Алкоголь не поможет

Андрей в нерешительности стоял перед полкой с алкоголем. Неужели он снова даст слабину и... Может, на этот раз станет лучше? Невыносимо, Миха все время в голове, все время... Агата с дочкой уехала к матери. Ох, не хотела она оставлять мужа, потому что знала. Он убеждал ее, что все будет нормально, что он справится... Они оба знали, что это ложь. Убаюкивающая, спокойная мелодия пронизывает его сознание, пролетает насквозь, не потревожив ход его размышлений, как не может ветхая плотина остановить взбесившейся поток воды, слишком невеселые в голове мысли. А освещение в небольшом продуктовом мягкое и приятное, прям как солнечные дни в деревне, куда он тащил Горшка на каникулах. Сейчас теплый свет был просто издевательством над тьмой, хозяйничающей внутри, страданиями, оседлавшими сознание,  скидывающими свою маскировку как только он оставался один. Одиночество стимулировало воспоминания, они, насмехаясь, проступали, как накипь, если взболтать чайник пляшет в потревоженной воде. И снова призрак касаний Миши, небрежно-ласковых. Давно растворившийся отпечаток его губ на губах Князева. Андрей резко прислонил пальцы ко рту, пытаясь поймать рассыпающийся поцелуй, но он увильнул, как скользкое мыло, оставив на прощание послевкусие отчаяния и горечи. — Андрей, блять, давай быстрей решай, ну. — Горшок нетерпеливо дрожал, как от ломки. — Это общественный туалет, в любой момент могут войти! — Да похуй — подпер спиной дверь, терзая зубами припухшие губы, ставшие от таких издевательств маняще красными, сдобными, притягательными. Андрей потрясывающимися пальцами освободил его бедра от узких брюк и, упершись коленями о кафель пола, стал быстро помогать взвинченному Михе с его желанием. Он, торопясь, полностью взял в рот агрегат, погружая глубоко, не поддразнивая, как делал обычно. Князь въелся пальцами в спину Горшка, в плавный изгиб поясницы, быстро двигаясь. Выдох. Трясущимися, как в лихорадке, руками Горшок облепил резко очерченные плечи Андрея, проникая ногтями в мякоть кожи через жесткую ткань футболки. Еще толчки и он, как спасенный утопающий, проглатывает воздух, пытаясь отдышаться, принять нормальный вид. Никто не должен заподозрить. Резкий шум вытряхнул его из воспоминаний, выбил, как хлопушкой выбивают пыль из ковра. Холодная тяжесть бутылки в руке. Черт с ним, водка сойдет. Раздражающе медленная очередь и визг прибора кассирши. Андрей грубо толкнул дверь, и холодный ветер напал на согревшееся тело, выворачивая кожу, прошмыгивая в рукава и царапая ледяным языком. Полутьма кухни, в которой эхом звонко отражаются тревожные мысли, оплетающие сознание. Мутные звезды любопытно заглядывали в окно и шарахались от тлетворного духа тоски, потому было еще мрачнее в глухой комнатушке. Пальцы потрясывались, стукали по стеклянной поверхности. Князь смотрел в окно, стараясь не фокусироваться на отражении своего ничего не выражающего бледного лица. В противоположном окне, словно где-то безумно далеко, в другом мире, в уюной кухне, пылающей желтым светом люстры, беззаботно обедает семья. Чужой мир — мир посиделок и общения. Одиночество прогремело внутри, со скоростью грязной новости разнеслось в пустой душе, бесконечно отскакивало, как мячик от стены. Тревога сгустилась в краешке сознания. Первый робкий глоток, как их первый неловкий поцелуй. А воспоминания еще ярче. Горячие губы, пламенные губы... Шестнадцатилетний Миха, шестнадцатилетний Андрей. Для чего доставать рюмки? Можно и так, какая разница? Мишины узкие кожаные брюки, такие, сука, сексуальные, всегда сбивающие Андрея на репетициях, заставляющие контролировать нижнюю часть тела, чтоб не встал. Упругие ягодицы под лоснящейся тканью воровали концентрацию, сбивая с ритма песни, зубы, точнее их отсутствие, да даже тот долбаный колючий свитер, который Князь ненавидел, потому что тот кололся, когда он его обнимал. "Сейчас отдал бы все, чтобы тебя обнять, пусть хоть колется, хоть кусается — да блять все равно".