В мире, где

      Звенящая пустота заполняет всё пространство собой. Близок рассвет и совсем скоро из тех дымчатых многоэтажек выглянет яркий жёлтый шарик, упущенный из рук небоскрёба. Разольётся золотая глазурь вперемешку с мягкими белыми комочками, что тают на руках. В окнах напротив погаснет свет, кто-то может даже выглянет, а он всё будет смотреть вдаль на блёклый дом, на серый асфальт и на чистое небо. Сон уступает место сигаретам, продуктивность — прокрастинации, ведь ещё уйма времени. Уйма времени до следующей затяжки, до следующего дня, до следующего месяца, лета, года. До чего угодно и даже до смерти. По крайней мере, до его.       Наполненная пепельница стоит под рукой и пора бы её уже перевернуть вверх дном, но Юра всё откладывает это на завтра и послезавтра, продолжая убеждать себя в дальнейшем выполнении, хоть и уверен, что никогда этого не сделает.       — Любовь — разновидность случайности. Население прибивает друг к другу, и два человека как-то встречаются. Можешь сказать, что любишь некую женщину, но ведь есть и такая, которую любил бы гораздо сильнее, а ты с ней и не виделся ни разу, — Никита сидит рядом, прислонившись спиной к чёрным периллам, сжимает руки у груди и скрещивает ноги, ведь на открытом балконе в конце ноября пиздецки холодно. И горящий фонарь на руке вовсе не греет.       — Кто это говорил?       — Чарльз Буковски, — иногда Юра кристально не понимает, как столько имён, дат и каких-либо ещё мелочей хранятся в одной черепной коробке. Хотя нет, ложь. Он всегда этого не понимает, но такой багаж интересно слушать, в нём интересно швыряться и на него интересно отвечать.       — Хуйню сказал, — Юра достаёт ещё одну сигарету из пачки, такую же серую и такую же последнюю, как и десятки других до неё. Зажигалка издаёт маленькие искры, но в конце концов огонь воспламеняется, и едкий дым проникает в лёгкие, своей горечью напоминая о повешенном ярлыке «расслабление», что заменяет такие страшные слова, как чередующееся саморазрушение. Назвать другим именем всегда проще, нежели искоренить.       Никита понимающе кивает.       На самом деле Юра не хотел оскорбить писателя, просто это не та реальность, в которую вписались бы такие строки. На самом деле, Юра-то его и никогда не читал, чтобы иметь хоть какие-то поводы к оскорблениям. Просто не к месту. Не к месту в мире, где есть милипиздрический шанс оказаться среди таких "счастливчиков", судьба которых в неком понимании уже решена. В мире, где доказано существование родственных душ (и Юра также всё ещё не верит в эту теорему), правда не в том понимании и не в той степени романтизации, к которой мы привыкли. В мире, где чтобы найти эту родственную душу не нужно прожигать друг друга глазами в окружении мысленно пририсованных сердечек и розовых пузырей, а совершить что-то безумное, что-то из ряда вон выходящее по отношению к себе. Как-то Юра читал, что кто-то отрезáл фалангу, выдёргивал глазное яблоко и что ещё похуже. В мире, где у Никиты фонарь прерывается тёмными полосами.       Блять, слишком много «в мире». Юра чувствует себя тщетным страдальцем-романтиком с прокуренным голосом и шквалом написанных стихов где-нибудь за замком. Немного противно.       И это настолько нелогично, ведь керосиновая лампа, покрытая трещинами, приводит к пожару, тогда почему до сих пор пиздецки холодно?       Да правду говоря, желание уйти преследует по пятам. Уйти подальше от этого дерьма, свалившегося на голову. Но Юра проговорит самую грязную ложь, если скажет, что сможет хлопнуть деревянной дверью и в жизни к ней не прикасаться. Может когда-нибудь он потеряет ключи, напрочь забудет это дерево или его собьёт машина. Может когда-нибудь, но не сейчас. Юра не мудак, хорошо? Хотя, а может и мудак. Если бы каждый человек это осознавал, то не было бы мудаков и вовсе.       Но Юра точно уверен, что не хочет в один день поднять трубку, осознав, что всё, приплыли, шутки кончились, а оказаться на месте Дэйва Грола будет так же печально, как выйти сейчас с промозглого балкона.       — Просто люби меня, — ледяная рука сжимает икру, и Юра затаивает дыхание. Блять, просто блять.       Именно сейчас почему-то вспомнилась предсмертная записка Маяковского. «Лиля — люби меня», так?       Но Юра не успевает сказать об этом. Никита уходит. Уходит, оставляя наедине с самим собой. Наедине с морозным утром, мелким слоем снега, клонированными домами и всё той же пачкой. Уходит, оставляя между ними болтающуюся на верёвке тишину, специально толкает табуретку, с любимым грохотом роняя её на паркет. Он наверняка сейчас кутается в одеяло и даже не задумывается, что не смог увидеть сегодняшний рассвет. Впрочем, такой же, как тысячи других. Не смог ощутить мелкие снежинки, холодящие уши, рассмотреть блики солнца на серых окнах, услышать грохот от проезжающего грейдера, удивиться единственному на улице мужичку, который явно идёт с работы. Идёт со своими измученными чертами лица, шуршит снегом, щурится яркому небу и выдыхает клубки пара. И кажется, что идёт-то с ненавистной работы, утыкается в холодный воротник куртки и делает пометку, что завтра точно не забудет достать из шкафа шарф. Идёт и лелеет нахлынувшие картинки прошлого о весне, вспоминает о благоприятных летних деньках и думает, что вот именно в эти выходные начнёт заниматься спортом, как подкачается — зарегистрируется на сайте знакомств, а там и наконец-то отдохнёт, наверстает упущенное. И вообще, как надёжно будет стоять на ногах, так сразу сменит профессию. Ветер всё обдувает открытое горло, квартира встречает тьмой, кровать — холодом. И он включит старенький компьютер семилетней давности, откроет бескрайний интернет с десятками отложенных мотивирующих роликов и с десятками просмотренных, наткнётся на незамысловатый, отдалённый от реальности рассказ, откроет и…       Зачем-то прочтёт его до конца.

А может и просто кажется