В мире, где

      Изредка, но Никита вспоминает тот день, наполненный затмевающей мир пеленой и мигалками скорой. Вспоминает и мертвенно-белый потолок, и неудобную больничную койку. Тогда тот Никита разочаровался, отчаянно смотря на мельтешившую медсестру и начиная ненавидеть мир ещё больше. Предстоящие проблемы не сулили ни черта хорошего, поэтому в тот момент он лишь прикрыл веки, надеясь уснуть если не на вечно, то хотя бы на пару веков, оставаясь со своей пустотой в голове и крапинками переживаний, что в самой глубокой могиле зарыть хотелось.       У того Никиты глаза усталыми тёмными углями и за плечами несколько часов в реанимации. Он неохотно выслушивает тираду лечащего врача и забывает о ней в следующее же мгновение. У того Никиты даже желания встать нет и облегчения никакого, лишь колючая усталость и засевшая апатия. Стены больничной палаты давят, напоминая несостоявшийся гроб. Тот Никита всё же засыпает под гнётом разбившегося неба, что придавливает не хуже гранитовой плитки.       У него душа в швах и ранах, ранах и шрамах, наложенных друг на дружку, но столь мелкие, что никак не сравнятся с кровоточащей пропастью поперёк его целого мира от одного взгляда на такие же усталые, такие же тёмные глаза матери, в коих белой строчкой читается моральная смерть.       У того Никиты печаль дерёт до мяса, и недописанный диплом висит ярлыком на рабочем столе, а на книжной полке у стенки покоился сборник Лондона со столь любимыми газетными страницами, сейчас находящие своё отражение вместе с ненавистным потолком. Но книжка откинута тошнотворным чувством, разъевшем уже практически всё и от этого так же хуево, как от холодящего пола под ногами и сбивающегося на хрипы дыхания. Ведь что-то осталось. И это что-то отзывается разбросанной горстью канцелярских лезвий и маминых глаз.       (Вскоре пришедшая медсестра подберёт книжку и в один миг подхватит любопытство от букв большим шрифтом, отмахнётся, но всё же глазком взглянет и прочтёт чёрным по кофейному: «Любовь к жизни»)       Тот Никита ощущает себя мышкой в клетке, улавливая перешёптывания между медсестёр, и в какой-то миг он ещё позволяет себе предполагать надуманность, фальшивость всех взглядов и бродящих в сторону глаз. В тот момент он ещё не знал о парне, привезённого сюда в тот день с жуткими фантомными болями в районе предплечья. Удача — чертовка.       И это было так подло. Человек, побывавший на пороге смерти и готовый при любом удобном случае броситься туда опять, — недостоин любви. Никакой, даже самой гнилой. Нет, он нарисует черту и возведёт гладкую стену из всё того же гранита. Сделает всё, что угодно, лишь бы не утянуть за собой на дно. Это его стеклянная глубь, его отравленная пропасть и его кусочки сломанного неба.       Так он думал до того, как встретился взглядом со светлыми карими глазами, в коих искры играли огнём, а сама печаль скидывала пальто и отправлялась в пляс. Глаза, которые и сравнивать с его — тёмными, тоску лишь отражающими, где статуи покрывались ещё большим холодом, — просто глупо. Тогда того Никиту пронзило что-то ошеломляющее и не забывающее, что бледностью сейчас меркнет внутри, но не уходит, а на паззлы собирает голубые осколки.       «Красивые», — подумал он, — «горящие».       И даже сейчас, сидя на промозглом балконе, с трепетом вспоминает то чувство восторга. Ветер окутывал холодным покрывалом, а тонкие прутья льдом вбивались в спину. Под ногами металл лип к коже, губы, словно под фильтром или с выкрученной «температурой» под минус в галерее, шепчут слова, слетающие снежинками и ненужными буквами. Ему кажется, на ресницах вот-вот проступит иней.       За спиной приходит солнце, даря свои лучи-нити обратно, и они пятнами проскальзывают перед глазами. За спиной загорается светило, и рассвет привносит тёплые оттенки розового на расколовшемся, но склеенном небе, что дырками блещет, лишённый недостающих кусочков паззла, хрустящих под ногами. За спиной начинается новый день, но ему это всё кажется чем-то мизерным. Понятия «завтра» и «сегодня» сплелись в одну нескончаемую ленту, чью суть и имя он потерял уже давно.       За спиной красота с полотен художников, но ему это неважно, ведь стоит поднять голову — столкнёшься с лицом Юры, у которого те самые нити и пятна на лице зацепились, а в глазах отражается та самая красота, что ускользает за спиной. Только Никита уходит.       Не может вглядываться во всё это и заходит в дом. Выдыхает медленно, с хрипами, поперхнувшись зачатками бронхита. Ноги окружит тепло, он рухнет на кровать, подмяв под себя одеяло, и в темноте сомкнутых век отпечатается глаза с отражением подступающего солнца.       Карие, шоколадом растопленным блестящие, топящие чёрный уголь в кофейном царстве, всё также красивые, но космосом сломлены и от чего-то потухнувшие.