Алкоголь не поможет

Горшок сжимал в кулаке ткань, въевшись в нее, словно рабочие в жалкий краешек хлеба, чудом выхваченный у длинной очереди во время войны. Он задумчиво тер губами о губы, оглядывался на веселый костер. Глаза маскировались среди мрака ночи, сливались с тьмой, как солдаты с травой, но то и дело ловили случайные появления серебряной луны, когда она выпутывалась из веток, щедро кидая в них холодные лучики, словно замороженный солнечный свет, и тогда они отражали увязшее свечение, фольгой переливались, свет вырывался из глухой глубины, и чистые глаза Андрея, бесконечно спокойные и светлые, воздушные, как голубая пена, так контрастировали с безумным блеском в сумрачной тиши. Они были такие разные. Волосы Миши — черная вата, словно пропитанная смолой, лунный свет на которой барахтался, растекался расплавленным металлом. Локоны Андрея — потрепанные солнцем колосья пшеницы. Только заключенные в тела души, томившиеся там, были братьями-близнецами, тянущимися к друг к другу. Миша прислонил свои ладони к колеблющейся грудной клетке Андрея. Биение сердца отдавалось на его руки, ритмичные удары толчком ощущались на них, словно пытались оттолкнуть, но, конечно, это было далеко не так. Он впечатал Князева в ствол дерева и тот ощутил неровную поверхность коры. Твердая выпирающая линия вонзалась в нежную кожу его хребта, но он был слишком разгорячен, все его нервные окончания сейчас обострились в районе груди, впитывая в себя приятную тяжесть нажима пальцев Михи, который водил ими по его телу, но ощущения притуплялись жестким барьером ненужной кофты, мешающей, лишней. Горшок заскользил вниз и нырнул под ткань,  преодолев стену грубой материи, пытающейся разделить их, не дать им слиться в запретной близости. Его пальцы были прохладные, они приятно защекотали живот Андрея дыханием мороза, таким притягательным, желанным. Руки пробирались выше по однородной поверхности плоти, пока не столкнулись с куполами сосков, нагло выпирающих, отвердевших, словно тянущихся, бросающихся под руки Миши, и он оценил их стремление, очертив пальцем контур. — Миш... — выстонал в ухо Князь, и жар его дыхания распылился на щеке. — Сорви с меня эту чертову кофту! Ох, Горшок был только рад. Он яро вцепился в ткань и рванул на себя так сильно, что Андрей повалился на него и они чуть не упали на лесной ковер. Миша въелся в упругие губы. Князев не понял, падают они или нет: так все кружилось вокруг от возбуждения. Михаил отстранился, освободил парнишу от объятий одежды и, одурманенный желанием, снова вмазал того в дерево, припадая к бисеренкам сосков. Приятная дрожь сочеталась с внезапными покусываниями и царапающей поверхностью дерева, оставившей на спине такие же мазки клюквенного цвета, какие оставлял Горшок рваными засосами, оскверня девственную однотонность голого тела, пресность плоти. Андрей почувствовал запах Миши: за глухой стеной едкого спирта бился аромат его кожи, юной, дышащей, он был такой далекий, улетающий, хотелось его поймать и вдохнуть, испить все наслаждение. Князев вжимался носом в его шею, пытаясь наполниться ускользающим благоуханием парня, он задыхался от душной, разгоряченной плоти, но все сильнее вжимался в Горшка, словно пытался сростись с ним, ближе, ближе, но чертовы тела запрещали им поглотить друг друга, стать одним целым, они ощущали себя продолжениями друг друга, вот только природа думала иначе, ухмыляясь настойчивым попыткам Князева наплевать на нее. Его легкие жадно наплнялись воздухом, раздувались, как воздушный шарик, но ему приходилось выдыхать, чтобы не потерять сознание, и Андрей выдыхал, а после снова присасывлся носом к шее, заново насыщаясь. Миша с точностью дегустатора распознавал различные вкусы приторной кожи Андрея, улавливал тончайшие оттенки, его соски отдавали особым букетом. Горшок водил языком по телу медленно, будто наслаждался хлестким вкусом угощения, разъедающим язык, щекочущим его, взрываясь во рту гамом приторности. Он взбирался выше, оставляя на Андрее влажные узоры, щиплющие прохладой. Выше, через впадину живота к возвышающимся с двух сторон горам ребер. Кости вульгарно выбивались из под кожи, словно пытались прорезать путь на свободу, стремились нежиться в поцелуях Горшка, пробиться к его розовым, как клубничная жвачка, губам, мягким, как новорожденный хлеб. Пламенный язык бродил по простору тела, с любопытством путешественника открываяя новые территории. Он дрейфовал на волнах ребер, подгоняемый вперед. Пришвартовался на соске, маяком возвышающемся в бесконечной глади кожи. Тщательно изучал местность бруснично-красного островка среди песчаного цвета моря, отчего Князев дергано вздыхал, беспокоя штиль. Встревоженный простор вынудил Мишу задержаться на спокойной земле, прогуливаясь вокруг купола соска, очерчивая круги. Возбужденные глотки воздуха Андрея раззадорили Горшенева, он губами укусил облюбованное место, а после кольнул клыком, заставив парня вздрогнуть. Князь уже не мог запирать в себе мелодичные стоны, не мог сдерживать словно корчащиеся в агонии руки, не знающие, за что ухватиться. Цепкие пальцы погрязли в спутанных локонах брюнета. И так уже разогретый панк перезарядился страстью, давился переполнявшим возбуждением. Звук крошащегося стекла резонировал с позвякивающей болью в душе. Бутылки больше нет, Миши больше нет... Он усоп в настоящем, в чахнущем мире, лишенном Горшка... Он был словно обвит плющом страданий в запущенном саду воспоминаний, где редкими бутонами, цветами на грани исчезновения щеголяла память о том вечере, об их первом поцелуе, о тайных касаниях, позволяющих с запозданием  переплестись их телам, как душам, которые сцепились при первой встрече. И только алкоголь сейчас — заплатка на изодранной, перемолотой душе. Тлели на коже рассеивающиеся поцелуи. Князев поднялся со стула, но упал на кафель кухни, его втянули в беззаботный мир снов, и снились ему Горшок, кожаные брюки, колючий свитер, беззубая улыбка...