются. Сияют золотом и внезапно появившимся пониманием в темноте. Почему-то становится горько. А ведь Венти его спасал. И не один раз. Да он каждый день, каждый чёртов день спасал его. Спасал, когда кормил тофу, спасал, когда отвечал на вопросы, спасал, когда ласково трепал по макушке, спасал, когда будил от кошмаров, спасал, когда играл на лире, спасал, когда улыбался ему, спасал своими словами и действиями. И ведь действительно спас, чёртов бард, чтоб его хиличурлы прокляли. А что сделал Сяо? Просто заперся на постоялом дворе Ван Шу? Просто закрылся ото всех и от Венти в первую очередь? Просто подверг сомнению каждый его жест, слово, действие? Просто не поверил и отверг? Да он даже не имеет права злиться. Адепт тяжело, рвано выдыхает и суетливо поднимается с пола. Осторожно укладывает фотографию на стол, разглаживая смявшиеся края, рассматривает сияющий окулус и торопливо прячет в карман. Закрывает окно. И стоит. Смотрит на безмолвную луну. Она отчего-то кажется такой грустной и печальной, будто молчаливо укоряет его. Сяо не понимает это чувство вины, вьющееся в душе. Он вообще многое не понимает. Но зато понимает, что теперь пришла его очередь спасать Венти.