В мире, где

      Жизнь догорает, как зажжённая сигарета в чьих-то руках, а выбор между потушить и скурить до конца тянется огоньком к фильтру. Закат разливается всеми оттенками розового, словно комок сладкой ваты, которой он объелся в детстве, на смену же сейчас пришли сигареты. Солнце садится за горизонт, насмешливо прощаясь и предоставляя свой выбор: уйти с больными сожалениями о том, что в этот то день что-то случилось, что-то поменялось и улыбка, наполненная счастьем, покажет себя, а он этого не застал, пропустил, просто ушёл. Или же остаться, встретившись с кромешной тьмой глаза в глаза, разбавляемой звёздами, чтоб не так печально было.       Юра не знал, что выбрать (или обманывал?), стряхивал пепел в прозрачную и пустую, как его сознание, пепельницу. Ночь сожрёт с потрохами, оставив ошмётки кожи да кости и щекочущую за правым ребром печаль, но ему, в общем-то, всё равно.       Он ударился. Ударился жёстко и неожиданно — просчитался. Или досчитался. Увлёкся, ухом ловя стуки между бежевыми дугами и одним шёпотом губ продолжая отсчёт. Он тонет в страхе. Бескрайнем и чёрном, как сам космос в детских энциклопедиях, только его космос не имеет границ, где тёмный перетекает в белёсый или в яркую белизну с глянцевыми и плотными журнальными страничками.       (Но никогда не перетекает в кофейно-коричневый, ведь в дешёвых книжках и картинки не столь чёрные, чтоб сравниться с его страхом)       Никита любит газетные страницы. Юра это помнит, поэтому и не давит ползущие вверх уголки губ.       Ветер обдувает искривившееся лицо. Ухмылка сотворит смех, а смех — печаль, ведь на тонущем корабле счастливо никто не смеётся.       Закат и не думает задерживаться. Он не переливается мягкими цветами, как в сопливых романах, не искрит красотой и особенностью. Он пуст. До одури пуст, такой же, как всегда: несуразный, кривой и расплывшийся. Он морковным соком отпечатывается на небе и грубым следом ботинок, вступившие в этот же морковный сок, — на многоэтажке. Закат уйдёт и никого не будет жалеть, но всё же в последний раз выдохнет холодом несуществующих глаз. Выдохнет, да уйдёт. Уйдёт тускло и мрачно, впрочем, как всегда.       По правде говоря, закат и думать то не умеет, не то, чтобы жалеть. И любить тоже.       (Почти что стеклянный взгляд зацепится за последние отблески розового — он все эмоции вытягивал и гасил огни внутри. Гасил больно, оставляя тёмное пятно и тошнотворный запах бекона, словно сигарету тушишь об предплечья)       За правым ребром щекочет плач печали, что слёзы в кровь пускает, как ценный яд. Такой, что он стекал лишь по серебряным бокалам королей и королев, которым тоже не посчастливилось.       Не посчастливилось что?       Он закроет глаза, чтобы больше не видеть отвернувшийся свет, оставивший гореть в одиночестве, мол, разбирайся сам. Чтобы не видеть смену уходящего солнца и приходящих звёзд, чтобы не создавать плавных полос (от слово «полос» уже вовсю тошнит), плавных переходов в жизни, держащейся за резкость и ненависть. Но к кому же ненависть?       Чёрную капельку зрачка приветствуют мутные звёзды, растерявшие свою красоту. Он сделал выбор. Стёр неуверенность и неопределенность, остался, целуя ледяные губы и куря на этом балконе, забыв о неровном дереве, что изодрало руки в кровь, впивая свои иголки-веточки, занося заразу. Он остался, но не получил биения сердца одного на двоих, не получил и дыхания в унисон друг другу, а лишь отражающиеся в горстке стекла счастье, печаль за правым ребром и вечный вопрос: как починить то, что разбилось до него?       Ответ бился где-то за тем же ребром, рвано дышал и царапал лёгкие, ранами вырисовывая «н-и-к-а-к».       Но в итоге то был утоплен в луже печали.       А он выжил, так и не дождавшись дыхания в унисон, биения в ритм, но получил печаль — одну на двоих. И несмолкаемого монстра под сердцем, именуемого космосом, пугающего несуществующими краями и рационом питания, в котором место лишь холоду — такому же, как печаль. Одному на двоих.       Ночь радушно и слишком фальшиво расправляет руки, обнимая холодными ветрами. Юра ещё до поставленного выбора сдал голос в пользу второго варианта. Да, конечно же, ведь как иначе.       От этой аксиомы хочется плакать.