Чудо

      Как удивительно легко подготовка к Рождеству пробуждает во взрослых, серьёзных людях маленьких, восторженных детей. Как ярко загораются искорками всегда задумчивые глаза, как растягиваются в широкие улыбки всегда поджатые губы, как дом наполняется искренним смехом и присыпанными снегом историями о том, как родители праздновали Рождество ещё до появления на свет сестры и задолго до рождения самого Чанбина. Всё это было не иначе, как рождественской магией, и Чанбин втайне восхищался этими чудесами…       — Мам, — у сестры звучный, раскатистый голос, — куда вешать вот эти бусы?       — А мы разве не будем надевать их на себя? — мама на манер боа накидывает на плечи кусок мишуры. — Вот так. Бин-а, что скажешь?       — Я могу надеть только удавку.       На Чанбина смотрят разом гневно и раздражённо.       — Что? Это юмор такой. Праздничный.       Сестра тяжело вздыхает.       — Нет настроения — не порти его другим!       Чанбин откладывает на подлокотник дивана праздничную игрушку, разводит руками и медленно уходит из гостиной. Мама одним взглядом отчитывает сестру, но та вместо извинений лишь цокает.       — Золотой, повесь что-нибудь у себя в комнате, — показывая на неприкаянные украшения.       — Оставьте мне что-нибудь, что у вас не влезет, я пристрою куда-нибудь.       … но совершенно не поддавался их чарам. Вообще никак. Ни капли. В комнате уже висели пёстрый искусственный венок и мигающая гирлянда, контекстная реклама полнилась красно-белыми узорами снежинок, но ощущение праздника так и не появилось. Как будто его выдавали где-то, куда Чанбин ни разу не попадал раньше и куда не сможет попасть никогда в будущем. Не в первый, конечно, раз, но оттого и обиднее — свежий осадок от того, что вся эта суета ни капли не увлекает, наслаивался на прошлогодний, и получалось очень гадкое чувство, граничащее с отчаянием.       — Да ладно?! Чё, серьёзно всю ночь над битом просидишь? — у Джисона набиты щёки, и через видеозвонок его слышно так себе. — Даже с друзьями не пойдёшь прошвырнуться? Меня и то бро отпустил!       — Нет у меня друзей, — Чанбин пропадает из поля видимости веб-камеры, нырнув под стол за обрывком черновика — вчера ничего не получилось, и он слегка вспылил сам с собой, а теперь вот разгребает.       — А родня? Я больше чем уверен, что у твоей сестры есть планы! — Крису повезло — в Австралии на Рождество снега не бывало, и можно было хоть всю ночь шататься по улице без риска отморозить задницу, чем, собственно, Крис и его младшие планировали заняться. — Упади ей на хвост и не кисни дома. Ну пожалуйста! Это ради нас всех.       Чанбин не отвечает — им двоим не принципиально знать, что сестра тащится со своим парнем на свиданку, а родители будут заниматься гостями. Нет, если бы у Чанбина были планы, его бы, как и сестру, без проблем отпустили погулять, но из планов у него было закрыться в комнате, подключить заранее заряженные наушники и творить до покалывания в глазах и боли в ушах. Его в его праздничном равнодушии всё устраивало, а всех остальных почему-то нет.       Впрочем, это уже не его проблемы.

***

      — Ёлку хочу.       Крис и Джисон синхронно хмыкают с той стороны звонка — один в Кванджу, второй в Сиднее.       — Живую, в плане, — Чанбин дожёвывает какую-то из закусок, которую приготовила мама. — У нас искусственная дома, и она ничем не пахнет, а хочется, чтобы пахло. На базарах по одной ветке продают?       — Должны, вроде. Спроси.       Спросит, как только доест, соберётся и вывалится из дома в сторону центра. Обязательно спросит.

***

      В центре Чанбин скисает ещё сильнее, потому что куча улыбчивых лиц и счастливых взглядов, а он такой один — угрюмый, во всём чёрном и в кепке вместо какой-нибудь дурацкой шапки. Скамейка, впрочем, тоже чёрная и деревянной сидушкой, и металлическим основанием, и если бы Чанбин был чуть стройнее, его бы можно было принять за памятник какому-нибудь совсем не праздничному явлению, но со скамейкой он сливался не настолько сказочно и удачно, как ему хотелось бы.       В центре тоже стояли высокие, пёстро наряженные ёлки. Мама и сестра долго собирали коллекцию новогодних игрушек, каждый год покупая по паре новых штучек, и украшали ёлку в соответствии с настроением, гармонией цветовых гамм и символикой. В этом году игрушки у них дома были голубыми, синими и белыми, а на городских ёлках — почему-то красные и золотистые.       Между этими ёлками как раз был маленький базаришко, обнесённый хлипким забором. Живые, заранее подрубленные ёлки стояли в сетках как раз вдоль него, невысокие и худые, но ароматные настолько, что голову кружило от смолистой горечи. Если добавить запах апельсинов, получится тот самый аромат, которого Чанбину не хватало — он на это очень сильно надеется, но пока что присматривается издалека.       А не хватало ему ещё кое-чего — посмотреть совсем меленько на одного парня, по виду не старше него, укутанного под самую шею, как не каждая молодая мать кутает в морозы ребёнка, в совершенно идиотской шапке, но с такой предательски широкой и сияющей улыбкой на губах, что не захочешь, но улыбнёшься тоже. Парень этот сильно наклонялся к ёлкам (долговязый больно, смешно даже), нюхал каждую, утапливая аккуратный нос в ветках, и растирал потом ладонью в перчатке уколотое лицо. И до того это было забавно, что Чанбин засмотрелся, совсем не замечая, что улыбается тоже, разве что не заправляет падающие из-за ушей осветлённые волосы.       — Вот эти две классные, — вслух почему-то сам себе говорит тот парень, и Чанбин невольно запоминает, на какие ёлки он ткнул. — Но вот эта сильнее пахнет. Её возьму.       И берёт. Чанбин тоже берёт — несколько веток со второй, оставшейся на базаре ёлки.

***

      Подкупить сестру порезанным апельсином, чтобы рассказала о планах родителей, — проще простого, и Чанбин услужливо ставит на журнальный стол тарелку, присаживаясь рядом.       — Уговорил, чёрт красноречивый! — сестра щёлкает его по носу, но тарелку забирает. — Папа говорил, какого-то хорошего коллегу пригласил, с женой и сыном. Парень, вроде, твоего возраста.       Чанбин замученно цокает.       — Я не буду его развлекать.       — Тебя бы кто развлёк! — сестра недовольно чавкает долькой. — Он на тебя глянет и даже здороваться не захочет. Удивлюсь, если от тухлого тебя ёлка твоя за ночь не завянет.       — А вот и не завянет!

***

      Еловые ветки и правда не вянут, не валятся даже из наспех организованной им вазочки, исправно пахнут на всю комнату горькой хвоей и немного, но что-то в Чанбине колышут. Воспоминаниями, как между насыщенно-зелёных иголок нырял чужой нос и как чужая улыбка светила ярче, чем все городские лампочки. Тот долговязый парень — всего лишь случайный прохожий, каких в оживлённой столице тысячи и толпы, но Чанбин почему-то запомнил именно его, именно от него загорелся слабо-слабо чем-то по-простому восхитительным и именно от него подцепил на губы улыбку.       Игрушка на еловых ветках оказывается всего одна — белая в горизонтальную полоску, как куртка того парня.

***

      — Во сколько там гости ваши?       — К девяти обещали, — сестру из кухни слышно прекрасно, даже если она не пытается кричать. — Бин-а, я тебе уши оторву, если ты в футболке…       В рубашке — чёрной, но строгой и официальной. Совершенно не рождественский вариант, но сестра на это рукой машет и отвлекается на праздничный кекс, только-только закончивший выпекаться. С Чанбина — разложить приборы и всё в гостиную перетащить, где мама уже постелила узорчатую скатерть.       В дверь звонят на шесть минут раньше девяти, но отец уже закончил с приготовлениями и потому встречает гостей доброжелательным басом и указаниями, куда поставить мокрую обувь и куда повесить куртки. Сестра заканчивает красить губы, мама поправляет жемчужную нитку на шее, а Чанбин просто в своей чёрной рубашке вываливается из-за угла…       А на пороге он. Тот долговязый парень с нюхом на хорошие ёлки, только теперь без шапки на уложенных светлых волосах и в дебильном рыжем свитере. Переоделся уже и аккуратно, почти боязливо наступает в тёплые тапочки, вытягиваясь по струнке во весь свой рост и ожидая, когда ему с тёплой вежливостью покажут, куда идти. Чанбин не чувствует, что улыбается до покалывания в щеках, потому что снова засмотрелся — на те самые искорки в чужих глазах, которых никогда не было у него самого, на аккуратно поблёскивающую в ухе серёжку-снежинку, на влажный блик от подтаявшего снега на чужой скуле. Он ловит чужой взгляд своим и улыбается на миг ещё шире — теперь-то чувствует, что лицо уже сводит, но перестать не может, — и ему улыбаются в ответ, совсем уж очаровательно заправляя за ухо тонкую прядку.       — Хёнджин, — представляется, но совершенно ненужно. Чанбин всё равно уже назвал его рождественским чудом, а эти ваши имена, фамилии, статусы — всё это бред. Не бред то, что Хёнджин улыбается за столом точно так же, как улыбался на ёлочном базаре, что его глаза искрятся так же ярко, а нос так же забавно морщится, когда он принюхивается к еде. Чанбин место напротив него не отдаёт никому и всё это время мягкую улыбку зеркалит, не может её не подхватить, как подхватывает проигрыватель в голове мотив глупой, но прилипучей песни из радиоприёмника.       Хёнджин пару раз смотрит на него, улыбается чуть шире, но тут же прячет взгляд и роняет на лицо волосы, чтобы непринуждённым жестом их убрать. Очаровательный — и нисколько даже не долговязый, а красивый очень, и свитер этот рыжий ему идёт, а особенно серёжки-снежинки.       — Мальчики, — для мамы Чанбина они и в тридцать мальчиками будут, — вам, может, скучно с нами? Бин-а, золото, может, покажешь дом?       — Да, — и вскакивает с места как-то подозрительно даже для самого себя задорно, но это мелочи. Хёнджин прячет смех в рукаве — думает, наверное, какой Чанбин радостный придурок, — но соглашается, и это ещё одно маленькое из всех рождественских чудес.       По первому этажу и коридору Чанбин пробегается мельком, там скучно всё равно, хотя есть приставка и дартс, картины и фото в рамках. Он тащит Хёнджина к себе в комнату и по пути собирает в голове обрывки — день, время, станцию метро и те большие городские ёлки с красными и золотистыми почему-то украшениями, — чтобы совсем уж долго не мяться с ответами на возможные вопросы.       — Ёлкой пахнет, — Хёнджин в дверях принюхивается и снова смеётся, пока Чанбин пытается за свой «творческий бардак» извиниться. — Да не парься, у меня такой же.       И тоже живая ёлка есть. Когда Хёнджин склоняется над столом к поставленным в имитацию вазы веткам, Чанбину становится совсем уж прекрасно, и искры эти праздничные разве что из ушей не сыпятся. То несколько лет никак загораться не хотел, а то — хоть консервируй на долгую память, чтобы в следующем году тоже тащить в комнату пахучие ветки и тоже улыбаться, как будто ничего другого делать не умеешь.       — А я тебя видел, — по секрету почти шепчет, носком тапочка скребя пол. — Когда ты ёлку покупал. Тебе две понравились, и одну ты забрал, а… со второй я попросил мне веток отрезать. И вот.       Хёнджин клонит голову на бок и в улыбке расплывается обворожительной и нежной, почти раскрывает рот, чтобы что-то такое же милое сказать, но Чанбин ему не даёт.       — Спасибо.       — За что? — невинно так и удивлённо.       — За ёлку. И… и ты так улыбаешься прелестно, от тебя нельзя не подхватить. Я тебя пока не увидел, как будто и не Рождество было, а сейчас…       Чанбин улыбается ему совсем уж придурочно, только вот смеётся в ответ Хёнджин светло, по-доброму и всё ещё невероятно до чёртиков. И покалывает из-за него не в уставших от непривычной улыбки щеках, а где-то тёплыми мурашками в груди.

***

      — А я предлагал купить большую ёлку.       — Ты ещё из купюр её собрать предложи, богатый папочка.       Хёнджин в шутку морщится, но расправляет на маленьком деревце звенящие бусы-колокольчики и мелко хлопает в ладоши — как маленький ребёнок, получивший самый желанный подарок. Чанбин садится на полу около него, обнимает за плечи, к своим притягивая, и целует в макушку. Живая ёлка в этом году маленькая, но самая-самая ароматная и терпкая, а апельсины под ней лежат едва ли не приторно сладкие.       — Но в следующем году…       — Какой уже раз ты мне это обещаешь? Шестой?       — Не привирай, всего лишь пятый!