Дочери Лалады. Волк и хозяйка

            Хмурым осенним деньком, полным яблочного духа и шуршащего блёклого золота листвы, Ягодка хлопотала по хозяйству. Её супруга Серебрица должна была вернуться домой вечером; теперь она служила в зимградской дружине и охраняла порядок на улицах города. Служба была посменная, и её расписание позволяло ей проводить время дома с женой.             Пять лет Серебрица отдала пограничной дружине Воронецкой земли, по уговору посвящая всё своё время службе и не обзаводясь семьёй. На эту пору выпало такое грозное событие, как нападение Теймирхана на Воронецкое княжество. Он был не кангелом, а из воинственного племени унов, что жили много восточнее и пытались распространить свою власть на запад. Они тоже были кочевниками. Кангелы, обитавшие в степях к югу от Воронецкого княжества, сильно пострадали от них. Теймирхан обучался ратному искусству у хинайцев, изучал их древние трактаты об искусстве войны, там-то и вычитал о том, что побеждать следует по возможности в короткие сроки, ибо затяжная война — дорогое мероприятие, которое ложится тяжёлым бременем на народ. Применение этого утверждения на деле он начал довольно успешно, покорив соседние племена и разбив кангелов, но вот о Воронецкое княжество, которому пришли на помощь Белые горы, сей энергичный полководец не только обломал зубы, но и потерял свою жизнь в этом походе. Серебрица лично добыла голову Теймирхана, за что была щедро награждена княгиней Огнеславой. А когда пятилетний срок её пограничной службы истёк, она перевелась в охрану городского порядка в Зимграде и наконец взяла в жёны Ягодку, с которой познакомилась в стольном городе Воронецкой земли ещё до этих событий. Будучи связанной обязательствами ратной службы, она с трудом изыскивала время на встречи, но девушка её дождалась, и они наконец сыграли свадьбу. Сперва родители Ягодки были, мягко говоря, не в восторге от избранницы своей дочери, но когда та покрыла себя славой в борьбе с воинственным предводителем унов, смягчились.             Получив за свои ратные заслуги солидное вознаграждение, Серебрица могла себе позволить выстроить просторный и добротный дом по навьему образцу — одушевлённое жилище, которое может выполнять все хозяйственные работы самостоятельно. Ягодка доверила дому такие нудные обязанности, как стирка, уборка и мытьё посуды, а вот стряпать любила сама. Ей нравилось вкладывать в приготовление пищи тепло своих рук, ласку и любовь... Оттого её стряпня была вкусной и доброй, душевной — Серебрица уписывала за обе щеки и нахваливала. К слову сказать, Ягодку поражало, как много съестного требуется оборотню: Серебрица одна ела за двух-трёх мужчин-работяг, но оставалась при этом стройной и подтянутой. Она была не самого высокого роста для навьи, но телом обладала великолепным — не хуже, чем у женщин-кошек. Недостатка в припасах у них не было, Серебрица обеспечивала семью даже с избытком, и Ягодка с упоением готовила для неё горы еды. Порой она в шутку изумлялась:             — Как в тебя столько помещается? Сама вроде небольшая, а живот — как бочка бездонная!             Серебрица, уминая пирог за пирогом, закатывала рукав рубашки и с ухмылкой показывала ей руку:             — На, пощупай.             Под пальцами Ягодки проступали мышцы — не огромные, но твердокаменные, оплетённые сетью жил. Лишнего жирка у Серебрицы никогда не водилось.             — Ого, — восхищённая и заворожённая, шептала Ягодка.             Она сияла простодушно-восторженными глазами, а Серебрица, ласково подмигнув жене, оттяпывала клыкастой пастью половину мясного пирога и жевала с довольным видом. Покушать она любила, а вся еда шла в силу оборотня, коей она была наделена весьма изрядно. Её небольшие размеры производили обманчивое впечатление.             Сила Серебрицы завораживала Ягодку, вызывая в ней уважение и трепет. Однако эти сильные руки беспощадны были лишь к врагу, а Ягодка от супруги-навьи неизменно видела только ласку и нежность. Ласка эта и зачаровала её в своё время — особенная, горьковато-проникновенная, искорками мерцавшая в ядовито-зелёных глазах и мягко рокотавшая бархатистой хрипотцой в негромком голосе. Что ни говори, умела Серебрица околдовывать женщину чувственностью, заставляя ту ощущать себя любимой и боготворимой. Её пристально-нежный взор до мурашек чаровал, трогал потаённые струнки души. Проступала во всём этом терпковатая нотка порочности, которая сперва смущала Ягодку, но потом растворилась в никогда не иссякающем потоке любви. На брачном ложе зеленоглазая навья овладевала молодой супругой искусно, она умела доставлять сладость и блаженство, а такое умение, понятное дело, без большого опыта не обретёшь.             — У тебя было много женщин до меня? — хмурясь и смущаясь, спросила Ягодка однажды.             Серебрица, прильнув к ней всем своим сильным, выносливым телом, щекотала губами и дыханием её кожу. Её глаза мерцали то хитрецой, то нежностью, то манили звериной тайной — лесные, волчьи. Целовала она тоже искусно и сладко, и Ягодка утонула в ласке её губ. Но намерения получить ответ на свой вопрос не оставила.             — Ладушка, ну скажи...             Серебрица вздохнула, потёрлась носом о её нос.             — К чему тебе это, моя радость?             — Ну... Просто хочу знать, — ответила Ягодка. — Твоё прошлое покрыто тайной...             Серебрица усмехнулась, нежно вороша пряди волос жены.             — Если я скажу, что мало, не поверишь же... А коли скажу — много, ревновать станешь. Но врать не стану — да, много. Так что ж с того?             — И ты всех их любила? — не унималась Ягодка.             — А как же. — Серебрица кружилась вокруг губ супруги, щекотала дыханием. — Каждую — по-своему.             Ягодка сама толком не понимала себя. Что-то горько сжалось внутри, на глазах проступили слезинки. Серебрица, смахивая их, прошептала:             — Ну, ну... Вот зачем спрашивала? Вечно с вами, девушками, так... Ведь правды хотела, а не лжи. Я тебе правду и сказала, что ж ты плачешь?             — Не знаю, — всхлипнув и шмыгнув носом, тихо проговорила Ягодка. — Мне отчего-то больно делается при мысли, что ты кого-то, кроме меня, любила...             — Вот глупенькая, — с усмешкой молвила Серебрица. — Так ведь то в прошлом было. А моё настоящее — это ты, моя рыбка ненаглядная. Ни одна из моих бывших возлюбленных не стала моей женой... Моя жена — ты. А это, наверно, что-нибудь да значит, м-м? — Серебрица мурлыкнула вопросительно, снова завладевая губами супруги с медово-тягучей чувственностью.             Этот ответ согрел сердце Ягодки, она выдохнула и обронила горячие слезинки, а потом прижалась к Серебрице и отдалась её ласкам, сама лаская в ответ. Она охмелела от бессчётных поцелуев, упивалась красотой и силой тела супруги-навьи — стройного, напряжённо-крепкого, натянутого, как поющая струна.             Что же касалось прошлого самой Ягодки... Ещё до свадьбы Серебрица пыталась осторожно узнать о причине душевного недуга, затмившего её разум, но Ягодка каменела и молчала. Только один раз она жалобно прошептала:             — Не надо, ладушка... Я не хочу об этом вспоминать.             Серебрица тихонько поцеловала её, прильнула к её щеке своей.             — Хорошо, милая, не вспоминай.             Её руки и губы были нежными, но грозный блеск её глаз заронил в душу Ягодки зерно тревоги. Она чувствовала сердцем, знала, что не успокоится навья, не оставит этого так. И последствия пугали. Прошло около недели, Серебрица больше не заговаривала об этом, но однажды вечером вернулась в запачканных кровью сапогах. Ягодка окаменела от догадки, застыла посреди трапезной, где она уже начала накрывать на стол к ужину, поджидая супругу домой.             — Ты... нашла его? — пролепетала она, нервно стискивая и теребя ткань вышитого передника.             Серебрица привлекла её к себе, тихонько прильнула губами к побледневшей щеке.             — Нашла.             — Он... ты его...             Зеленоглазая навья прижала Ягодку к себе, успокоительно щекоча дыханием её ухо.             — Жить будет, — процедила она негромко, жёстко. — Но хворать будет долго.             Хоть и приложила кудесница Светлана много своей целительной силы, изгоняя недуг, и не без успеха, но Ягодку всё же накрыло припадком. Она тряслась, задыхалась, а испуганная Серебрица сбегала за водой из Тиши, напоила её и умыла. Целебная сила света Лалады помогла, Ягодка пришла в себя в объятиях супруги.             — Зачем ты?.. — простонала она. — Я хотела забыть... и не вспоминать больше никогда...             — Всё, всё, моя голубка, не вспоминай больше, — шептала Серебрица обеспокоенно и нежно, целуя её и покачивая в объятиях. — С этим покончено. Ты пойми, милая: не могла я этого так оставить. Загорелось моё сердце гневом... оттого, что эта мразь ходит по земле да жизни радуется.             — Кудесница Светлана его уже наказала, — чуть слышно выдохнула Ягодка. — И этого было довольно...             — Тебе, может, и довольно, а для меня — нет, — ожесточённо ответила навья. И, тут же меняя жёсткий тон на ласковый, зашептала: — Всё, моя родная, отвела я душу, больше не потревожу прошлого. Прости, что разбередила старую боль. Больше не буду, клянусь.             Ягодка не стала даже спрашивать, как Серебрица всё разузнала. Светлана, наславшая на её обидчика мужское бессилие, была бы против дополнительного возмездия, она не дала бы Серебрице сведений... Наверно, родители проболтались. Отец сам хотел в своё время воздать негодяю, да мать отговорила. То был человек зажиточный и знатный, мог и поквитаться. С богатыми да сильными бороться — себе дороже. Вся семья могла пострадать.             — Ох, не вышло бы беды, — только и прошептала Ягодка. — Человек-то не простой, может и злобу на тебя затаить...             — Не бойся, горлинка, — успокоила Серебрица. — Он меня даже не разглядел толком. Да и свидетелей не было. Сделала всё так, будто грабитель на него напал. Обобрала с него всё, что было ценного при нём, да себе брать не стала. В реку добро выкинула, ни к чему оно нам. Не думай об этом, моя радость, не тревожься.             Легко сказать — «не тревожься»! Ещё месяца два Ягодка жила в ожидании беды, но ничего худого не случилось, и она понемногу успокоилась. Видимо, Серебрице и впрямь удалось всё так ловко провернуть, что правды о нападении на того человека так и не смогли доискаться.             ...Дом сделал всю стирку и уборку, а Ягодка, закончив очередной заказ, взялась за стряпню. Серебрица служила и приносила в дом достаток, но и она без дела не сидела — трудилась мастерицей-белошвейкой. Заказывали ей зажиточные люди одёжу из дорогих тканей, бельё тонкое, вышивку богатую. Ремесло она переняла у матушки: сперва глядела, потом помогала да училась, а потом матушка часть своих заказов стала дочери отдавать. Ягодка справлялась не хуже матушки и к нынешнему времени стала уже опытной и доброй мастерицей. Став супругой Серебрицы, она работы не оставила; заказчики по старой памяти к матушке ходили, поскольку уж много лет место знали, а Ягодка забегала в родительский дом и часть работы себе брала. Прежде, когда с родителями жила, выручка вся в семью шла, а теперь матушка стала Ягодке её заработанную часть отдавать. Та сперва брать не хотела, но матушка настояла, сказав:             — Это раньше весь доход в общий кошель шёл, а теперь у тебя свой дом, своя стезя, своё мастерство.             Жили они теперь в разных частях города. Родительский дом стоял в ремесленной слободе, а Серебрица выстроила семейное гнёздышко в слободе служилой, где жили дружинники и приближённые великого князя Воронецкого. Разумеется, дом стоял на весьма обширном участке земли. Что сразу за воротами — то двор, а подалее — сад. Дворик был невелик и представлял собой лужайку, пересечённую широкой подъездной дорожкой из каменной плитки, а всё остальное место занимал большой сад — о таком Ягодка всегда мечтала. У родителей-то приусадебный участок совсем мал, дома в ремесленной слободе всегда тесно стояли; всего-то помещалась там пара плодовых деревьев да несколько грядок — вот и весь клочок родной землицы.             Ягодка вышла в осенний сад, чтобы набрать яблок на запеканку. Ветки, отягощённые урожаем, низко склонялись, и она срывала плоды — крупные, тяжёлые, с желтовато-зелёной кожицей и холодно-розовым румянцем. Собирать их было одно удовольствие, и корзинка быстро наполнилась. Ягодка не удержалась и укусила одно яблоко. Белая душистая мякоть так и брызгала соком, а уж какая сладкая!             Сад этот заложила Лада, дочь Рамут и Радимиры. Рамут принимала живое участие в судьбе зеленоглазой соотечественницы, не раз лечила её, Серебрица бывала у неё в гостях, там и познакомилась с Ладой — хозяюшкой, хлопотуньей и великой садовой кудесницей. Услышав, что Серебрица строит дом, та сразу же предложила свою помощь в обустройстве сада. Серебрица с благодарностью помощь приняла, и как только дом был готов, Лада взялась за участок. Она сама раздобыла саженцы, мудро и умело распланировала, где что должно расти, а благодаря садовой волшбе все деревья и кусты уже на следующий год дали первый урожай, причём не три-четыре яблочка с дерева, а по-взрослому — корзинами. Вишню с черешней Лада достала в питомнике при саде имени княжны Светолики, и Ягодка теперь нарадоваться не могла: деревья завалили их чудесным урожаем. В питомнике под Заряславлем волхвовала Берёзка, собрав под своим руководством лучших белогорских садовых кудесниц; туда приезжали за саженцами не только со всей округи, но даже из соседних княжеств. Вот какая добрая слава шла о нём! Люди уже убедились: плодовые деревья родом из этого питомника — самые лучшие, они всегда приживаются, отличаются долговечностью и дают превосходные урожаи. Все князья заказывали саженцы для своих садов только оттуда, а также за щедрую плату нанимали белогорянок, и те обустраивали всё наилучшим образом.             В саду пахло осенней свежестью — особенной, зябкой, с грустноватым привкусом. Малинник уже давно отплодоносил, смородина тоже отдала урожай, овощные грядки опустели... Только петрушка бодро зеленела, да капуста ещё сидела — ждала уборки. Ягодка заквашивала её каждую осень, как только ударяли первые заморозки. Наполнив корзинку яблоками, она с наслаждением втянула свежий воздух, окинула сад взглядом и улыбнулась. От крепкого осеннего холода её спасала душегрея на заячьем меху, а на ногах красовались вышитые войлочные сапожки на толстой кожаной подошве. Занеся яблоки на кухню, она вернулась в сад и сняла кочан капусты — каменно-тугой, тяжёлый и сладкий.             Сегодня Серебрицу ждала на ужин куриная похлёбка с лапшой, капуста с мясом, томлённая в горшочке, а также сладкая творожно-яблочная запеканка. Куриное мясо Ягодка заботливо освободила от косточек, чтобы супруге было удобнее есть. У неё самой уже в животе бурчало от голода и слюнки текли от вкусных запахов, но она не набрасывалась на еду, дожидаясь супругу. Не утерпев, она вытащила из горшка кусочек белого куриного мясца и съела, но большего себе не позволила. Заодно и оценила похлёбку: отличная получилась.             Начал накрапывать мелкий дождик, ветер срывал с яблонь листву. Яблоко-падалица порой стукалось о землю, холод крепчал, но в хорошо протопленном доме было тепло и уютно. Закончив кухонные хлопоты, Ягодка глянула на себя в белогорское зеркало: миловидное круглое лицо чаровало ямочками на румяных щеках, большие светлые глаза с пушистыми ресницами лучились счастьем и довольством. Очелье её красного повойника украшала бисерная вышивка и подвески из мелкого жемчуга, а розовые мочки ушей отягощали крупные висячие серьги с медовыми топазами — тоже белогорской работы, подарок Серебрицы. Ещё недавно она была растерянной, печальной и одинокой девушкой, которой сторонились женихи из-за перенесённой ею душевной хвори, а теперь в зеркале отражалась сияющая молодая женщина, любящая и любимая, счастливая и довольная своей семейной жизнью, своим домом и садом. Короткие полы вышитой малиновой душегрейки не скрывали, а, наоборот, только подчёркивали проступавший под платьем округлившийся животик, которому шёл уж пятый месяц.             Чудо зачатия стало возможным благодаря труду двух кудесниц — Берёзки и Светланы. Обе волшебницы сейчас пребывали в том же положении, а ещё дитя понесла супруга Цветанки, Будинка. Ягодка благодаря воде из Тиши и тихорощенскому мёду чувствовала себя превосходно: ни тошноты, ни слабости, сил — хоть отбавляй, а на душе — будто пение птиц и сияние солнца, причём независимо от погоды.             Ягодка чувствовала, что ждёт девочку. Кудесница Светлана объяснила ей, что в чреве она носит маленькую навью, малышку-волчонка, потому что звериная природа Серебрицы сильнее людской. И это ощущалось в полной мере: Ягодка не только не чувствовала отвращения к мясной пище, как порой случается у некоторых женщин в тягости, но и воспылала к ней самой страстной любовью. Внутри у неё подрастала маленькая хищница-мясоедка.             Увидев в окно шагающую по дорожке к дому Серебрицу, Ягодка встрепенулась внутренней солнечной радостью; сколько раз встречала супругу, столько же и радовалась вот так, ничуть не угасало это чувство, не съедала его обыденность. Словно пушистый комочек внутри ворочался. Открылась дверь, послышались шаги — знакомая и родная уху Ягодки поступь обутых в высокие сапоги ног.             Когда зеленоглазая навья переступила порог гостиной, жена стояла посреди комнаты и улыбалась ей со своими милыми ямочками на круглых щёчках-яблочках, в тёмно-синем платье с широкой золотой тесьмой по подолу, малиновой душегрейке и красном повойнике с жемчужными подвесками. К Серебрице сразу услужливо подкатилась вешалка: одушевлённый дом принял у неё плащ и шляпу. Меч на кожаной перевязи устроился на деревянной подставке. На службе Серебрица носила навье воинское облачение — парадный мундир войска Дамрад, который ей разрешили оставить, равно как и её собственные доспехи.             — Здравствуй, моя радость... — Сняв кожаные перчатки, она отправила их на полочку вешалки, и та откатилась.             В уютном отсвете пламени камина блестел жемчуг и бисер повойника Ягодки, мерцала вышивка на её наряде, но самыми яркими самоцветами сияли её светлые глаза. Навья пару мгновений любовалась женой, потом подошла, нежно завладела обеими её руками, прильнула губами к каждой, а в заключение накрыла поцелуем с готовностью раскрывшиеся вишнёвые уста Ягодки. Говорящее имя, и губки ему под стать.             — Здравствуй, ладушка, — нежно пролепетали они, когда Серебрица на миг оторвалась от них. — Ладно ли на службе?             — Всё как обычно, — кивнула Серебрица.             Она опустилась в кресло с высокой спинкой и протянула руки к весело трещавшему пламени.             — Здорово похолодало, — отметила она. — Осень, что поделать... Но дома у нас хорошо, тепло. Налей-ка мне чарочку, Ягодка. И нутро согревает, и душу...             На столике стоял кувшин с вишнёвой настойкой, которую Ягодка сама делала в пору урожая: одна часть вишни, одна часть мёда, одна часть неразбавленной хлебной воды — очень крепкого хмельного напитка навиев. Серебрица не злоупотребляла, но вечером порой выпивала чарочку-другую.             — Изволь, ладушка, — молвила Ягодка, услужливо наполняя хрустальную чарку ярко-вишнёвой прозрачной влагой.             Серебрица посмаковала глоток, а потом, держа чарку в одной руке, другой привлекла жену к себе на колени. Поцеловав её в живот, ласково спросила:             — Ну, как у нас дела? Всё ли благополучно?             — Всё хорошо, всё ладно, — ответила Ягодка, обнимая супругу за плечи.             — Ну, вот и славно. — Серебрица осушила чарку и поставила на столик, после чего наконец обняла жену обеими руками.             Она не спешила к столу, хотя, без сомнения, изрядно проголодалась. Возвращаясь со службы, Серебрица первым делом всегда присаживалась к огню, а жену сажала к себе на колени. Отрешившись от всего, навья задумчиво щурила свои изумрудные глаза на пламя и расслабленно отдыхала. Губы Ягодки она смаковала с не меньшим удовольствием, чем настойку. Как правило, в такие мгновения Серебрица была не особенно разговорчива, и Ягодка, уважая её стремление к тишине и покою, хранила молчание. Она и сама любила это тихое единение у огня и вся поёживалась от сладостных мурашек, когда её руку мягко щекотали губы супруги. Ни одного местечка Серебрица не оставляла без поцелуя, все суставы перебирала, все голубые жилки под тонкой кожей.             Сняв форменный кафтан, Серебрица осталась в белой рубашке и серой жилетке. Она уселась наконец к столу, и Ягодка принялась щедро накладывать ей кушанья. Навья же внимательно следила за тем, чтоб жена и себе положила достаточно.             — М-м, как всё соблазнительно! Ох, как я люблю поесть! — промолвила она с предвкушением, окидывая блестящим взором стол и потирая руки. И добавила, прильнув поцелуем к умелым пальцам неутомимой хозяюшки: — Особенно то, что стряпаешь ты, моя радость!             На службе Серебрица обходилась без обеда, питаясь дважды в день, но обильно. В дни отдыха она перекусывала и днём, но не слишком плотно. Лучшей наградой для Ягодки за её старания был аппетит, с которым супруга уплетала приготовленное ею, и выражение довольства на её клыкастом лице с волчьими глазами и тонкими, чуть заметными белыми полосками старых шрамов от звериных когтей. Сытость и умиротворение придавали навье добродушный вид, смягчали обыкновенную суровость красивых, но жестковатых черт её лица, и рука Ягодки сама тянулась почесать ей за ухом.             Серебристо-серая зеленоглазая волчица любила, когда её обнимали и чесали руки жены. Устроившись на постели в зверином облике, она с упоением подставляла своё мохнатое сильное тело под ласкающие пальцы, чтоб ни один уголок, ни одно местечко не осталось не почёсанным, урчала и щурила изумрудные щёлочки мерцающих глаз. Ягодка целовала её в морду, нашёптывала нежные словечки и зарывалась пальцами в густой мех. Под шкурой проступали бугры стальных могучих мышц. Волчица блаженно разлеглась и принимала ласку, и невозможно было не любоваться этим сильным, но изящным зверем с длинными стройными лапами, большими пушистыми ушами, чёрным носом и белым брюхом. Её шею украшала густая и длинная грива с очень светлыми прядями, которые переливались настоящим зимним серебром. Нельзя было не признать завораживающей красоты этого могучего и, безусловно, опасного существа. Впрочем, опасного лишь для врага, но не для любимой женщины, которой зверь позволял всё и таял в её руках, блаженствуя и упиваясь лаской. Ягодке было хорошо и уютно засыпать под его тёплым и пушистым боком, ощущая себя под его надёжной защитой.             Ягодка провалилась в дрёму, и снились ей странные и жутковатые сны. Привиделось ей, будто во чреве у неё не младенец с ручками и ножками, а маленький волчонок — зверёныш с четырьмя лапами, хвостатый и покрытый серой шерстью. Детёныш родился, а Серебрица в зверином облике принялась его вылизывать. Вздрогнув, Ягодка пробудилась и медленно осознала: живот на месте, дитя ещё внутри, а рядом — серебристо-серая волчица. Ягодка обняла её и уткнулась, в желудке горел голод. Ну и обжора у неё внутри растёт... Ведь она хорошо и плотно поужинала, и вот, на тебе — опять хотела есть.             Серебрица приподняла голову и открыла глаза.             «Что, моё солнышко?» — услышала Ягодка в своей голове её мыслеречь.             О сне она не стала рассказывать, а вот в том, что опять проголодалась, пришлось признаться. Жжение под ложечкой было просто невыносимым.             «Разве ж это удивительно? Не забывай, кого ты носишь в себе, родная», — мыслеречью ответила Серебрица, нежно ткнулась носом в ухо жены и пощекотала мокрым языком.             Переворот через голову — и она выпрямилась уже в людском облике, встав с постели и не утруждая себя одеванием. Ягодка в который раз не могла не залюбоваться её ладным и стройным, небольшим, но сильным телом — телом воина.             — Я принесу тебе, горлинка. Чего бы тебе хотелось?             Сама Ягодка скромно удовольствовалась бы кусочком запеканки, но растущему прожорливому зверьку у неё внутри яблок и творога было мало. Он просил мясца.             — Погоди, я мигом, — пообещала Серебрица.             Мясо с капустой было отличным и в остывшем виде, и Ягодка, взяв из рук супруги полную миску, смущённо и виновато принялась тушить голодный пожар, безжалостно глодавший её изнутри. До беременности она ничего подобного не испытывала никогда. Если маленькая навья в её чреве просит кушать со столь могучей силой, заставляя свою матушку испытывать нестерпимые мучения, то каков же голод у взрослой женщины-оборотня? А она ещё удивлялась, как в Серебрицу помещается столько снеди... Да вот так. Легко и непринуждённо!             Ягодка испытывала двойное удовольствие — и насыщалась, и, время от времени скашивая взгляд, любовалась супругой-навьей. Наевшись, она отставила пустую миску в сторону и заскользила ладонями по плечу и груди Серебрицы.             — Обними меня, ладушка...             Серебрица со смешком обвила её крепкими, но нежными объятиями, и Ягодка с упоением вжалась в неё всем своим существом, блаженствуя от удивительного сочетания силы и ласки. Но были на безупречном теле Серебрицы и шрамы: зверь, оставивший отметины на её лице, разодрал ей и бок.             — С медведем сцепилась? — осторожно спросила Ягодка, касаясь старого рубца.             — Нет, женщина-кошка меня так разукрасила, — ответила навья нехотя. — У кошек когти — знаешь, какие? Ого-го... Не меньше медвежьих. И уж точно острее.             При воспоминании о той стычке Серебрица дрогнула верхней губой, приоткрыв клыки. Ягодка поёжилась, прижимаясь к ней и успокоительно поглаживая.             — Прости, что напомнила о худом, ладушка...             — Ничего, горлинка. — Губы Серебрицы прильнули к виску жены, дыхание защекотало ей ресницы. — Я и не в таких передрягах бывала — похлеще той. Меня госпожа Рамут по кусочкам собирала, когда с Теймирханом воевали. Следов на теле не осталось, потому как госпожа Рамут без шрамов лечить умеет. Спи, моя сладкая, отдыхай...             Ягодка прикрыла глаза, слушая дыхание супруги. Ей думалось: ведь когда-то она, такая сильная, была совсем крохой и помещалась в чреве собственной родительницы.             — Я совсем ничего не знаю про твоих матушку с батюшкой, — промолвила она сонно. — Кем они были?             Повисла тишина, нарушаемая лишь вздохами порывистого осеннего ветра снаружи. Ягодка уже жалела, что спросила: может, не стоило? Может, и в прошлом супруги кроется что-то печальное? Но Серебрица наконец всё-таки ответила:             — Отец был полководцем, весьма прославленным и известным в Нави. А матушка... — Она помолчала, грея дыханием лоб Ягодки. — С ней я тебя могу хоть завтра познакомить. Сходим к ней ближе к закату. Заодно и прогуляемся... Места там красивые.             Ягодка притихла, удивлённая. Она полагала, что семья Серебрицы, как и у многих навиев-переселенцев, осталась в том мире, но слова «могу хоть завтра познакомить» прогремели как гром среди ясного неба.             — То есть, твоя матушка всё это время была здесь, в Яви? — недоуменно прошептала Ягодка.             — Угу, — промычала супруга чуть устало и сонно. И, прильнув губами ко лбу Ягодки, закончила разговор: — А кому спатеньки пора, м-м? Всё, заинька, отдыхай давай уже. Баю-баюшки-баю, баю Ягодку мою...             Притаившись в её объятиях, Ягодка понемногу угомонилась и уснула — уже без сновидений, крепко и сладко.             Следующий день у Серебрицы был выходным, и она позволила себе поваляться в постели подольше. Ягодка, зная её предпочтения относительно завтрака, заварила её любимую тэю (большая щепоть на заварник кипятка), сварила яйца всмятку (желток не должен схватиться даже сверху), поджарила дюжину ломтиков сдобного калача. На сковородке шкворчали тонкие полоски свиной грудинки, когда Серебрица, лениво зевая и потягиваясь, наконец поднялась с постели и пошла совершать утреннее омовение. Дом быстро наполнил купель тёплой водой, и навья с удовольствием погрузилась в неё. Волосы у неё были очень сухие и не требовали частого мытья, поэтому серебристую косу она упрятала под сеточку. Щетину на висках она сбривала каждые три дня, поддерживая традиционную причёску воина из Нави.             Янтарная струйка крепкого отвара тэи лилась, окутанная душистым паром, в белую чашку, в трапезной комнате ярко пылал камин, а погода испортилась: с самого рассвета моросил неприятный холодный дождик — даже в сад не выйдешь. Погожим летним утром они любили завтракать в садовой беседке, увитой девичьим виноградом, но сейчас сад выглядел по-осеннему неуютно, сырость и холод царили там. Зато дома — тепло, и милое лицо Ягодки снова улыбчиво играло ямочками на щёчках-яблочках, которые Серебрица так любила целовать. Ясные и светлые, чистые и невинные, как летнее небо, глаза прятались под опущенными ресницами, тонкий пальчик искусной рукодельницы придерживал шишечку-рукоятку на крышке заварника, чтоб та не падала при наливании. Серебрица ждала, когда ресницы вскинутся, и её, точно солнышко, озарит взгляд Ягодки.             — Что глядишь, ладушка? — улыбнулась супруга, заметив пристальный, любующийся взор навьи.             Вот оно... Солнечный лучик, летнее тепло, душистые дары малинника, шёлк травы под босыми ногами и шелест сада. Эти очи пронзали сердце сладко и нежно, луч-клинок проходил через грудь насквозь, но не причинял боли. Немало пригожих девушек Серебрица повидала на своём веку, но ни одна из них не вызывала в её душе столь щемяще-нежный отклик. Не личико — солнышко. Не очи — ясные и добрые звёздочки. А за теми очами — душа, чистая и белая лебёдушка. Впервые увидев Ягодку, Серебрица как-то сразу сердцем почуяла: вот она, её жена. Это было судьбоносное чувство, озарившее её, точно молния. Ни про одну из прочих встреченных ею девушек зеленоглазая навья не думала так, даже в голову не приходило. Иной придирчивый наблюдатель, быть может, и сказал бы: «Ну, девушка и девушка. Милая, хорошенькая, но бывают и красивее, чем она». Серебрица не стала бы спорить с этим мнением, но с одной лишь оговоркой: не какая-то другая, более красивая девушка пронзила её сердце светлым лучом нежности, а именно Ягодка. Так, наверно, всегда и бывает: сойдётся свет клином на ком-то, и понимаешь — вот Она, Та Самая. Единственная ладушка. Наверно, вот так она, любовь, и случается.             Тонкие полоски поджаренной грудинки соскальзывали со сковородки на тарелку, сворачиваясь аппетитными складочками. Это было ещё не всё: Ягодка поджаривала вторую партию, потому что эта порция была бы Серебрице на один зубок. Навья отрезала ножом ломтики охлаждённого масла и клала их на поджаренный хлеб, с аппетитом вонзала зубы, откусывала, а следом отправляла в рот полоску грудинки. Со вкусом жевала, прихлёбывала отвар тэи со сливками, черпала ложечкой жидкий яичный желток, бросала на него щепотку соли... Всё было изумительно вкусно, а любимая супруга украшала своим присутствием утреннюю трапезу и делала её уютнее. Серебрица и наслаждалась едой, и отдыхала влюблённым взором на своей жёнушке с её милым животиком и сладкими поцелуйными ямочками. Чудесное утро, хоть и промозгло-осеннее.             — Милая, а ты сама что же не кушаешь? — озаботилась вдруг навья, когда Ягодка наконец присела к столу, но к еде не притронулась, а только смотрела, как супруга ест. — Тошнит, что ли?             — Нет, ладушка, я же водицу из Тиши пью, от неё нутро покоем наполняется, — ответила жена. — Жду, когда водица проскочит... Следом за ней можно и еду спускать.             — Тоже верно, — согласилась с таким подходом Серебрица.             Беспокоилась она напрасно: Ягодка и её до отвала накормила, и сама вполне сытно позавтракала яйцами, калачом с маслом и вчерашней запеканкой. Жареную грудинку она не особенно любила, мясо предпочитала запечённое. На сладкое они угостились вишней в меду, которую Ягодка заготовила летом. Серебрица накладывала лакомство толстым слоем на пухлые ломти калача и забрасывала их в свою ненасытную пасть, точно дрова в печь. Ягодка осилила только пару ломтиков.             Словом, хороший вышел завтрак, вкусный и уютный. Серебрица любила эти простые радости. Думала ли, мечтала ли она когда-то давно, в Нави, на заре своей ратной стези, терпя суровые лишения и выживая в битвах, что её ждёт свой добротный дом, большой сад, жаркий камин и ненаглядная супруга с самыми ясными очами и самыми милыми на свете ямочками? Нет, в своей нелёгкой военной юности она и не мечтала о таком. Наверно, это и есть счастье, думалось ей.             Матушка отдала её отцу, Рокхейму Свегвельду Третьему, который служил в войске Её Величества тысячным. Батюшку юная Гердрейд видела редко, он всё время был в военных походах. Воспитывалась она на правах бедной родственницы в доме своей тётушки по отцу, а едва ей исполнилось шестнадцать, поступила в знаменитую школу головорезов Дамрад. Выдержала суровую учёбу, воевала, а в перерывах между походами мечтала, что матушка вспомнит о ней, обратит на неё внимание. Однажды на каком-то смотре Гердрейд увидела родительницу... Та, цокая каблуками сапогов, прошла мимо неё, вытянутой по стойке «смирно» и имевшей право открыть рот, только если Её Величество сама к ней обратится. Пара дюжин офицеров получили на том смотре награды, в их числе была и Гердрейд, но для матушки она осталась лишь одной из награждаемых воинов. Холодные, как далёкие звёзды, глаза родительницы — вот что Гердрейд запомнила тогда. И ещё долго они стояли перед её мысленным взором, чужие и непроницаемо-ледяные.             А ещё Владычица сказала ей очень странные слова, смысла которых она так и не поняла, хотя и запали они ей в душу навсегда...             Потом было задание в Яви, злоключение в мороке Калинова моста, беспамятство, война. Потом — та девчушка, которую она спасла из холодной воды, и чьи губы целовали её, казнённую военным судом изменницу, вынутую из петли... Единственные губы, подарившие ей подлинный любовный жар и отнятые у неё так невыносимо жестоко, так преждевременно... Не думала Серебрица-Гердрейд, что когда-нибудь снова испытает этот удивительный и пьянящий жар, целуя девичьи уста.             Но эти уста улыбались ей, а искусные руки украшали вышивкой женскую сорочку из тонкой дорогой ткани. Супруга сидела за работой, в окно скрёбся дождь, осенний сад тревожно шелестел, а камин уютно потрескивал.             «Много ли у тебя было женщин до меня?» Она ответила правду: да, много. Но не стоило рассказывать о той петле, о тех живительных губах, о жизни в лесном домике с той, кого Серебрица считала своей первой женой. Ягодке хотелось быть единственной, ей больно было даже слышать о других, пусть и оставшихся в далёком прошлом. Она ревновала даже к призракам, к теням, потому что они занимали в сердце навьи своё место, их нельзя было из него стереть. Ревновала по-детски необъяснимо и непримиримо. Она боялась, что те, прежние привязанности были сильнее, а она — лишь попытка Серебрицы утешиться после потерь, а такие попытки редко бывают удачными.             Но, глядя на Ягодку, устроившуюся у рабочего столика с вышивкой, Серебрица ощущала всем сердцем пронзительную нежность — выстраданную, а оттого драгоценную и невыразимо сладкую. Попытка утешиться? О нет. Ненаглядная, любимая ладушка — да.             — Почитай мне, — попросила супруга, не отрываясь от работы.             — Что тебе почитать, солнышко? Сказку? — улыбнулась Серебрица.             — Можно, — кивнула Ягодка.             Навья взяла сборник сказок Гледлид, прочла сказку «О светильнике и мотыльке», «Об орехе и белке», «О забытой корзинке». Она не была искушённой ценительницей поэзии, но и сборник стихов этой соотечественницы стоял на её полке. Весь он был написан на здешнем языке, молви. Серебрица открыла книгу и прочла первое попавшееся стихотворение.                          Твоё имя — как сон,             Что дождями вплетён в мою душу,             Лунным бисером вышит на белой гряде облаков...             Шёпот ивовых крон             И прощальное эхо кукушки,             Мой светильник, мерцающий в бездне печальных зрачков.                          Твоя песня — как день,             Что крылами мне сердце овеял             И молчания пустошь цветами весны застелил,             И осеннюю тень             Побеждая, воинственно-лёгок и светел,             Только он, этот день, в твою нежность мне дверцу открыл.                          Рука Серебрицы лежала на странице книги, а губы приоткрылись, чувственно изогнувшись: ей вспомнился первый поцелуй с Ягодкой. Он случился не в первую их встречу, хотя Серебрицу повлекло к губкам этой милой девушки сразу же, в день знакомства. У Ягодки тогда украли на рынке кошелёк, а навья расплатилась за неё, купив ей пряники. Тогда они гуляли и беседовали вполне невинно, из чувственного Серебрице удалось урвать себе лишь совсем краткие объятия, но начало было положено. Во второй раз они увиделись в городском саду в солнечный денёк; Ягодка любовалась плетистой розой на шпалере, выполненной в виде забора, а навья с улыбкой пряталась за этой цветущей стеной. Сквозь просвет между листьями девушка вдруг увидела освещённый солнцем, изумрудно мерцающий глаз и отпрянула, вскрикнув. Несколько мгновений стояла, взволнованно дыша, а потом её башмачки стали приминать травку, переступая вдоль живой изгороди из роз. У её края она застыла, не решаясь заглянуть; широко распахнутые глаза стали огромными, губы приоткрылись, а рука осторожно, боязливо пробралась туда, за край... С другой стороны изгороди стояла Серебрица, подкарауливая Ягодку, точно хищник в засаде — жертву. Было в этом что-то от охоты, только навья не растерзать свою «добычу» жаждала, а наконец прижать к своей груди и впиться поцелуем в этот чудесный ротик. Едва девичьи пальчики показались перед ней, ощупывая листья и бутоны, она поймала их и нежно прильнула к ним губами. Снова вскрик — и Ягодка кинулась бежать. Но далеко не ушла: пробегая под аркой из той же плетистой розы, она попала в объятия Серебрицы. Перед ней, как из-под земли, вдруг выросла небольшая, но стройная и ладная фигура воительницы в навьем мундире, и она в мгновение ока очутилась в её руках, показавшихся ей просто стальными, но держали они её совсем не грубо, а удивительно нежно. Серебрица обладала достаточным опытом, чтобы знать: сила и нежность — вот то беспроигрышное сочетание, от которого девушки млеют и тают. Чуть насмешливый прищур, взгляд — жгуче-пристальный, проникающий в душу, а голос с приятной хрипотцой тепло выдохнул рядом с ушком очаровательной жительницы Зимграда её имя:             «Ягодка...»             Девушка сперва дёрнулась, потом обмерла. Плечи под тканью мундира были тверды, как скала. Она понимала, что попалась. Сила того великана с миской сметаны, который отобрал у неё пряники на рынке, была очевидной, а здесь... Не поймёшь, пока не окажешься в этих руках. Навья была далеко не огромной, мундир прекрасно сидел на её точёной подтянутой фигуре, и любой превосходящий по размеру противник наверняка недооценил бы её. И зря.             «Ягодка, милая, ну что ты! Помнится мне, в нашу прошлую встречу ты не была такой пугливой, и мы, кажется, расстались вполне дружески, — мурлыкнула Серебрица томно, удерживая Ягодку в объятиях очень мягко и ласково, но и неумолимо крепко. — Что случилось? Отчего ты шарахаешься и бежишь от меня?»             Девушка трепыхалась пойманной пташкой: видимо, сама ещё не разобралась в своих стремлениях и желаниях, ещё не поняла, чего ей хотелось больше — убежать или остаться.             «Ягодка, лапушка моя, я никогда не причиню тебе зла и не обижу, — ласково убеждала Серебрица. — Что с тобой сегодня? Ты наслушалась каких-то глупых речей обо мне или сама себя накрутила? Ну, что такое, милая?»             Кто знает, может, родители девушки недолюбливали навиев и наговорили ей чего-то... Как бы то ни было, Ягодка пребывала во власти двух противоборствующих сил, одна из которых отталкивала её, а вторая влекла к Серебрице. Навья игриво покачала перед её носом кульком с пряниками.             «А у меня для тебя кое-что есть!»             Она усвоила, что Ягодка — сладкоежка, вот и принесла гостинцы, чтоб порадовать её. Пряники были свежайшие, с начинкой из мёда и чёрной смородины, они источали изумительный манящий аромат. Если бы навья была любительницей сладкого, точно не удержалась бы и сама ополовинила кулёк: не пряники — чудо! Ягодка сглотнула слюну, и Серебрица с мягким смешком привлекла её к себе поближе, нежно сжала её пальцы тем особенным пожатием, которое давало девушкам понять: её намерения вполне серьёзны! И так просто от неё не отделаешься.             «Ну, может, для начала прогуляемся?»             Ягодка согласилась. Они отправились бродить по живописным дорожкам и разглядывать статуи, и Серебрица не выпускала её руки из своей. Она, пуская в ход все возможности своего воображения, пыталась на ходу сочинять красивые истории об этих изваяниях. Вот печальная девушка, которая, наверно, рассталась с возлюбленным; вот устремившая взгляд в небо женщина: она, быть может, встречает перелётных птиц по весне и чует сердцем приближение любовной встречи... И всё в таком же мечтательном духе. Ягодка сначала глядела недоверчиво, потом понемногу увлеклась болтовнёй навьи и уже сама спрашивала, что, по мнению Серебрицы, изображает та или иная статуя. Скользнув пальцами по складкам одежды мраморного изваяния, она нашла его удивительно искусно выполненным, и Серебрица рассказала ей о зодчих — о том, как они отдают частички души своим работам, а в конце жизни сливаются со своим последним творением. Ягодка слушала заворожённо, широко раскрыв глаза.             Статуи двух влюблённых были окружены кустами выше человеческого роста, и чтобы разглядеть их получше, Ягодка забралась внутрь тенистого укрытия. Навья скользнула за ней следом. Мраморные губы юноши и девушки находились в мгновении от поцелуя, и Ягодка застыла в созерцании.             «А что это они... собираются сделать?» — шёпотом спросила она.             «А сама как думаешь?» — ухмыльнулась Серебрица, многозначительно вскинув бровь.             Миг — и Ягодка оказалась прижатой к её красно-чёрному мундиру, но забилась и запищала, вырываясь. Навья не стала её силой удерживать, позволила убежать, но вскоре, воспользовавшись проходом, снова заступила ей дорогу. Ягодка, ахнув, остановилась.             «Ну что ты, милая...» — Серебрица снова мягко и осторожно завладела её рукой.             Ягодка не отнимала руку, но когда навья приблизила губы к её пальцам, снова вырвалась, хотя на сей раз уже не убегала. Серебрица клыкасто улыбнулась и протянула ей кулёк. Ягодка осторожно просунула туда руку и достала пряник, робко поднесла ко рту, но застыла, точно задумавшись. Была бы Серебрица художницей, она запечатлела бы девушку в это мгновение — озарённую солнцем, с играющими на круглом милом личике тенями от листвы, с пряником у влекущих, соблазнительных губ... С прошлой их встречи миновало две седмицы, и всё это время навья грезила наяву этими щёчками-яблочками, бредила этими самыми милыми на свете ямочками, тосковала по этим чистым очам, в которых притаилась ясная и тихая летняя заря. «Нельзя упускать это светлое чудо!» — билось и сжималось от нежности её сердце, пленённое и покорённое. Ягодка была самым милым на свете созданием, воплощением чистоты и кротости, какого-то лебединого величия, но и что-то печальное таилось в глубине её зеркально-светлых, как водная гладь, глаз. Серебрицу это озадачивало, ей хотелось разгадать эту тайну.             Ягодка наконец отщипнула крошечный кусочек пряника — совсем как мышка, а очарованная навья любовалась ею с задумчивой лаской. Девушка между тем добралась до начинки, её губы окрасились чёрной смородиной, и нутро Серебрицы сладостно сжалось и ёкнуло от влечения.             «Разрешишь попробовать?» — мерцая пристально-пронзительной зеленью глаз, спросила она.             Ягодка протянула ей пряник, блестевший проступающей начинкой, рот навьи потянулся к нему, но в последний миг скользнул мимо и накрыл вымазанные смородиной и мёдом губки девушки — шелковисто-тёплые, дрожащие, нежные. Из глаз у той хлынули вдруг слёзы, а Серебрица, смущённая и озадаченная, бормотала успокоительные слова и щекотала губами её мокрые щёки. Второй поцелуй был солоноватым, Ягодка чуть упёрлась рукой в обтянутое тканью мундира плечо навьи, ощутила его силу и твёрдость, почувствовала неумолимо-нежную нерушимость кольца объятий вокруг себя, и её глаза встретились со взглядом Серебрицы, затуманенным и влюблённым. В зелёных волчьих глазах не было угрозы, руки воительницы из Нави держали её крепко, но с такой трепетной нежностью, что она растаяла и обмякла.             В третьем поцелуе они слились уже надолго, укрытые от чужих взглядов густыми зелёными ветвями. Время от времени по телу Ягодки пробегала мощная волна дрожи, но объятия Серебрицы не размыкались, а становились лишь крепче. Одна рука Ягодки сжимала кулёк с пряниками, вторая обвилась вокруг шеи навьи, а ротик совсем утонул в ненасытных ласкающих устах женщины-оборотня.             «Кажется, со мной случилась беда», — прошептала навья.             «Что за беда?» — вскинула девушка ресницы.             «Моё сердце больше мне не принадлежит, — шепнула Серебрица. — Но я не жалею. Это самая сладкая потеря, которую мне доводилось переживать. Ведь я встретила самую чудесную девушку на свете».             «Только он, этот день, в твою нежность мне дверцу открыл», — эта строчка, всколыхнувшая приятные воспоминания, отдавалась эхом в груди Серебрицы. Ягодка прослушала стихотворение, не переставая работать иглой, потом наконец изрекла:             — Красиво... Но мудрёно! А о чём это, ладушка?             Серебрица с ласковой усмешкой скользнула пальцами по щёчке с ямочкой:             — Как о чем, милая? О любви, конечно.             — Вон оно как! — с уважением произнесла Ягодка, покачивая головой. — Это ж надо этак написать! — Она покрутила пальцами, изображая в воздухе что-то извилистое. — Кучеряво... Это супруга кудесницы Берёзки сочинила?             — Она самая.             — Учёная госпожа...             Она продолжала трудиться иглой, а Серебрица давала ей очередной небольшой устный урок навьего языка. Овладеть им в совершенстве Ягодка и не мечтала, ей хотелось научиться просто хотя бы нескольким словам и выражениям. Серебрица и давала ей понемножку что-то простенькое, вроде: «Меня зовут Ягодка», «Здравствуй», «До свидания», «Как поживаешь, уважаемая госпожа?» Нет, Ягодка и не помышляла о том, что сможет когда-нибудь запросто беседовать с такими учёными соотечественницами её супруги, как госпожа Гледлид. Ей просто любопытно было узнавать слова незнакомого языка, такого непривычного и загадочного. Она спотыкалась о некоторые звуки и их сочетания, а настоящее имя своей супруги — Гердрейд — одолела далеко не с первого раза.             — «Серебрица» мне звучит как-то роднее, — призналась она. И обеспокоилась: — Ладушка, может, тебе хотелось бы, чтоб я тебя навьим именем звала? Ежели хочешь, я научусь... Привыкну.             — Зови, как тебе больше нравится, — мягко ответила Серебрица, целуя её в милую ямочку на щеке. — Меня тем именем так давно не звали, что я сама уж от него отвыкла. — И добавила, щекоча дыханием губы жены: — Всё, что произносит твой сладкий ротик, для меня звучит очаровательно.             Так и прошёл день. К вечеру распогодилось, дождь прекратился, лоскутки холодной просини проступили в промежутках между облаками, а потом и солнышко выглянуло. Серебрица сказала Ягодке, чтоб та собрала в корзинку немного съестного и оделась потеплее: им предстояла встреча с матушкой. Сама она взяла с собой низенькую скамеечку, скатерть и свёрнутую медвежью шкуру. Если корзинку с припасами Ягодка ещё могла объяснить — если уж в гости, так не с пустыми руками, то для чего нужны скамеечка, скатерть и шкура, она себе даже не представляла. Вид у Серебрицы был задумчиво-загадочный и немного печальный.             Шагнув в проход, они очутились в незнакомой Ягодке местности, покрытой редколесьем. Похоже, они переместились далеко на восток, потому что закатное солнце здесь висело намного ниже, уже почти над самым горизонтом. Оно озаряло далеко отстоявшие друг от друга чахлые ели, охваченные осенним огнём тоненькие осинки со светлыми стволами и кривенькие берёзки. В солнечный полдень тень здесь найти было затруднительно: открытые места преобладали над деревьями. Когда-то здесь, видимо, находились обширные болота, а сейчас вся земля была покрыта розовым и лиловым пламенем позднецветущего вереска. Он расстилался всюду пышным ковром, подсвеченный совсем низким солнцем; где-то он собирался густыми пушистыми островками, где-то одиночными кустиками, а иные участки покрывал сплошняком.             Ягодка с корзинкой в руке обводила вокруг себя заворожённым взглядом.             — Какая красота, — прошептала она. — Но где мы, ладушка? Что это за место?             Серебрица кивнула в сторону гладкой и твёрдой площадки, посреди которой застыла каменная глыба. Она казалась нерукотворной, но в её очертаниях жутковато проступало сходство с человеческой фигурой. Высотой эта скала была сажени четыре (8,5 м — прим. авт.), её шероховатая поверхность наводила на мысль о природном её происхождении, но причудливая форма слишком явственно напоминала женщину, которая схватилась за голову и кричала. Её спина и плечи были ссутулены, всё тело казалось пронизанным болью и страданием, а мученически открытый рот навеки застыл в немом вопле.             — Что это? — пробормотала Ягодка, глядя на это странное каменное нечто с недоумением и даже примесью страха.             Глыба и завораживала своим видом, и пугала. Гор или скал поблизости не было — откуда же она здесь взялась, одинокая и жуткая? Серебрица встала у жены за спиной и некоторое время смотрела на глыбу вместе с ней, а её руки мягко и ласково лежали у Ягодки на плечах. Той окончательно стало неуютно, и она прижалась к супруге-навье, глядя на скалу широко раскрытыми глазами.             — Не бойся, — тихо проронила Серебрица, обнимая её и прижимая к своей груди. — Когда-то здесь был второй проход, помимо Калинова моста соединявший Явь с Навью. Теперь он закрыт, опасности давно нет. Ничего не бойся, солнышко. Давай присядем.             Она расстелила на траве скатерть и разложила припасы из корзинки, рядом бросила медвежью шкуру, на которой расположилась сама, а жену усадила на захваченную из дома скамеечку. Их окружали пышные островки вереска, который в холодных лучах осеннего заката казался схваченным инеем. Ягодка с опаской поглядывала на каменную фигуру. Серебрица успокоительно сжала её похолодевшие пальцы, обогрела их дыханием и теплом своих губ.             — Матушке я была не нужна, у неё уже были дочери-наследницы, а я получилась случайно: что-то там не сработало внутри её тела, очистительные соки не выделились или выделились с запозданием, и зачатие произошло, — проговорила наконец зеленоглазая навья, и закат холодными искорками отражался в её зрачках, а между сдвинутыми бровями пролегла усталая складка. — Да, жительницы Нави умеют предотвращать нежелательную беременность, но в случае со мной у матушки вышла осечка, что-то пошло не так. И я родилась. Она отдала меня отцу, который был тысячным начальником в войске и не являлся её мужем. Она просто наградила его за какие-то заслуги таким вот образом, удостоив его чести переспать с ней.             Он всё время воевал, и я жила в доме его сестры, моей тётки. Зачем я пошла по военной стезе? Наверно, больше ни к чему не чувствовала склонности... Выдающихся способностей в прочих областях у меня не было, и тётушка Зигелинг опасалась, не вырасту ли я ни на что не годной тупицей. Она тоже не питала ко мне особенно тёплых чувств, в свой дом вынуждена была меня взять по долгу родства. Этим она сделала отцу большое одолжение... Брат и сестра не были близки и ко времени моего рождения не виделись уже много лет. Он пропадал в военных походах, она стремилась занять высокую должность и добилась своего, став градоначальницей. У неё было два мужа и четверо детей — по два ребёнка от каждого. Мужья ладили между собой, меня приняли неплохо. Они были приятные и не злые, но довольно поверхностные ребята, относились ко мне хорошо, но воспитанием моим особо не занимались, им были важнее их собственные дети. А я — так, приживалка, бедная родственница, взятая в дом из жалости. Сытая, одетая, согретая — и ладно. А уж чем я там занята, до того дела никому не было. Отец присылал деньги на моё содержание, а видела я его всего два или три раза за всю жизнь.             Когда я грудной крохой попала в этот дом, тётушка как раз кормила младшую дочку, ну и меня выкормила заодно, чем впоследствии любила меня попрекнуть, ткнуть носом, если я ей чем-то не угождала. Да, она не обязана была меня кормить, но выкормила, за что ей положена от меня признательность до конца жизни: она спасла меня, не дала мне, беспомощному младенцу, умереть с голоду. Но когда в это обстоятельство тебя постоянно тычут носом, чтоб помалкивала и слова не смела молвить поперёк, когда твердят, что ты — обуза, лишний рот и пустое место, не имеешь никаких прав в этом доме, признательность со временем начинает угасать...             Наверно, я просто хотела сбежать из тётушкиного дома хоть куда-нибудь, вот и подалась в школу головорезов Дамрад — самую знаменитую из военных школ не только в землях Владычицы, но и, пожалуй, во всей Нави. Учёба там... трудно даже слово подобрать, каково это. В общем, если ты не сдох в самом начале и не отсеялся позднее, ты выходишь оттуда закалённым, как клинок. Тебя швыряют, размазывают по земле, а ты встаёшь, залечиваешь раны, вытираешь кровавые сопли и, сцепив зубы, продолжаешь идти вперёд. Все, кто прошёл через это горнило страданий, устойчивы ко всем невзгодам и почти неуязвимы. Выпускники этой школы — отборнейшие воины, стальные ребята. Не знаю, как я там выжила... Но — выжила, прошла через войны, и вот — я здесь, у меня собственный дом, самая прекрасная на свете жена, и скоро родится ребёнок. Но если оглянуться назад... Когда я туда попала, я быстро поняла, что моя жизнь в доме тётушки, оказывается, была просто чудесной! Это была замечательная жизнь, хоть тётушка меня и не особенно любила. И из этого тёплого, уютного дома, в котором я была всем обеспечена, я попала в... страшное место. Меня били, оскорбляли, мне ломали кости, я спала на каменном полу и на снегу, мылась ледяной водой, а вместо изысканных кушаний зачастую было только сырое мясо и рыба. Мне приходилось отбиваться от насильников. Я отстояла свою честь, осталась неприкосновенной. Да, в Нави женщина стоит на высшей ступени общества, но если она попадает в такое место, почёта ей там не стоит ждать. Мужчины норовят отыграться, отплатить тебе, унизить, заставить почувствовать себя ничтожеством. Ты не можешь ничего требовать, ты болью, кровью и потом доказываешь своё право зваться воином. И только доказав это, ты чего-то стоишь. За всю историю школы только три женщины чего-то добились в ней: дочка главного наставника Боргема Роглава Четвёртого, Северга и я. О других я ничего не слышала. Я прошла эту школу, я стала воином. Но больше всего я мечтала увидеть в глазах матушки хотя бы каплю тепла...             Серебрица смолкла и сделала глоток вишнёвой настойки, закусила блинчиком с рыбой и устремила мерцающий отблесками заката взгляд вдаль. А потом медленно, задумчиво и озадаченно промолвила:             — Но однажды на военном смотре она, проходя мимо меня, обронила такие слова: «Мне нельзя тебя любить, дитя. Ты никогда не поймёшь, да лучше тебе и не знать, почему. Знай только одно: благодаря этому ты осталась жива». Я не знаю, что это значит. И, наверно, уже не узнаю...             — Это и есть твоя матушка? — спросила Ягодка, боязливо глядя на каменную глыбу.             — Да, родная, — сказала Серебрица-Гердрейд. — Владычица Дамрад.