Алкоголь не поможет

— Мих, я все-таки не понимаю, чего тебе приспичило переться хуй знает куда? —Не хуй знает куда, а в лес. Ты ведь сам романтики хотел, е-мое. — Я не совсем то имел в виду... И че там в лесу делать? — Бухать. Все, заебал, собирайся быстрей и попиздили. Андрей лениво складывал вещи в рюкзак, пока Горшок, оставив свой наскоро забитый пивом, водкой и сосисками портфель у двери нежно хлопал по струнам, другой рукой скользя по грифу. Его изворотливые брови прыгали и падали, выдавая наслаждение от процесса. Князь ногой трамбовал груду вещей, навалился всем телом, пытаясь состыковать замок с другим. — Е-мое, нахуя тебе столько барахла там? —Надо! — прошипел Андрей от натуги, а потом чуть не повалился назад от тянущей тяжести рюкзака, но Миша, одной рукой прислонив инструмент к себе, схватил того за кофту. Поручик и Балу топтались во дворе. — Наша принцесска собралась! — хмыкнул Шура. — Шашлыков бы там захуярить... — Да я все деньги в выпивку въебал, какие шашлыки? — А жаль... Они разместились на траве. Андрей разжигал костер, пока Миха деловито вынимал продовольствие из своей сумки. Поручик смотрел на все появляющиеся и появляющиеся из пухлого брюха портфеля бутылки, а его живот требовательно загудел и недовольно фыркнул, когда Горшок изъял последнее — одну упаковку сосисок. — Это вся жратва? — Ну извиняй. Главное — водка и гитара. — Да уж... Ребята нанизывали сосиски на ветки и вертели над костром, а голодный Поручик ел их так. Андрей вытащил блокнот с ручкой и лег на траву, смотря, как в ветках путается луна, как звезды, словно капли ртути, подмигивали им, далекие и безучастные, но такие романтичные на фоне пустоты, пугающей бесконечности космоса. А Миха, любовно сжимая гитару, запел. — Завел я девушку в сарай, и был там очень тусклый свет. Я ей хотел, хотел показать свой дорогой, свой инструмент! — Горшок слегка покачивался, экспрессивно ударял по струнам. — Вот это чем я дорожу, чем я дорожу! Я ей сейчас покажу, щас покажу... свой инструментик. Балу безучастно жевал, Князев любовался лицом Миши, на котором мигали эмоции, как кадры в фильме сменяли друг друга, он жмурился и улыбался, резко кричал и тянул слова, а его голос такой глубокий, хрипловатый, словно бумагу сминают. Вокруг них растянулась на траве толпа пустых бутылок. Шура с Поручиком, кажется, пытались притвориться этими бутылками, устало распластавшись на земле, лежа чуть ли не в объятиях, чтобы не замерзнуть холодной ночью. Андрей достал из портфеля продуманно захваченный плед, невежливо занимающий почти все место, и накрыл им уснувших ребят. Миха что-то сочинял, гибкие брови походили на акробатов, выполняющих сложные трюки. Он, как всегда, пел на несуществующем языке, и Андрею хотелось сгустить этот момент в янтаре, запомнить, увековечить. — Князь, пойдем! — Горшок резко вскочил, мягко устроил гитару на земле и оценивающе посмотрел на спящих, убедившись, что они так нажрались, что не прервут их, вцепился в кофту Андрея, таща за собой. Стук бутылки по столу был до неприличия громким в пустой квартире, Андрей даже вздрогнул. Со стопкой водки обрушилась стопка припрятанных в шкафы воспоминаний, как напор хлама при открытии дверцы. Он расправился с четрвертью, и похороненные воспоминания — попутчики алкоголя — восставали из мертвых, поднимались, как всплывает утопленник. Вскипели замороженные чувства, разогрелись от спирта. Они терзали его, но в то же время Князев пытался заштопать изорванную душу алкоголем. Миха никогда не покинет его, нет, часть его  растворена в Андрее, невыедаемым пятном сидит в душе. Князь понимал, что воспоминания не задушить, не затенить, поэтому глотнул еще, погружаясь в самую лучшую ночь, в тот вечер, когда подростки неловко изучали чувства друг друга, впитали и усвоили их. Воздух сгустился в районе губ, оседая ушедшими поцелуями, горько напоминая о них , как мнимая боль о потерянной конечности. Облезлая действительность— остатки, объедки прошлого. — Мишка...