Часть 2
31 декабря 2021 г., 11:31
Закатные лучи Макши, падая в высокое окно библиотеки, озаряли стол, заваленный книгами. Несколько из них лежали раскрытыми, другие громоздились стопками. Две открытые книги лежали рядом, и по их страницам медленно скользили два тонких детских пальчика. Склонённая над страницами бритая голова, покрытая изморозью чуть заметной серебристо-белокурой щетины, поворачивалась то к одному вместилищу знаний, то к другому. Палец левой руки, дойдя до конца абзаца, замер, взгляд перекинулся на страницу соседней книги и прочёл абзац уже из неё. Затем вернулся к первой и так далее.
Обутые в башмачки на толстой подошве ноги в полосатых шерстяных чулках не доставали до пола и чуть покачивались, перекрещенные в щиколотках. Узенькая сутулая спина была обтянута двухцветным кафтаном: половина — красная, половина — зелёная. Рукав красной половины был зелёным, а рукав зелёной — красным. Жёсткий воротничок рубашки подпирал шею почти под самый подбородок и был повязан жёлтым шейным платком, штаны необъятной ширины достигали колен и заканчивались пышными бантами. Фалды кафтана свисали сзади со стула, как раздвоенный хвост. Сзади над шеей росла длинная прядь волос, перевязанная у основания чёрным шёлковым бантиком, да две завитых прядки кучерявились пружинками на висках.
Щупленькое создание, читавшее две книги одновременно, обладало очень большой головой, размер которой стрижка наголо весьма невыгодно подчёркивала. На тощей шее она держалась, казалось, лишь каким-то чудом. Большеглазое лицо с остреньким подбородком отличалось болезненно бледным цветом, а от верхней губы к носу проходил шрам, уродуя линию рта. Это был след от лечения врождённой расщелины верхнего нёба. Врач, выполнявший операцию, по-видимому, не особенно заботился о красоте и аккуратности, шрам остался грубый и заметный, верхняя губа срослась неровно. Если бы не этот недостаток, черты худенького личика можно было бы считать весьма тонкими и даже приятными. Но их красоту ещё нужно было разглядеть, потому что в глаза сразу бросалась необычайная тонкость и прозрачность бесцветной кожи, сквозь которую просвечивали голубые жилки, что придавало лицу нездоровый и даже отталкивающий вид. Цвет огромных глаз, опушённых щёточками длинных светлых ресниц, было трудно понять. Они казались тёмными, но порой в них мелькали какие-то вспышки, освещая их жутковатым сверхъестественным светом.
Существо было поглощено чтением двух книг одновременно: абзац из одной, абзац из второй. Содержание обеих не перепутывалось при таком способе восприятия. Пальцы скользили по страницам очень быстро и скоро достигли нижнего края. Тогда обе руки с хрупкими запястьями, проступавшими из пышных кружевных манжет рубашки, одновременно перевернули страницы обеих книг. Широкие обшлага рукавов кафтана были тоже разного цвета: на зелёном рукаве — красный отворот, на красном — зелёный.
В открытое окно влетел кожаный мяч и запрыгал по холодному мраморному полу читального зала. Существо проследило взглядом за его озорными прыжками, а когда он остановился, соскользнуло с громоздкого деревянного стула и несколько неуклюжей походкой устремилось к нему. Тонкие голени, выступая из пышных складчатых штанов, казались ещё тоньше.
Подобрав игрушку, существо подбросило её на руке, поймало на вытянутый указательный палец и покрутило на нём, потом бросило о стену и отбило несколько раз. Кажется, ему нравилось играть, в жутковатых глазах зажёгся огонёк веселья.
— Эй, Дамрад, ты там? — послышался крик снаружи. — Кинь нам мяч!
Существо, зажав под мышкой мяч, подошло к окну, но не могло выглянуть в него: малый рост не позволял. Тогда создание в пёстром нелепом костюме упёрлось руками в огромный тяжёлый стул и принялось с грохотом и скрежетом толкать его к окну. Установив его в удобном месте, оно вскарабкалось на него и только после этого смогло выглянуть во двор. Мяч был зажат у него под мышкой.
Под окном, задрав головы, стояли несколько девочек и мальчиков, одетых несравнимо изящнее существа в пёстром костюме. Их одежда отличалась более спокойными цветами и хорошо сидела на них, а волосы у всех были длинными. Девочки носили причёски из завитых локонов, мальчики — просто распущенные гривы, передние пряди которых заплетались в косицы.
— Дамрад, ты что, глухая? Или тупица? Брось же мяч! — крикнула ей высокая девочка в тёмно-синем приталенном кафтане и с золотыми волосами, уложенными корзинкой.
— Да она не понимает обращённую к ней речь! — насмешливо вскричал мальчишка, чьи волосы отливали осенней медью. — Эй, тупица! Слышишь? Брось мяч вниз! Это такая круглая штука, которая зажата у тебя под мышкой! Да, да, именно эта!
Остальные дети посмеивались над этими издевательскими разъяснениями. Нелепо одетая бритоголовая девочка в окне библиотеки приподняла в белоснежном оскале изуродованную шрамом верхнюю губу. Клыки уже сейчас были длинные и острые, но верхний ряд зубов после небрежного лечения врождённого уродства остался неровным.
— Дферглинг, дферглинг! — принялись выкрикивать дети. — Коротышка!
Дферглингами звался сказочный низкорослый народец, который, по преданиям, жил в Нави несколько тысяч лет назад и воевал с её жителями-оборотнями. Потом он куда-то девался, только сказки и остались.
Дети дразнились и корчили рожи. Больше всех кривлялся тот мальчишка, обладатель рыжеватой гривы: он даже приподнимал пальцем верхнюю губу так, чтобы она перекосилась — оскорбительный намёк на изъян Дамрад. Та, стоя в окне с прижатым к себе мячом, скалилась, а её глаза озарялись гневными вспышками. Взяв мяч в руку удобным для броска образом, она замахнулась и со всей злобой затравленного существа запустила его вниз. Мяч с хлёстким звуком ударил мальчишку по голове, да так крепко, что он не удержался на ногах.
— Злобная маленькая тварь! Уродина! — закричали дети, грозя девочке кулаками и скаля волчьи клыки.
— Что тут происходит? — Это вышел Фу́рглаф, дородный и осанистый воспитатель, чьей обязанностью было присматривать за детьми и следить за миром и порядком в их играх.
— Дамрад швырнула в Ми́рфилла мячом! Попала прямо в голову! — тут же принялся ябедничать младший из мальчиков.
Фурглаф в недоумении окинул вокруг себя взглядом.
— Но я не вижу здесь Дамрад!
— Вон, вон она! — вскинулись указующие пальцы детей в сторону окна.
Но Дамрад там уже не было. Она слезла со стула, отодвинула его на место и вернулась к чтению. На её лицо возвратилось бесстрастно-сосредоточенное выражение; она, казалось, мгновенно забыла о произошедшем, переключившись на своё гораздо более важное занятие. Вскоре в дверях библиотеки показалась широкая, приземисто-квадратная фигура воспитателя.
— Госпожа Дамрад, дети говорят, что ты швырнула в Мирфилла мячом и сбила его с ног, — обратился он к девочке. — Это правда?
Дамрад вскинула на него свои огромные холодные глаза, прямой пристальный взгляд которых мало кто мог долго выносить.
— Какой вздор! — произнесла она тонким детским голоском, тон которого, впрочем, был исполнен пренебрежения. В нём словно перезванивались льдинки. — Разве ты не видишь, чем я занята? Сижу и спокойно читаю, и мне нет никакого дела до того, что там происходит.
Она отчётливо, чеканно и неторопливо выговаривала слова, но совсем чуть-чуть шепелявила при разговоре. От этого недостатка — следствия неправильного прикуса — будущая Владычица к подростковому возрасту избавится. А с медлительностью своей речи она боролась уже сейчас, стараясь, чтобы она звучала не робко и неуверенно, а чётко и слегка напыщенно. Запинки иногда проскальзывали, но чем неспешнее она произносила слова, тем меньше спотыкалась, хотя эта манера слегка напоминала речь преподавателя, читающего лекцию.
— Я так и думал, — с поклоном ответил Фурглаф. — Прошу прощения, госпожа Дамрад, продолжай свои занятия, не буду тебе мешать.
И воспитатель удалился. Уголок губ Дамрад дёрнулся, словно бы от нервного тика, и она вернулась к своим книгам. Одна из них была историческим трудом, вторая излагала теорию искусства войны. Два потока знаний струились в юную головку одновременно и откладывались там прочно и неизгладимо. Дамрад не требовалось делать каких-либо записей по ходу чтения, она обладала выдающейся памятью. Единожды прочитанное она запоминала навсегда.
Больше всего она любила изучать историю и читать о войнах. И не просто читать, а разбираться в причинах побед и поражений, в тактике и стратегии, во всех премудростях. Порой в мечтах она видела себя полководцем, командовала воображаемыми войсками, часто рисовала планы сражений. Чуть менее, но всё же привлекало её мореходное дело и судостроение, возведение крепостей, математика, медицина — все эти области она также изучала, насколько позволяли имевшиеся в её распоряжение книги (а библиотека была обширнейшая). Изящной словесности она не любила и не понимала, красивые художественные обороты речи казались ей лишними и ненужными. Высшую красоту она видела в логике, в стройных математических формулах. Она хорошо воспринимала научные труды, а художественные наводили на неё скуку, потому как изобиловали этими пустыми и трескучими красивостями.
Она родилась на месяц раньше срока, очень худенькая и болезненная, большеголовая. У неё жутко торчали рёбра, а на лице имелось уродство — щель в верхнем нёбе и губе. Операцию по устранению этого недостатка ей сделали лишь в трёхлетнем возрасте, да и то по настоянию сестры её матери. Матушка Бре́ндгильд с самого рождения невзлюбила это уродливое и слабое дитя, не видела большого смысла с ним возиться, а отца Дамрад отослала от себя прочь как носителя дурного семени. Дело было в нём, считала она, ведь остальные её дети от других мужей родились безупречно здоровыми.
Тётушка Э́львингильд, приехав к сестре в гости, ужаснулась состоянию маленькой Дамрад: её никто не лечил и никто особенно ею не занимался. С голоду малышка не умирала, но с ней никто не играл и ничему не учил.
— Сестрица Брендгильд, как же можно так обращаться с бедной малюткой? — поразилась сестра правительницы. — Ведь этот недостаток можно исправить, врачи могут ушить щель!
— А смысл? — пожала плечами Брендгильд. — Увы, её отец — даром что был хорош собой — оказался носителем дурного наследия. Она не только уродлива внешне, но ещё и умственно неполноценная. Я не вижу смысла пытаться что-то исправить, всё равно толку не выйдет.
— Но ведь это ребёнок! — воскликнула Эльвингильд. — Ему требуется внимание, воспитание и ласка!
Брендгильд скривила губы, на её красивом лице с тонкими и правильными чертами отразилось отвращение.
— Что ни говори, сестрица, а я никогда не смогу полюбить это дитя. Это не ребёнок, это какой-то... дферглинг! Когда она смотрит на меня своими жуткими глазищами, у меня мороз бежит по коже. В ней какая-то тьма... И эта тьма меня пугает.
— Какая тьма, о чём ты? — не унималась сестра правительницы. — Это всего лишь маленькая, беззащитная и несчастная крошка, которой не повезло при рождении. Да, она не такая красивая, как её братцы и сестрички, но в остальном она ничуть не хуже их! Ею нужно только заняться как следует!
— Вот и займись, коль тебе охота, любезная сестрица, — хмыкнула Брендгильд. — А у меня нет совершенно никакого желания тратить время и усилия. Проку в этом я никакого не вижу. На мой взгляд, она безнадёжна.
Маленькая Дамрад рычала, как испуганный зверёныш, когда тётушка приблизилась к ней с ласковыми словами:
— Ну что ты, что ты, малютка! Всё будет хорошо, сейчас мы с тобой поедем в больницу, и у тебя будет красивое личико.
Малышка притихла и всё-таки далась в руки родственницы. Прижимая к себе крошечное создание и укрывая от метели своим плащом, Эльвингильд села в повозку.
Госпожа врач, осмотрев девочку, сказала, что изъян очень серьёзный — расщепление тяжёлой степени. Операцию делать следовало гораздо раньше, сейчас она не может ручаться за то, что следов от вмешательства совсем не останется. Но она попробует сделать всё возможное, чтобы облегчить малышке жизнь.
Чтобы Дамрад не чувствовала боли, ей дали дурманящее средство, и она провалилась в беспамятство. Боль накрыла её потом, когда дурман отступил, но кричать она не могла: ей так туго перевязали лицо, что даже чуть-чуть приоткрыть рот оказалось невозможно. Получалось только протяжно стонать.
— Так надо, моя крошка, иначе швы разойдутся, — объясняла добрая тётушка, сидя у постели Дамрад. — Повязку уберут, когда всё заживёт. Уже скоро, потерпи совсем немножко.
Терпеть пришлось двенадцать часов: у маленьких навиев скорость заживления ран была ещё выше, чем у взрослых. Но даже половина суток показалась малышке вечностью, она страшно проголодалась и хотела пить. Когда повязки сняли, тётушка дала ей сперва водицы, а потом накормила вкусной мясной похлёбкой с раскрошенным в миску ломтиком хлеба.
— Ну вот, совсем другое дело, — с улыбкой сказала она, проведя пальцами по щёчке девочки. — А когда ты подрастёшь, шрам уже совсем изгладится. Как будто и не было ничего!
Нёбо срослось хорошо, а губа получилась не очень ровная, но это было намного лучше, чем прежняя жутковатая щель, из которой еда некрасиво вылезала наружу. Из-за этого матушка Брендгильд брезговала смотреть на то, как Дамрад принимала пищу. Зрелище было не из приятных.
«Как будто и не было ничего» — это тётушка, конечно, погорячилась. Дамрад подросла, но тонкий белый шрам всё-таки проступал, а линия верхней губы осталась искривлённой. Издали не сразу увидишь, но если приглядеться, то неправильность в области рта становилась весьма заметной.
Теперь Дамрад выглядела лучше, но любви матушки Брендгильд это ей не принесло. Девочка три года провела у тётушки Эльвингильд, а родительница за это время ни разу её не навестила. Будущая Владычица не разговаривала до четырёх лет, но понимала обращённую к ней речь очень хорошо, и тётушка не теряла надежды на то, что племянница нагонит сверстников.
Дамрад не только нагнала их, но и обогнала, выучившись читать к четырём с половиной годам. С устной речью у неё ещё долго были затруднения, она иногда смолкала, как будто вспоминая нужное слово, но вот книги из тётушкиной библиотеки глотала одну за другой. Наконец матушка соизволила навестить дочь и нашла, что та сделала большие успехи. Она милостиво согласилась забрать Дамрад домой, но тёплых чувств к ней всё равно не испытывала.
Любимицей матушки была красавица Йо́рмигунд, высокая, стройная и золотоволосая — её старшая дочурка и наследница престола. От неё Дамрад в детстве вынесла немало издевательств и насмешек. Это именно она кричала младшей сестре: «Брось мяч! Ты что, глухая? Или тупица?» Тупицей Дамрад сёстры и братья считали за неразговорчивость и нелюдимость, за медлительность в ответах, совершенно не считаясь с тем, что в учёбе она их всех опередила. Пока они предавались беззаботным играм, она штудировала труды по истории и военному делу.
Матушка Брендгильд обращалась с Дамрад со сдержанной снисходительностью, но несколько отчуждённо, без тепла. Её по-прежнему настораживал странноватый взгляд девочки; глаза Дамрад оставались тёмными и холодными, даже когда она улыбалась. А улыбка, довольно редкая гостья на её бледном лице, из-за шрама и неровной губы не отличалась красотой.
Это матушка Брендгильд придумала наряжать Дамрад в нелепые яркие костюмы и делать ей странные причёски. Таким образом она старалась сгладить жутковатое впечатление от «тьмы», которая мерещилась ей в этом странном ребёнке. То, что смехотворно выглядит, уже не такое страшное, поэтому государыня велела сшить для Дамрад двухцветный шутовской кафтан и дурацкие шарообразные штаны с бантами у колен, а голову ей велела обрить наголо, оставив три длинных пряди — сзади и по бокам.
Это дало сёстрам и братьям Дамрад новые причины для насмешек. Больше всех потешалась и издевалась Йормигунд, которая и придумала прозвище «дферглинг» — коротышка. К старшей сестре Дамрад испытывала смешанные чувства: восхищалась и завидовала, но вместе с тем сердце ей леденил мрачный и тёмный сгусток ненависти.
Навещая сестру, тётушка Эльвингильд сокрушалась и возмущалась:
— Что за издевательство над ребёнком?! Брендгильд, не ожидала от тебя такого!
Правительница, поджав губы и холодно прищурившись, усмехнулась в ответ:
— Разве это издевательство, любезная сестрица? Ну что ты! У Дамрад самая яркая одежда, наряды остальных детей ей и в подмётки не годятся! В причёске тоже есть своеобразная красота, она подчёркивает изящество её черепа. Да, голова у неё великовата, но это сразу наводит на мысль о незаурядном уме. Ведь такой большой череп не может быть пустым!
Эльвингильд только поморщилась, выслушав этот издевательский ответ. Она была опечалена, а её мнение о сестре сильно изменилось к худшему. Они и прежде были не слишком близки, а теперь и вовсе разошлись во взглядах.
Дочь Эльвингильд, Игтра́уд, приехала вместе с ней. Происшествие с мячом она видела, но не примкнула к толпе кричащих и обзывающихся детей, а стояла в стороне, под деревом, хмурясь и кусая губы. С тех пор как Дамрад уехала от них с матушкой Эльвингильд и вернулась домой, девочки не виделись, и Игтрауд не узнала двоюродную сестрицу в странном бритоголовом существе, одетом в красно-зелёный кафтан, короткие штаны нелепого покроя, полосатые чулки и тяжёлые башмаки с пряжками. С висков свисали пружинками две завитые пряди, да ещё одна прядь спускалась на спину, перевязанная чёрным бантом. Такие же банты украшали штанины возле колен. Игтрауд не знала, как с этой новой, неузнаваемой Дамрад теперь обращаться, как к ней подступиться: та, кажется, стала крайне замкнутой и на первое приветствие при встрече ответила рассеянным и холодным кивком. Её лицо казалось застывшим, как маска.
Когда воспитатель Фурглаф вышел и сказал детям, чтобы те возвращались к игре, но были впредь осторожнее с мячом, Игтрауд устремилась в библиотеку. Она беспокоилась за Дамрад: не досталось ли ей от воспитателя? Сестра сидела на слишком высоком для неё стуле, покачивала скрещенными худыми ногами в полосатых чулках и читала две книги одновременно. При появлении Игтрауд она на миг вскинула на неё взгляд, но тут же устремила его на страницу. Игтрауд приблизилась. Не зная, что сказать, она ляпнула первое, что пришло в голову:
— Ты читаешь сразу две книги?
— Угу, — рассеянно отозвалась Дамрад, не глядя на неё.
Её тело было тщедушным, а круглый бритый череп — непомерно большим. Башмаки на толстой подошве, казалось, были готовы свалиться с её тонких и соломенно-хрупких ног, но держались каким-то чудом. Игтрауд взобралась на другой стул, облокотилась на стол и попыталась разглядеть, что за книги сестрица читает. Дамрад опять вскинула на неё взгляд.
— Что тебе нужно? — спросила она неприветливо и резко.
У неё был холодный голос и холодные глаза, и Игтрауд обдало волной неприятных мурашек. Она растерянно пробормотала:
— Прости... Я тебе, наверно, помешала. Но я не хотела. — И, подумав, добавила с улыбкой: — Здорово ты Мирфиллу мячом по голове заехала! Отличный удар. По моему мнению, этот негодный мальчишка заслуживает хорошей порки. А если ты думаешь, что я с ними всеми заодно, то ошибаешься. Я на твоей стороне.
Дамрад снова вскинула свои длиннющие светлые ресницы и посмотрела на Игтрауд пристально, испытующе — точно так же, как недавно на Фурглафа. Воспитатель смутился и отвёл глаза, а двоюродная сестра покрылась холодными мурашками, но выдержала взгляд.
— Какие науки тебе больше всех нравятся? — внезапно, без предисловий, спросила Дамрад.
Игтрауд на мгновение опешила от странной резкости её голоса. Дамрад выговаривала слова подчёркнуто тщательно, как учительница, читающая ученикам диктант. Игтрауд вспомнилось, что прежде сестра немного запиналась, как будто забывая нужные слова. Теперь она разговаривала гораздо внятнее, но как-то странно — громко и резко.
— Я люблю математику, управление землями и государственным хозяйством, риторику и право, — нашлась Игтрауд с ответом.
— Хм, в самом деле? — промолвила Дамрад. — Тогда скажи мне, чем отличается публичное право от частного?
— Публичное право — то право, которое относится к пользе государства, а частное — к пользе отдельных лиц, — без запинки ответила Игтрауд.
Дамрад принялась экзаменовать её, от простых вопросов переходя к всё более сложным и заковыристым. Игтрауд сперва отвечала бойко и уверенно, но на одном математическом вопросе запнулась и была вынуждена признать, что эту тему ещё не изучала. Она была младше Дамрад на год.
— А ты учишь только «от сих до сих», только то, что наставники задали? — усмехнулась Дамрад. — В следующую главу даже не заглянешь? И тебе совсем не любопытно, что там дальше?
— Ну... — Игтрауд смущённо замялась, не зная, как ответить.
Что-то насмешливое чудилось ей в этом вопросе, Дамрад как будто старалась показать своё превосходство. Это походило на заносчивость, но Игтрауд поняла: это защита. Дамрад, терпя постоянные нападки, насмешки и издевательства, была готова защищаться от всех, всюду видела врагов, желающих над ней поглумиться. Как только это дошло до Игтрауд, она поняла, как нужно держаться.
— Сказать по правде, я люблю учиться, но не чрезмерно, — ответила она честно и просто, с дружелюбной улыбкой. — Я не провожу всё время за книгами, иногда хочется и погулять, и поиграть, и развлечься. А тебе — разве нет?
Теперь настала очередь Дамрад задуматься в поисках ответа.
— Я не вижу большого смысла и пользы в развлечениях, — проговорила она наконец своим странным резким голосом. — Вон они, — она кивнула в сторону окна, — играют и развлекаются, и какая польза от такого праздного времяпрепровождения?
Игтрауд поняла: даже если Дамрад и хотелось поиграть, то с кем? Сёстры и братья вели себя с ней отвратительно, и от этого становилось грустно и тяжко на душе. Игтрауд спросила:
— А помнишь, когда ты жила у нас, как мы с тобой ловили рыбу в пруду? А тебе на нос села большая стеклокрылка... Ты скосила глаза к носу и смотрела на неё, боясь спугнуть.
В холодно-непроницаемых глазах Дамрад невозможно было прочесть её мыслей и чувств. Она изменилась не только внешне, с грустью отметила про себя Игтрауд.
— Рыбалка — занятие, требующее много свободного времени, а я такой роскошью не обладаю, — ответила Дамрад. — Учёба мне кажется гораздо увлекательнее и полезнее.
Игтрауд не стала спорить. Она заглянула в книги, лежавшие перед сестрой.
— Что ты изучаешь сейчас? — спросила она.
Та показала ей обложки обоих трудов. Один назывался «История Северо-Западной Четверти в Эпоху Великой Воронки», второй — «Искусство войны с незапамятных времён и до наших дней». Книжищи были толстенные: ударишь таким томом — голова всмятку.
— Ты любишь читать о войне? — Игтрауд, перегибаясь через стол, уже стояла на своём стуле на коленях и упиралась в столешницу локтями.
— Меня интересует эта тема, — ответила Дамрад. — Без познаний в этой области ни одной сколько-нибудь значимой государственной деятельнице невозможно обойтись.
— А ты собираешься стать значимой государственной деятельницей? — поинтересовалась Игтрауд доброжелательно.
— Естественно! — резко отозвалась Дамрад. — То, что я не старшая дочь и не наследница кебильхаймского престола, ещё ничего не значит. Всё может измениться.
В те годы государства Длань ещё не существовало, госпожа Брендгильд была правительницей довольного обширного и богатого княжества Ке́бильхайм, а соседние четыре Дамрад присоединит к нему позднее. Пять объединённых княжеств и станут Дланью — пятью пальцами одной ладони.
Её последние слова услышала госпожа Эльвингильд, которая в этот миг показалась на пороге библиотеки. Встревожили ли её такие решительные высказывания племянницы? Как бы то ни было, она не показала виду. С добродушной улыбкой приблизившись к девочкам, она промолвила:
— Прошу прощения, что помешала вашей увлекательной беседе, мои голубушки...
Обе девочки быстро слезли со стульев и почтительно выпрямились, как и полагалось детям при появлении старших.
— Дамрад, ты не хотела бы погостить у нас годик-другой? — обратилась госпожа Эльвингильд к племяннице. — С твоей матушкой я это уже обговорила, она отпускает тебя на сколь угодно продолжительное время.
Игтрауд не удержалась и радостно захлопала в ладоши.
— Матушка, как чудесно! Мы с Дамрад снова будем рыбачить на пруду, правда?
Эльвингильд устремила на Дамрад мягкий и внимательный, вопросительно-ласковый взгляд. Та осведомилась:
— А я смогу взять с собой мои книги?
— Насчёт этого нужно будет спросить разрешения у твоей матушки, — ответила Эльвингильд. — Если она разрешит, то можешь взять хоть целую повозку, гружённую книгами!
— И я смогу жить у тебя, сколько захочу, тётя? — уточнила Дамрад, вперив в старшую родственницу свой тяжёлый, испытующий взор.
Выражение лица Эльвингильд оставалось всё таким же мягким и доброжелательным. Она спокойно выдержала взгляд девочки.
— Разумеется, дитя моё. Можешь жить у нас, пока тебе самой не надоест! — ответила она весело.
— Хорошо, тётя, в таком случае с удовольствием принимаю твоё приглашение, — чуть подумав, учтиво и чинно ответила Дамрад.
Игтрауд опять захлопала в ладоши и от избытка восторга чмокнула двоюродную сестру в щёку. Дамрад была намного сдержаннее в проявлении чувств: в уголках её губ лишь чуть-чуть обозначился намёк на улыбку.
Матушка Брендгильд была только рада отправить нелюбимую дочь подальше от себя, поэтому разрешила той забрать сколько угодно книг. Мирфиллу так и не подвернулась удобная возможность отомстить Дамрад за удар мячом: тётушка Эльвингильд взяла девочку в свою с Игтрауд комнату, и та пробыла там до самого отъезда. Она даже завтракала там, а в полдень уже села в тётушкину повозку: гостьи не стали оставаться на обед.
Живописное и богатое поместье тёти Эльвингильд Дамрад покинула шестилетней, а вернулась в него спустя пять лет адской жизни в родном доме — пять лет издевательств и травли. В тётиных владениях совсем ничего не изменилось: и пруд был на месте, и великолепный сад, и лес, и луг, и река. И библиотека, и уютная комната с видом на широкий луг и огромные старые деревья вдалеке — та самая, в которой Дамрад жила прежде. Тётушкин единственный муж, дядя Гве́нтольф, приветствовал юную гостью радушно и ласково, и она ответила на приветствие учтиво и сдержанно. Собственного батюшки Дамрад совсем не знала, родительница отослала его прочь сразу после её рождения, и дальнейшая его судьба девочке была неизвестна. Он не приезжал, не пытался с ней увидеться. Может быть, его уже не было в живых? На вопросы Дамрад о нём никто никогда не отвечал.
Первым делом тётушка заказала у портного сразу пять костюмов для Дамрад — два парадных и три повседневных.
— Ты больше не будешь носить эту нелепую шутовскую одежду, дитя моё, — сказала она. — А пока твои обновки шьются, поносишь старые вещи твоей сестрицы Игтрауд, из которых она выросла. Хоть ты и старше на год, но поменьше её.
Вышедшие из носки вещи сестры выглядели почти новыми. Дамрад, облачённая в серый кафтанчик с чёрными лацканами и чёрными обшлагами рукавов, чёрные облегающие брюки и чёрные высокие сапожки, не узнавала себя саму. Строго говоря, одежда могла сидеть и получше: Игтрауд была более крепкого и здорового сложения, и даже вещи, из которых она выросла, оказались Дамрад немного не по фигуре. Но она и такому была рада. Тем более, что для неё уже шились наряды точно по мерке. А тётушка Эльвингильд, с улыбкой окинув племянницу взглядом, взяла ножницы и ласково проговорила:
— Позволь-ка, дитя моё, мне сделать вот что...
Она сняла бант с пряди, которая спускалась Дамрад на спину. Холодный металл коснулся затылка девочки, захрустели перерезаемые волосы, и серебристо-белокурый пучок очутился в руке у тёти. Затем лезвия ножниц коснулись и висков Дамрад, и к затылочной пряди присоединились боковые, срезанные как можно ближе к черепу. Дамрад смотрела на свои волосы, лежавшие на туалетном столике, будто на чьи-то чужие. Ставший ненужным чёрный бант опустился на них сверху, а тётушка сказала мягко и успокоительно:
— Ничего, ничего, дитя моё, не огорчайся. Я избавила тебя от этих прядей, потому что эта причёска совершенно никуда не годилась, она уродовала тебя и унижала твоё достоинство. Пусть теперь твои волосы отрастают равномерно. И когда они станут достаточно длинными, ты сможешь и завивать их, и укладывать в красивые и приличные причёски.
Над словом «красивые» Дамрад впала на несколько мгновений в глубокую задумчивость, граничившую с замешательством.
— Как у моих сестёр? — спросила она наконец.
— Те, что тебе самой будут по душе, — ответила тётушка. — Я закажу мазь из желтков яиц драмауков, она ускоряет рост волос вчетверо. Скоро у тебя будет прекрасная белокурая грива, дитя моё! С ней ты будешь выглядеть чудесно.
Перед сном сестрица Игтрауд заглянула в комнату к Дамрад, чтобы пожелать ей спокойной ночи. На ночь прекрасные золотисто-русые волосы Игтрауд были убраны в косу, и Дамрад принялась их расплетать.
— Для чего это, сестрица? — удивилась кузина.
Дамрад молчала. Закончив расплетать косу, она подвела Игтрауд к зеркалу и велела ей встать у себя за спиной, после чего набросила длинные и мягкие, волнистые и шелковистые пряди на свою лысую голову, примеряя их, как парик.
— Я хочу посмотреть, как буду выглядеть с волосами, — сказала она, раздвигая щекотно-мягкие пряди в стороны и освобождая своё лицо. — Тётя обещала, что купит для меня мазь из яиц драмауков, чтобы волосы могли отрасти поскорее.
— Мне нравится, — засмеялась Игтрауд и обняла Дамрад сзади. — Тебе очень идёт!
— Откуда ты знаешь? Тебе же там ничего не видно, — настороженно отозвалась та.
А в следующий миг обе девочки упали на кровать. Игтрауд, дурачась, принялась щекотать сестру, но та, не привыкшая к дружеской возне, восприняла это неправильно. Сёстры и братья порой тискали её, чтобы причинить боль, крепко въевшиеся воспоминания были ещё свежи, и девочка с рыком рванулась и с неожиданной силой оттолкнула Игтрауд. Та, не ожидавшая такой реакции, упала и ушиблась локтем о пол.
— Сестрица, ты чего? — воскликнула она со слезами. — Я вовсе не хотела тебя обидеть или сделать что-то плохое! Ты... как дикий зверь!
И она с горькими всхлипываниями выбежала из комнаты Дамрад. Закрылась дверь её собственной спальни, и всё стихло.
Некоторое время Дамрад сидела на своей постели, обдумывая случившееся. Всплыли её далёкие детские воспоминания о тётушкином доме и о том, как они с сестрицей проводили здесь беззаботные дни. Игтрауд не была жестокой и злой, никогда не насмехалась над Дамрад и не делала ей ничего дурного. Если рассуждать логически (а логику Дамрад ставила превыше всего), двоюродная сестра и сейчас не должна была желать ей зла, а значит, не пыталась сделать ей больно. Что же это было? Вероятно, игра. Она всего лишь играла, а Дамрад толкнула её изо всех сил, точно та была её врагом. Очевидно, вышло недоразумение. Что в таких случаях полагалось делать? Она вспомнила правила хорошего поведения, листок с которыми висел в детской комнате в матушкином дворце. Воспитанием Дамрад, как уже было сказано, никто целенаправленно не занимался, она была предоставлена самой себе, но благодаря своей удивительной памяти смогла вызвать перед своим мысленным взором увиденный когда-то листок с перечнем правил. «Если причинил боль или обидел кого-либо — принеси извинения», — говорилось в нём. Кажется, тётушка Эльвингильд тоже что-то подобное говорила, но это вспоминалось слишком смутно и неточно: пять ужасных лет в родном доме почти вытеснили из её памяти три счастливых года под тётушкиной крышей.
Дамрад выскользнула из своей комнаты, приоткрыла дверь комнаты сестры, но потом вспомнила ещё одно правило из того листка: «Прежде чем входить в чью-либо закрытую комнату, следует стучать в дверь». Дамрад дважды стукнула костяшками пальцев и прислушалась.
— Кто там? — отозвался голос Игтрауд.
— Это я, — ответила Дамрад. — Я подумала и пришла к выводу, что неправильно истолковала твои намерения, вследствие чего вышло недоразумение. Я приношу извинения за причинённую боль.
Спустя несколько мгновений дверь открылась, и показалось заплаканное лицо Игтрауд.
— Ты изъясняешься учёным языком... Таким языком пишут учебники, — заметила она с улыбкой.
Дамрад дёрнула верхней губой. Она не знала, как воспринимать это: как насмешку или безобидное замечание? Но, утихомирив своего внутреннего зверя, везде видевшего подвох и вражеские нападки, решила всё-таки не обижаться. Игтрауд не была врагом, следовало исходить из этой посылки. Значит, её слова не следует воспринимать в отрицательном, обидном смысле.
— Очевидно, я так разговариваю, потому что прочла много книг, — ответила Дамрад.
— Входи, — сказала Игтрауд.
Её мягкая и тёплая рука сжала пальцы Дамрад и повлекла внутрь. Дверь закрылась, а Игтрауд откинула одеяло на своей постели.
— Ложись со мной, сестрица.
Дамрад повиновалась. Игтрауд, повернувшись к ней лицом, сказала:
— Я видела, как дурно обращались с тобой твои сёстры и братья. И ты привыкла к такому дурному обращению, всё время ждёшь удара, всегда готова защищаться. Ты никому не веришь, потому что тебе слишком часто причиняли боль. Я не враг тебе, Дамрад. Ты помнишь нашу дружбу? Я по-прежнему твой друг. Я не хочу сделать тебе больно или обидеть.
Игтрауд высвободила руку из-под одеяла, осторожно устремляя пальцы к щеке Дамрад.
— Я не хочу ударить или ущипнуть, — шёпотом предупредила она. — Я хочу просто дотронуться. Можно?
— Да, — также вполголоса ответила Дамрад.
Рука двоюродной сестры легла на её щёку и погладила. Это было очень приятное ощущение, оно вызывало лёгкие мурашки по телу и сладкое ёканье где-то в низу живота.
— А можно сделать то же, что делала ты, когда мы стояли у зеркала? — неожиданно для себя спросила Дамрад. — Я не уверена, как это называется... Кажется, объятия.
Игтрауд тихонько засмеялась.
— Конечно, можно, сестрица. Иди ко мне.
Её руки под одеялом обвили Дамрад, и они оказались тесно прижаты друг к другу. Это оказалось ещё приятнее, чем поглаживание по щеке: Игтрауд была тёплой и мягкой, и от соприкосновения с нею в низу живота ёкало всё сильнее и слаще. Ладонь Дамрад заскользила по её спине, ощущая тепло её тела сквозь ночную сорочку.
— Что ты чувствуешь? — шёпотом спросила Игтрауд. — Тебе хорошо?
— Да, — выдохнула Дамрад, вся покрывшись мурашками от дыхания сестры, долетевшего до её губ.
— Запомни это чувство, — ласково шепнула Игтрауд. — Это — моё отношение к тебе. Я — друг. Я хочу, чтобы тебе было хорошо.
— И тётя Эльвингильд тоже мой друг? — подумав, спросила Дамрад.
— Конечно, сестрица... Она желает тебе добра, поэтому ты сейчас у нас. Дома тебе было плохо, а у нас будет хорошо. Дома тебя обижали, а здесь никто не обидит.
Спустя несколько мгновений Дамрад прошептала:
— Можно мне остаться с тобой?
— Конечно, сестрица, — ответил шёпот Игтрауд. — Спокойной тебе ночи и добрых снов.
