Дочери Лалады. Волк и хозяйка

            Белогорская игла в дрогнувшей руке Жданы оцарапала ей палец до крови, и алая капелька упала на вышивку, но не испортила её — угодила прямо на маковый лепесток. Вскинув заблестевший встревоженный взгляд на кошку-стражницу, Ждана тихо сказала:             — Хорошо, я иду.             Час был поздний, но она не ложилась — ждала супругу, у которой сейчас была встреча с пленной Владычицей Дамрад. Воинственную правительницу еле удалось захватить живой: на развалинах Зимграда её уже собиралась зарезать её же собственная дочь Санда, и только меткий выстрел Шумилки спас правительницу навиев. Внучка Твердяны попала Санде прямо в глаз; пролети стрела самую малость правее — и сегодняшней встречи двух властительниц не состоялось бы, потому что головы матери и дочери в момент выстрела находились совсем рядом. Но не зря Шумилка слыла одной из лучших лучниц во всём белогорском войске! Хоть натура у неё была и беспокойная, непоседливая — как раз под стать её имени, да зато глаз зоркий и твёрдая рука. Сложной была задача, только лучшему стрелку и по плечу: расстояние большое, а освещение плохое, но Шумилка справилась с блеском.             Бережно воткнув иглу в вышивку и отложив работу на столик для рукоделия, Ждана поднялась со своего места и последовала за стражницей, которая передала ей приглашение княгини. Лесияра просила супругу прийти в престольную палату, но для чего — не уточнила. Дыхание холода щекотало Ждане нутро: находилась ли там по-прежнему Дамрад? Или встреча уже завершилась? С каждым шагом этот мертвенный, сковывающий холод нарастал, а сердце колотилось всё быстрее... Чем ближе к престольной палате — тем холоднее, тем труднее идти.             Это был не просто холод, а незримое и плотное, жуткое облако парализующей силы, которую Ждана ощутила, едва Дамрад только привели в княжеский дворец. Сразу стало трудно дышать, а сердце под рёбрами билось пойманной пташкой. Только с белогорской вышивкой Ждане стало чуть легче переносить эту давящую жуть — рукоделием она и спасалась, пока Лесияра беседовала с Дамрад. Страшно себе представить, каково было бы княгине выдерживать присутствие Владычицы, если бы она не носила белогорскую рубашку.             Дамрад — там, в престольной палате, поняла Ждана. С каждым шагом плотность леденящей силы только увеличивалась, а когда они со стражницей приблизились к двери, пришлось и вовсе остановиться, чтобы дух перевести.             — Сестрица, позволь на твою руку опереться, — шепнула Ждана кошке-воительнице. — Ненадолго. Что-то нехорошо мне...             Та обернулась, и от участливого взора её светлых глаз Ждане даже чуть теплее стало.             — Что с тобою, госпожа?             — Отдышаться надобно, — еле слышно проронила Ждана. — Позволь к тебе прислониться... Дай мне немножко силы Лаладиной. Тяжко мне.             Кошка-стражница бережно и учтиво приобняла её, и супруга Лесияры сникла на её плечо, прикрыв глаза. Тёплый сгусток медово-золотистого света вошёл в её грудь, разливаясь внутри мягким, ласковым отголоском тихорощенского покоя, и понемногу становилось легче. Ждана сосредотачивалась на этом тепле, которое спасало её от мертвящей зимней силы.             — Лучше тебе, госпожа? — спросила стражница.             Ждана, не открывая глаз, кивнула.             — Благодарю, сестрица. Идём.             Они вошли в престольную палату, озарённую огнём в жаровнях в виде кошачьих пастей. Светлой воительницей с серебряными волосами стояла Лесияра в полном воинском облачении — за исключением лишь шлема.             — Государыня, ты звала меня? Я здесь, — с трудом справляясь с загнанным дыханием, проговорила Ждана.             На боку у Лесияры сверкал легендарный Меч Предков, а глаза мерцали, как белогорская оружейная сталь. Ждану сразу повлекло к ней, под её такую родную и любимую, надёжную защиту, а взгляд княгини, суровый и твёрдый, сразу стал нежным и заботливым, обратившись на супругу. Она протянула к Ждане руку, и та устремилась к ней.             Но чтобы дойти до спасительной и сильной, любимой руки, Ждане нужно было миновать навью с серебристыми волосами и в белом плаще. Не какое-то огромное чудовище было источником обездвиживающей ледяной силы, как могло сперва показаться, а именно она — не такая уж и большая. Навья была немного ниже Лесияры, но превосходила в росте Ждану; её ноги в высоких чёрных сапогах и свободных кожаных штанах были расставлены на ширину плеч, а спина устало ссутулена, но стоило появиться Ждане, как она выпрямилась и засверкала глазами.             Трудно было понять цвет этих иномирных ледяных очей... Не карий он был и не чёрный, но какой-то неопределённо-тёмный, как гулкая, веющая холодом глубина колодца. В них постоянно переливались загадочные, как сполохи северного сияния, переливы света. С удивительно светлыми волосами контрастировали довольно густые и тёмные брови с величавым изгибом, а черты лица можно было бы назвать красивыми, если бы не их каменная суровость. Рот — очень жёсткий, твёрдо сжатый, и невозможно было даже представить, что он когда-нибудь кого-то целовал. Впрочем, наружность бывает обманчива... Похожий рот был у Северги, но в том единственном поцелуе, которым она с Жданой обменялась перед прощанием навеки, он оказался нежным и страстным.             Благородное и точёное это было лицо, исполненное какой-то ледяной, мраморной красоты — непробиваемо жёсткой, незыблемой, властной. Несколько прядей были заплетены в тонкие косицы и уложены в подобие короны на голове, а вдоль спины спускалась единственная главная коса длиной ниже талии. Навья была одета в короткую чёрную куртку-стёганку, которую обычно носят под доспехами; из-под неё проступал белый воротничок и манжеты рубашки. Её руки были сцеплены спереди в замок и переплетены пальцами, на них поблёскивали белогорские наручники, сила которых не позволяла ей делать резких движений. Именно из-за их тяжести она сутулилась, но на самом деле её осанка отличалась красотой и величавостью. При появлении Жданы навья встала прямо и вскинула подбородок, расцепила пальцы и руки опустила вдоль тела, а ноги сомкнула. Её поза из усталой и согнутой стала по-военному подтянутой и торжественной. Только тот, кто когда-нибудь носил белогорские зачарованные кандалы, мог себе представить, чего ей стоило под их тяжестью так красиво стоять по стойке «смирно». Что-то ёкнуло внутри у Жданы: именно ей было адресовано это приветствие, а княгиню эта величавая навья таким образом не почтила.             И всё же веющая от неё ледяная сила заставила Ждану обогнуть навью по большой дуге. Уголок каменно-жёсткого рта той едва заметно приподнялся.             — Не бойся меня, Ждана, — проговорила навья на хорошей молви с едва слышным иноземным выговором. — Как видишь, я в кандалах и с кучей стражи... Даже если бы я хотела причинить тебе зло, у меня бы ничего не вышло. Но у меня нет такого намерения.             В её голосе тоже рокотала эта холодная мощь, хотя и приглушённая, чуть усталая. Ждана наконец добралась до руки княгини, и только после этого ощутила себя в безопасности — в светлом и тёплом облаке белогорской силы. Прильнув к плечу супруги, она задышала спокойнее, с некоторым облегчением.             — Лада, это Владычица Дамрад, — мягко сказала ей Лесияра. — Она только что подписала приказ своему войску о полной сдаче. Война закончилась... А тебя я позвала по просьбе Владычицы: она желала познакомиться с тобой.             Жутковатые, мерцающие и переливающиеся глаза неотрывно смотрели на Ждану, и она вдруг ощутила сердцем объятия бесконечной звёздной бездны, разумной и печальной. Каждой своей звёздочкой бездна осторожно, нежно и почтительно окутывала сердце, но даже в печали этой пела пронзительно-сладкая струнка. Безумное, пронизывающее до слёз, рвущее душу сочетание: нежная боль, сладостное рыдание, горькая улыбка.             — Мы уже знакомы в некотором роде, — промолвила Дамрад. — Не ты меня победила, княгиня! Вот она, моя победительница — прекраснейшая из женщин, лишившая меня власти над Павшей ратью...             Ждана видела раньше эти глаза: жестокие, ледяные, беспощадные. Последние слова Вранокрыла: «Я люблю тебя, Ждана...» За его душу они с этой навьей схлестнулись в поединке, а в это время Лесияра целилась из лука в жезл страшного полководца, поднявшегося из-подо льда. Стреле суждено было пропеть, а жезлу — разлететься на куски. И один из этих кусков ранил Младу... Они боролись с нею за предводителя Павшей Рати и тогда были непримиримы друг к другу. Они были врагами.             — Ждана, — прогудела звёздная бездна печально и торжественно, окутывая сердце изысканной, тонкой и ласковой горечью. — Мне очень хотелось бы поцеловать твою руку, но мне запрещено тебя касаться. Всё, что я могу — это склониться к твоим ногам, моя прекрасная победительница. Не войско твоей супруги-княгини повергло меня в прах, а сила твоих удивительных глаз и твоей непостижимой души. Я всегда говорила, что только женщина способна творить со мной то, что не под силу никому другому: она может заставить меня трепетать, страдать, умирать от тоски по ней... Сейчас можно добавить ещё одно: только женщина может победить меня. Не армия, не оружие, не сила воинов и не мудрость полководцев, а один смертоносный и восхитительный взгляд прекрасной женщины. Только он один способен отнять у меня всё: и армию, и дом, и свободу, и жизнь... И одновременно подарить мне нечто великое... То, чему я сама не знаю названия. Принять поражение и смерть от руки этой прекрасной женщины — награда, а не гибель.             Светловолосая навья со звёздной бездной взгляда произносила это коленопреклонённая, с задумчивым восхищением глядя на Ждану снизу вверх. А та, вдруг потеряв твердь под ногами, повисла в пустоте... И очутилась в цветущем саду, наполненном золотым мягким светом. На берегу пруда сидела светловолосая девочка, очень похожая на Дамрад, а рядом с ней — девочка с золотыми волосами и удивительным сердцем. В руках у девочки, похожей на Дамрад, была удочка, а её золотоволосая подруга смотрела на неё со светлой, недетской лаской и пронзительной, мудрой нежностью. Хрустальный цветок, сверкая чистыми лепестками, переливался глубоко в груди маленькой Дамрад, и ослепительная сила этого сокровища была способна затмить свет солнца.             Вокруг этого цветка бушевали войны, сгущалась тьма, щетинясь копьями и звеня клинками, и временами казалось, что его свет угас, но чья-то мудрая незримая рука снова зажигала его.             У девочки с удочкой были маленькие крылышки, сотканные из серебряных нитей, а у её золотоволосой подруги с ласковыми и мудрыми глазами — большие, ослепительные, сильные.             «Я не оставлю тебя ни в жизни, ни в Вечности», — прозвенел голос Хранительницы с золотыми волосами.             Ум Жданы ещё не понимал, что всё это значит, но сердце и душа уже переполнялись светлыми слезами. Это хрупкое хрустальное сокровище не должно погибнуть! Если это случится — это будет самая страшная и горькая, самая трагическая несправедливость на свете, нельзя этого допускать! Просто нельзя!             Когда ноги Жданы снова ощутили пол, в её глазах плыла солёная дымка, а с губ сорвалось:             — Встань, прошу тебя!             Задумчиво-нежная звёздная бездна с хрустальным цветком в глубине ответила:             — Прости, моя победительница, я останусь на коленях. Только таким способом я могу выразить моё преклонение перед тобой.             Душой и сердцем Ждана рвалась, чтобы согреть, спасти, оградить хрустальный цветок, она тянулась к нему ладонями, чтобы укрыть от войны и смерти, но стражницы преградили ей путь, не позволяя приблизиться к Дамрад.             — Прошу, пощади её! — взмолилась Ждана, обращая затуманенный слезами взгляд на супругу.             — Всем сдавшимся навиям жизнь будет сохранена, — ответила Лесияра. — Мы не станем проявлять жестокость и мстительность.             Три шага разделяли их — девочку с цветком в сердце и охраняющие, спасающие ладони Жданы. Оружие разделяло их — пусть и белогорское, но всё же оружие, и не было ничего страшнее и горше этой границы. Эта граница звалась войной — а вернее, её последствиями, роковыми и непоправимыми. Сколько загубленных жизней, сколько вдов и сирот, сколько белогорских невест, не дождавшихся свою ладу... И сколько слёз прекрасной золотоволосой Хранительницы, которая тоже не дождётся свою любимую девочку с удочкой с этой войны!             Лесияра потом ещё долго думала над странными словами, которые сорвались с дрожащих губ супруги: «Прошу тебя, вернись к ней...»             — Не плачь, моя прекрасная победительница, — проговорила Дамрад со скорбной, усталой, печально-нежной звёздной бесконечностью во взоре. — Твои слёзы слишком драгоценны, чтобы тратить их на меня...             Три проклятых шага разделяли их, и слезинки Жданы упали на пол, но слишком далеко от Дамрад. Может, она и хотела бы дотянуться до них, но стражницы не дремали. Где уж им понять, что девочке с удочкой был нужен свет, а хрустальному цветку — защита!             Вернувшись в свои покои, Ждана долго сидела у столика с оставленным рукоделием. Слёзы катились нескончаемым потоком по щекам, а упавшую на маковый лепесток капельку крови было уже и не разглядеть.             Она долго не могла уснуть этой ночью, а когда её глаза всё-таки закрылись, она очутилась в озарённом закатными лучами саду. С удивлением бродя по его дорожкам, Ждана услышала оклик по имени.             Обернувшись, она вздрогнула: путь по садовой тропинке ей преградила Дамрад — с мерцающими печальными глазами. Уже не страшными, не жестокими, не беспощадными, а полными этого вечернего света — прощального и ласкового.             «Не знаю, за что я удостоилась такой чести, — промолвила она задумчиво. — Твои слёзы, моя прекрасная победительница — это сокровище. Удивительное и чистое».             Здесь не было стражниц, никто не разделял их, и Ждана бросилась, чтобы укрыть ладонями от смертельного ветра хрустальный цветок в сердце девочки с удочкой. Дамрад, мерцая нежными искорками заката в глазах, снова опустилась на колени и покрыла её руки поцелуями, и Ждана всем сердцем вздрогнула от жаркой ласки её суровых губ на своей коже. Да, они лишь с виду казались жёсткими.             «Как бы я хотела прильнуть к твоим рукам наяву! — промолвила Дамрад. — Это было бы моей последней наградой».             А возле пруда сидели две девочки: одна с маленькими крылышками и серебристыми волосами, а вторая — золотоволосая, с большими крыльями. Первой девочке село на нос существо, похожее на стрекозу, а она скосила на него глаза и застыла, боясь спугнуть...             «Их любовь не должна умирать», — пробормотала Ждана со слезами.             «Ты удивительная женщина, моя победительница, — с грустной нежностью и восхищением сказала взрослая Дамрад. — Я думала, что только хозяйка весеннего сада помнит эту девочку, но её видишь и ты. Нет, это совсем не страшно и не горько — проиграть тебе...»             «Она осталась там, в Нави?» — не вытирая тёплых слёз, катившихся по щекам, спросила Ждана.             Ресницы Дамрад дрогнули, замерцали вечерние искорки в глубине её глаз. Она смотрела на золотоволосую девочку с нежной горечью.             «Да, — ответила она. — Моя жена, моя Игтрауд».             А перед Жданой вспыхнула ещё одна картинка: прекрасный остров среди моря, густой древний лес, каменная статуя огромной белой волчицы. Девочка с удочкой стояла на коленях перед ней и просила: «Возьми половину моей жизни и отдай ей!» Её любимая золотоволосая Хранительница лежала при смерти, и девочка не знала, как ей по-другому помочь. Она могла лишь отдать половину себя.             «Возможно, этой силы тебе не хватит на что-то очень важное, — сказала белая волчица. — Что-то, к чему ты будешь идти очень долго... Возможно, это будет главное дело твоей жизни».             «Неважно, — ответила девочка с удочкой. — Без неё мне ничего не нужно. Если её не станет в этом мире, мне не нужны будут никакие цели, никакие важные дела!»             «Подумай. Выбор очень серьёзный, — молвила волчица. — Или она — или дело твоей жизни. Тебя хватит только на что-то одно».             «Она! — воскликнула девочка. — Она! Спаси её, прошу тебя!»             Волчица кивнула — огромная, грустная и мудрая, совсем не каменная, а живая.             «Хорошо. Твоё желание нельзя отменить».             Раздвинув густые кусты, вышла золотоволосая Хранительница. Глядя на волчицу, она попросила:             «Сделай так, чтобы наша с Дамрад любовь не кончалась никогда... никогда!»             Волчица снова кивнула:             «И твоё желание нельзя отменить».             Две девочки бросились друг к другу в объятия, смеясь и плача, а по мохнатой морде огромной волчицы скатилась слеза.             Водопады тёплых слёз струились по щекам Жданы, а пальцы Дамрад осторожно и ласково вытирали их. Солёная влага блестела на её коже, и её когтистые пальцы превращались в человеческие руки с ногтями.             «Прошу тебя, пожалуйста, — рыдала Ждана. — Вернись к ней... Ваша любовь не должна погибнуть!»             Она так и проснулась — с мокрым лицом, всхлипывая и сотрясаясь. Её обняли родные и любимые руки, полные белогорской силы, губы поцелуями защекотали щёки:             — Ладушка... Что такое, что случилось? Сон дурной?             Уткнувшись в плечо Лесияры, Ждана долго вздрагивала от судорожных вздохов. Отголоски сна громовыми раскатами гремели в душе, и сердцу становилось так невыносимо тошно, что хотелось перекинуться в зверя и выть...             — Лада, ягодка! — нежно и обеспокоенно расспрашивала княгиня, заглядывая ей в глаза. — Ну, что такое? Скажи мне!             Ждана, не вытирая потоков слёз, шептала мокрыми, солёными губами:             — Прошу, пусть она вернётся к ней...             — Кто, родная? — недоумевала Лесияра.             — Дамрад, — всхлипнула Ждана. — К своей жене... девочке с золотыми волосами... Хрустальный цветок не должен погибнуть... Пожалуйста, пусть она вернётся! Пожалуйста, пожалуйста...             И она снова затряслась от рыданий, а озадаченная, встревоженная и огорчённая княгиня успокоительно целовала её и вытирала ей слёзы.             — Ладушка, о чём ты? Что за цветок? Что за девочка?             Ждана, уткнувшись в неё, не могла подобрать связных слов. Рыдания горячими, сильными толчками сотрясали её, душа и сердце рвались в клочья, и не было всему этому разумного, спокойного объяснения — только эта буря чувств, только мучительный вихрь боли.             Несколько дней Ждана не находила себе места, а потом, не утерпев, решила перенестись в темницу, где держали царственную пленницу. Шаг в проход — и она очутилась перед дверью, которую охраняли стражницы-кошки. Оружейная волшба их скрещенных алебард перерубала проход и не позволяла никому проникнуть в камеру, минуя дверь.             — Сестрицы, прошу вас, пропустите меня к узнице, — обратилась Ждана к охранницам.             — Не положено никого пущать без приказа, — ответили ей. — Прости, госпожа.             На все её уговоры был один ответ: «Не положено без приказа». Отчаявшись, Ждана крикнула через дверь:             — Дамрад! Это я, Ждана! Ты меня слышишь?             Из камеры донёсся голос Владычицы:             — Я слышу тебя, моя прекрасная победительница... И не верю своим ушам. Ты пришла навестить меня?             — Да, но меня не пропускает стража! — ответила Ждана, пытаясь приблизиться к двери и натыкаясь на вежливый отпор охранниц.             — Не трать попусту время, — сказала Дамрад. — Тебя не пустят... Но я счастлива услышать хотя бы твой голос.             — Всего ли у тебя в достатке? Может, я могла бы что-нибудь сделать для тебя? — Ждана положила руки на скрещенные алебарды и в отчаянии поглаживала их.             — Благодарю тебя, прекрасная моя... Благодарю. Всем необходимым я обеспечена, не беспокойся обо мне.             Но Ждана чувствовала: Владычица отвечала так из гордости. Она ни о чём не попросила бы, даже если бы действительно в чём-то нуждалась. Пришлось выяснять окольными путями, и ей удалось узнать правду: с первого же дня пленения Дамрад не принимала никакой твёрдой пищи, от еды её тошнило из-за действия наручников. Для поддержки сил ей были разрешены в неограниченных количествах слабые хмельные напитки — мёд и пиво. В отличие от еды, они удерживались в её желудке, а поскольку в них содержалась кое-какая питательность, то они и стали выходом из положения. Неважным, конечно, но — что поделать? Даже от простой воды Владычицу начинало мутить.             Возмущённая этим обстоятельством, Ждана решила поговорить с супругой.             — Ладушка, я узнала, что Дамрад не может ничего есть из-за оков, в которых держат её руки, — сказала она вечером, когда княгиня пришла в её покои. — Нельзя ли снять кандалы? К чему причинять ей лишние мучения? Неужели ты полагаешь, что она способна совершить побег? Куда ей теперь бежать?             — Ягодка моя, кандалы не только от побега предохраняют, — ответила Лесияра. — Но и прочие резкие движения не дают совершать. Думаю, ты слышала, что она сотворила в приступе безумия с Зимградом... Кто знает, что ей может ещё взбрести в голову?             О разрушении стольного города Воронецкого княжества Ждана, конечно же, знала, но не думала, что Дамрад способна совершить ещё что-нибудь подобное. Она видела её глаза... Видела печаль звёздной бездны, и её сердце рвалось от мысли, что Владычице придётся так мучиться и дальше — по сути, голодать и всё время пребывать в нетрезвости.             А тем временем войско Дамрад сложило оружие, и его части собирались со всего Воронецкого княжества, дабы единой колонной направиться к старому запечатанному проходу между мирами. Настала пора и Владычице отправляться в путь, и её усадили в повозку, которую предстояло тащить шестёрке дюжих носильщиков. Мужей Дамрад разместили на открытой телеге. Их, к слову, от наручников не тошнило, и трое из них преспокойно жевали калачи, ожидая отправки. Золотоволосый красавец Реттлинг во время разрушения Зимграда потерял-таки свой стеклянный глаз, и теперь его лицо пересекала чёрная повязка. Он с аппетитом уплетал калач, запивая его квасом, а Рхумор не ел — сидел с закрытыми глазами. На его бледном лице застыла скорбь по погибшей дочери. Несколько седых ниточек серебрились в его ухоженной чёрной гриве, а на щеке проступал свежий шрам: каменным обломком зацепило во время вышеназванного безумного действа. Все острые предметы для пленников были под запретом, и бритвы у них изъяли, а потому лица изрядно заросли щетиной — преимущественно щёки. Усы у навиев от природы почти не росли, зато бакенбарды могли быть очень пышными. И у многих женщин, к слову, тоже.             Возле повозки стояли конные кошки-охранницы. Одна из них учтиво преградила Ждане путь:             — Госпожа, не приближайся!             Та устало и горько покачала головой, остановившись в нескольких шагах от повозки. Дамрад, сидевшая внутри с закрытыми глазами, при слове «госпожа» разомкнула веки — тяжёлые, усталые, и из-под них замерцал её затуманенный хмелем взгляд. Несколько мгновений она сверлила им Ждану, а потом сказала, медленно выговаривая слова:             — Я всё знаю... Знаю, прекрасная моя. Ты пыталась решить вопрос с кандалами... У тебя не вышло... Но за твою безмерную доброту я благодарна тебе... Таких, как ты, больше нет на свете. Проиграть тебе — не позор. Это счастье.             Её лицевые мышцы подёргивались, клыки приоткрылись в улыбке, но в линии бровей пролегла горечь. Это была не улыбка, а страдальческий оскал.             — Ты совсем ничего не можешь есть? — спросила Ждана, снова ощущая близость слёз.             Дамрад устало откинулась на спинку сиденья, прикрыла веки, отрицательно качнула головой.             — Ничего, моя милая победительница. Но это уже неважно... Недолго уже осталось.             — Что ты хочешь этим сказать? — похолодев, пробормотала Ждана.             Дамрад снова открыла тёмные, бездонные, немигающие глаза.             — Только то, что сказала.             Ждану охватывала раздирающая сердце боль. Две обнявшиеся девочки, хрустальный цветок, «возьми половину моей жизни...» Не в силах более сдерживать слёзы, она сквозь рыдание проговорила:             — Вернись к ней, прошу тебя... Цветок не должен погибнуть... Она не должна оплакивать тебя...             Весенний ветер холодил её мокрые щёки, а Дамрад болезненно оскалилась.             — Ждана! — низко, гортанно прорычала она сквозь обнажённые клыки. — Самая прекрасная женщина по эту сторону прохода... Пойми: только это мне и осталось. Только смерть! Нет, не потому что я боюсь возвращаться с позором, проигравшая... А потому что я развязала эту войну. Мне и точку в ней ставить. А она... Ей лучше без меня. Её сердце болит и мучается из-за меня! Пока волк жив, хозяйка сада будет страдать. Прекратить это может только смерть. Моя или её. Её смерти я допустить не могу. Мне продолжать, или и так уже всё ясно?!             С каждым её рычащим словом Ждана медленно оплывала, как тающий сугроб, а под конец опустилась на колени в мокрый весенний снег.             — Пожалуйста... Я прошу тебя, — только и могла она тихо, бессильно и горько рыдать. — Вернись к ней... Любовь не должна гибнуть...             Владычица, сверкая глазами, тяжело дышала, а её горло рокотало гортанным рыком. Наконец она взревела, обращаясь к кошкам-охранницам:             — Что стоите столбами?! Поднимите её! Или это сделаю я! И вам придётся меня убить!             Одна из охранниц подскочила к коленопреклонённой Ждане, подхватила её на руки и понесла во дворец — от греха подальше. Дамрад, с силой проведя ладонью по лицу, пыталась стереть с него оскал, но безуспешно. Саданув кулаком в стенку повозки, она проревела:             — Ждана!!!             Та услышала её рык уже на крыльце дворца и протянула к ней руку, выгибаясь из-за могучего плеча охранницы, а Владычица сделала движение к ней. Но приставленный к её груди белогорский меч вынудил её остановиться. Подоспевшая Лесияра перехватила Ждану из объятий стражницы и понесла внутрь — в покои.             — Лада... Пожалуйста, — стонала та. — Не дай ей умереть... сделай что-нибудь...             Княгиня опустила её на постель, присела рядом, заключила в объятия и покачивала, баюкала и успокаивала.             — Тише, ягодка... Ну-ну... Никто не желает ей смерти. Но и препятствовать мы тоже не вправе. Если она захочет сама закрыть проход — таков её выбор... И мы должны его уважать.             Спустя полчаса повозка и телега тронулись в путь. Дамрад сидела с закрытыми глазами, бледная, и её голова, откинутая на высокую спинку сиденья, покачивалась в такт мерному движению кузова.             Вскоре она примкнула к колонне воинов. Двигаться приходилось только в сумерках и в ночной тьме. Дни стояли солнечные, и навии были вынуждены делать привалы, прячась в шатрах и палатках от ослепительных лучей. Дамрад иногда отдыхала прямо в повозке, задёрнув занавески, а порой перебиралась в шатёр. У входа в шатёр обычно располагались охранницы.             Путь до Мёртвых топей был неблизкий, и вопрос с пропитанием стоял остро. Чтобы армия навиев доковыляла до прохода, не протянув по дороге ноги, её нужно было кормить. Разумеется, забота о кормёжке поверженного врага ложилась на плечи победителей. Конечно, и речи не шло о том, чтобы бывший противник ел от пуза; кормили так, лишь бы ногами передвигать кое-как мог. На каждого воина в день приходилось по калачу хлеба да по порции каши размером с пригоршню. Для человека сие, может, и неплохо, но для могучего оборотня этого было, конечно, очень мало. Самим добывать пропитание не воспрещалось, но для охоты и рыбалки специальных ночных остановок не делали, каждую ночь войско продвигалось вперёд. Иногда на промысел уходила часть кошек-охранниц; если они ловили и приносили добычу (в том числе и для себя), то навиям могло перепадать мясца или рыбки. Не досыта, само собой — так, на один укус, но всё лучше, чем совсем ничего.             Лучше всех кормили носильщиков, которые тащили повозку Дамрад — в противном случае они не смогли бы выполнять свою работу, и Владычице пришлось бы пересесть в телегу к мужьям. Туговато им там, приходилось, конечно... Ребята они были изнеженные, избалованные — кроме, разве что, Реттлинга, бывшего моряка. Тот оказался находчивым и слегка усовершенствовал конструкцию телеги: соорудил из толстых палок каркас, на который натянул старые шкуры, одеяла, куски войлока и тряпки. Получилось что-то вроде кибитки, в которой мужья Владычицы могли укрываться от непогоды, а если передний полог опустить и сделать внутри темноту, то и от солнца. По сравнению с остальными супругами Дамрад, Реттлинг держался бодрее всех и не падал духом, время от времени передвигался рядом с телегой пешком и даже делал зарядку. Кормёжка у мужей Владычицы была неплохая, так что силы у него на это имелись.             Что касалось самой Владычицы... Тошнота не проходила, никакая твёрдая пища не могла удержаться в её желудке, и «питаться» она была вынуждена хмельными напитками — ей, никогда не любившей горячительное и испытывавшей неприязнь к состоянию опьянения, приходилось быть нетрезвой каждый день. Питательная ценность хмельного мёда и пива была не слишком высока, ни о каком насыщении не могло быть и речи — так, лишь бы совсем с голоду не умереть.             Однажды незадолго до рассвета, когда войско расположилось на очередной дневной привал, из прохода напротив шатра Владычицы шагнула Ждана с блюдом в руках, на котором возвышалась аппетитная горка лепёшек, ещё горячих и смазанных сливочным маслом. Поклонившись кошкам-охранницам, она сказала:             — Это для Дамрад. Я знаю, что она не может ничего есть, но пусть попробует это... Хотя бы маленький кусочек. Я подожду здесь...             Женщина-кошка приняла у неё блюдо и нырнула в тёмное нутро шатра.             — Я слышу голос моей победительницы, — донеслось оттуда. — Самая прекрасная женщина по эту сторону прохода снова пришла ко мне?             Говорила Владычица медленно, слышно было, что хмель владел ею.             — Да, Дамрад, я здесь! — воскликнула Ждана. — Прошу, попробуй хотя бы кусочек! Я сама испекла. Может быть, эти лепёшки удержатся в тебе...             После некоторого молчания Владычица ответила:             — Пищу, приготовленную руками прекраснейшей из женщин, приму как лекарство.             Снова всё стихло. Ждана стояла, с волнением вслушиваясь, а спустя некоторое время из шатра показалась сама Владычица — очень бледная с нездоровым желтоватым оттенком. Несмотря на хмель, на ногах она держалась твёрдо, да и появиться перед Жданой в неряшливом виде не позволила себе: хоть и без стёганки, но в чистой рубашке, застёгнутой на все пуговицы жилетке и аккуратно повязанном шейном платке. Её волосы были заплетены в одну косу и уложены в узел на затылке. Всё было в ней безукоризненно — от сапог до причёски, только цвет лица отличался болезненностью. В руке у неё был один последний кусочек лепёшки, и она на глазах у Жданы съела его, потом аккуратно утёрла губы и пальцы платочком.             — Вкусно? — улыбнулась Ждана.             Охранницы опять не позволяли им сойтись ближе, чем на три шага, но Дамрад и не пыталась приблизиться. Она долго смотрела на Ждану, и выражение её лица было очень трудно понять. Губы оставались сжатыми всё так же жёстко и сурово, но глаза мерцали отсветом задумчивой нежности.             — Счастлива видеть тебя, прекрасная моя, — проговорила она на удивление ясным голосом, в котором совсем не чувствовалось влияние хмеля. — Давно я не ела ничего более простого и вместе с тем восхитительного. Но мне чудится некий привкус... очень знакомый, но я не могу вспомнить, что это.             — Ну, вот и на здоровье, — сказала Ждана.             Она улыбалась со светлой и грустной лаской, а в изгибе бровей Дамрад проступила горечь.             — Не смотри на меня так, — качая головой, проронила она глухо, хрипловато.             — Как? — с грустным удивлением приподняла брови Ждана.             Ресницы Дамрад дрогнули.             — На свете существует только одна женщина, от взгляда которой в моей груди распускаются цветы, — сказала она, глядя с горьковато-пристальной, немигающей нежностью. — Но её здесь нет, она живёт по ту сторону прохода. Почему же я чувствую в себе цветы сейчас? Не смотри на меня так, Ждана... Ты и так победила меня. Ты и так забрала у меня всё... Зачем же тебе ещё и моё сердце?             — Я не хочу его забирать, — ответила та мягко. — Пусть оно принадлежит хозяйке сада. Я лишь хочу, чтобы ты к ней вернулась. — И добавила шёпотом, с дрожью ресниц и влажным блеском в глазах: — Пожалуйста... Не умирай... Вернись к ней... У тебя ещё есть выбор! Ты ещё можешь увидеть её... И цветы распустятся в твоей груди от её взгляда и голоса. Прошу тебя, не выбирай смерть! Выбери ЕЁ! Когда ты просила волчицу отдать ей половину тебя, ты выбирала между её смертью и делом твоей жизни: если победа, то она умрёт, если она живёт, то ты проиграешь. Ты выбрала её... Выбрала любовь. Сейчас ты всё ещё можешь выбирать... Прошу, выбери любовь снова!             — Я и выбираю любовь, — прошептала Дамрад, не моргая, лишь чуть подрагивая ресницами. — Я хочу, чтобы она жила и была здорова, чтобы её сердце не подводило её. Если для этого мне нужно умереть — я готова.             Первые лучи солнца показались из-за горизонта, и она вынуждена была укрыться в шатре, оставив Ждану ронять слёзы и вздрагивать ноздрями и ресницами. Последовать за Владычицей внутрь та не могла, дорогу ей опять преграждали стражницы, и тогда она медленно пошла вокруг шатра, проваливаясь ногами во влажный, талый снег.             — Дамрад... Я вижу тебя, девочка с удочкой, — нежным, дрожащим голосом воскликнула она, улыбаясь сквозь слёзы. — Вижу тебя сквозь слой мрака, сквозь воинственные тучи! Сквозь все годы войн, тёмные годы без любви. Я вижу тебя!             И её рука, заскользив по стенке шатра, словно пыталась нащупать кого-то внутри.             — И я вижу тебя, прекрасная победительница, — ответил голос Владычицы. — Вижу тебя, светлая госпожа, повелительница весны, крылатая голубка... Здешнее солнце слепит мне глаза, но я всё равно вижу тебя, самая удивительная женщина по эту сторону прохода. Сень твоих светлых крыльев раскинулась над последним отрезком моего земного пути и делает его не столь беспросветным, не столь горьким и тёмным, каким он мог бы быть, если бы тебя не было. Проиграть тебе — сладко. Ты лишила меня всего, но во мне сияет драгоценное сокровище...             По щекам Жданы безостановочно катились слёзы. Дрожа мокрыми солёными губами, она простонала:             — Это — самое главное, девочка с удочкой... Это — твой хрустальный цветок. Прошу тебя, не дай ему погибнуть...             Изнутри шатра, с другой стороны его стенки, проступила рука и соединилась с ладонью Жданы. У той вырвался вздох-вскрик, и целый град слезинок скатился по её щекам.             — Прости, моя светлая голубка-утешительница, — нежно пророкотал голос Владычицы. — Прости, что становлюсь причиной стольких слёз для тебя. Каждая твоя слезинка — драгоценность, и ты осыпаешь меня дождём из этих целительных алмазов. Не знаю, чем волк заслужил это...             К ладони Жданы через стенку шатра приникли губы, и она снова ахнула, но не отдёрнула руку. Запрокинув голову, она устремляла лицо к утреннему чистому небу и не вытирала солёных ручейков, струившихся по щекам и щекотавших губы.             — Волку не нужно ничего заслуживать, — сквозь дрожь рыдания выговорила она. — Внутри у волка уже есть достаточная причина... Прошу только об одном: сбереги её! Не дай ей погибнуть!             Губы по ту сторону стенки шатра ещё несколько раз прильнули к руке Жданы, целуя и ладонь, и пальцы, а потом хрипловатый голос отрывисто рыкнул:             — Ступай. Благодарю тебя.             Далее настало молчание, сквозь стену которого Ждана уже не могла дозваться, как ни старалась. Ей ничего не оставалось иного, как только повернуться и шагнуть в проход.             Всего лепёшек на блюде было семь. Одну Дамрад съела при Ждане, а остальные растянула на остаток недели — по одной в день. Они стали единственной пищей, которую её желудок принимал не просто спокойно, а с восторгом и урчанием. Казалось бы, ничего особенного в них не было — всего лишь смесь из муки, дрожжей, яиц, молока, мёда и масла, приготовленная в печи, но этот хлеб жизни имел самый восхитительный, ласковый и светлый вкус, который Владычице доводилось пробовать на своём веку. Привкус... Знакомый, чуть солоноватый. Она не могла понять, что это: в голове вертелось, но ухватить птицу-мысль за хвост не получалось.             Трепетное и ласковое, как глаза этой женщины, чудо пребывало с нею семь дней, причём одной лепёшкой Владычица наедалась так, что ей в этот день больше не требовалось ничего другого. Благодаря этому хмельные напитки оказалось возможным сократить настолько, что её голова почти прояснилась.             Когда последняя лепёшка растаяла у неё внутри, снова настала гложущая, тоскливая пустота. Отодвинув кружку с опостылевшим пивом, Дамрад откинулась на подушку в своём шатре, когда снаружи раздался благословенный, нежный и живительный голос:             — Дамрад! Я рада, что лепёшки оказались приемлемыми для тебя... Я принесла тебе ещё.             Владычица чуть не рванулась навстречу ему, но удержалась. Сначала она, глянув в походное зеркальце, привела себя в порядок: поправила узел шейного платка, застегнула пуговицы, плюнула на сапоги и наскоро прошлась по ним щёткой. Она не могла себе позволить выглядеть небрежно перед этой женщиной, это было бы неуважительно по отношению к ней.             Солнце ещё не взошло, восточный край неба только начинал светлеть. Ждана стояла, держа в руках блюдо с ещё семью лепёшками и улыбалась с этой пронзительно-сладкой лаской, от которой в груди Дамрад разливался нежный цветочный аромат.             — Приемлемы — не совсем верное слово, моя госпожа, — промолвила Владычица. — Я бы назвала это чудом. Чудом, которое ты подарила мне с щедростью, коей я совсем не достойна.             Но вдобавок к лепёшкам обнаружилось ещё одно диво дивное: кошки-охранницы стояли, опираясь на свои бердыши, и спали! Дамрад, не веря своим глазам, пригляделась: глаза закрыты, дыхание ровное, сонное. А Ждана, несмотря на ещё довольно холодную весеннюю погоду, была одета в одну лишь вышитую рубашку, подпоясанную ярким кушаком. Её маленькие изящные ножки, обутые в красные расшитые бисером сапоги, почти не приминали тяжёлый, смерзшийся в корку влажный снег под собой. Неужели эта весенняя пташка ничего не весила? Хотелось проверить эту мысль, подхватив её на руки, но Дамрад не смела: слишком дерзко и неуместно. Нельзя так обращаться с ней, удивительной госпожой — только стоять перед нею на коленях.             — Я могу войти? — спросила Ждана с этой нежной весенней улыбкой. — Стражницы не проснутся. Моя рубашка им не позволит.             — Так дело в вышивке! — блеснув клыками в восхищённом оскале, засмеялась Дамрад.             Ждана кивнула — непостижимая мастерица, весенняя кудесница. Её волосы скрывала белоснежная накидка, поверх которой была надета шапочка с меховым околышем. Длинные тяжёлые серьги висели в её ушах, почти касаясь плеч.             — Входи, моя госпожа, — сказала Дамрад, откидывая полог шатра.             Внутри царил густой мрак, и Владычица зажгла масляную лампадку на низеньком походном столике. Поставив на него блюдо с соблазнительно пахнущими лепёшками, Ждана выпрямилась и заблестела задумчивыми янтарными очами — тёплыми, как душистый отвар тэи. От их взгляда разливалась внутри такая же уютная благодать, как от хорошего глотка этого напитка.             — Отчего ты зовёшь меня своей госпожой? — спросила она, улыбаясь не губами, а кроткими, как у голубки, очами, полными ясного и ласкового света.             — Позволь тебе напомнить: ты отняла у меня всё, моя победительница, — улыбнулась Дамрад. — У меня больше нет ни владений, ни подданных. Я повержена тобой — к твоим ногам. Я в твоей власти, и эту светлую власть я признаю безоговорочно и с радостью.             С этими словами Владычица опустилась на колени и нежно, трепетно коснулась рук Жданы. Они были мягкими и пахли так же сладостно и ласково, как эти лепёшки... Когда Дамрад ела их, её как будто гладили эти чудотворные ладони. Они хранили хрустальный цветок в ней, заслоняли сердце девочки с удочкой от мрака — непобедимые, колдовские, светлые. Самые нежные и могущественные руки по эту сторону прохода.             Когда Дамрад жадно прильнула к ним горячим, жаждущим, голодным ртом, Ждана вздрогнула, но не отпрянула, не отняла рук, лишь её дыхание стало глубоким, взволнованным. А Владычица впилась в них губами и не могла насытиться — точно из живительного источника пила огромными глотками. Это было удивительное и непостижимое, горьковато-сладкое, окрыляющее, до отказа заполняющее грудь счастье — просто целовать её руки. Тогда, в престольной палате, ей не позволили этого стражницы, да и после той встречи это ещё долгое время оставалось несбыточной мечтой, но Ждана нашла выход. Самая невероятная женщина по эту сторону прохода!.. Колдунья, воительница с нежными глазами, которая сразила Владычицу без единого выстрела, без единого удара — просто ослепительной силой своей крылатой, светлой души.             Только женщина могла сделать с ней это. Сильнейшие армии рассыпались в прах под ударами Дамрад, неспособные противостоять её неистовой, непобедимой звериной мощи, подмятые её властной поступью, её имперским сапогом — и только одна-единственная прекрасная женщина взяла и сразила зверя сияющим, как клинок, взглядом.             Нет, зверь не был влюблён. Он просто молча склонялся перед нею, боготворил и покорялся её такой нежной и кроткой, милосердной, неземной силе. Такой щедрой, великодушной, мудрой, зрячей, ясновидящей. Всепрощающей, непостижимой для разума, необъяснимой, не вмещающейся в сознание. Божественной. Неужели такие существа жили среди людей? Топтали землю и дышали воздухом, как и все?             Нет, эта женщина была единственной в своём роде, как и хозяйка сада, которую волк ни на миг не переставал любить. Ни на миг! Никто не мог вырвать хрустальный цветок из его сердца, просто зверь столкнулся с чем-то невероятным, непознаваемым, ошеломительным... Он, никогда глубоко не веривший, вдруг увидел и понял: вот оно, божество. Любящее, всепрощающее, всё понимающее и всевидящее. Перед ним не нужно оправдываться, оно и так знает волчье сердце — малейшие его порывы, малейшие сомнения и устремления. Оно видит девочку с удочкой, и его ласковые и животворные ладони заслоняют её от мертвящей тьмы.             Нет, зверь не был влюблён в Ждану. Он любил её, как богиню, и вверял свою душу в её мудрые и светлые, утешительные объятия. Он знал, что они не способны ему навредить.             Возможно, его клыкастые, жестокие, волчьи уста были слишком жадными и ненасытными, и их ласка пугала Ждану, потому что она вздрагивала. Дамрад, оторвавшись на миг от поцелуев, прорычала:             — Не бойся! Не бойся, я не перейду грань. Дай мне лишь ещё несколько глотков этого живительного света... Моя последняя награда...             Ресницы Жданы затрепетали, янтарные глаза наполнились влагой, и она позволяла зверю жадно пить тепло своих рук. Дамрад не могла насытиться им, исступлённо впивалась горячим, влажным, голодным ртом в эту ласково-податливую, пахнущую хлебом и мёдом нежность. И всё же, несмотря на весь свой пыл, она не оцарапала кожу Жданы ни когтем, ни клыком. Неистовыми, нежными и ласкающими были только её с виду жёсткие, суровые и каменные губы.             Волк исполнил свою мечту — он целовал её руки. Теперь можно было и умирать.             Как богиня та понимала, что его смерть — неизбежна, но как женщине ей хотелось спасти Дамрад. Ей хотелось сохранить хрустальный цветок, который она разглядела своим ясновидящим сердцем... У хозяйки был сад, а у неё — вот это невероятное, сверхчеловеческое, непостижимое сердце.             Нет, волк не был влюблён в это сердце. Он его боготворил и не смел коснуться даже дыханием. Он и ей не позволял ласкать себя, потому что она была слишком щедра к нему — наотмашь, до исступления, до самозабвения. С последним, уже лёгким и нежнейшим поцелуем он отстранил её ладони от себя.             — Не надо, моя госпожа... Ты не женщина для меня, ты — божество. Прошу, не сходи с небес, не становись земной, не задаривай меня такой щедрой лаской! Я умру от одного твоего поцелуя, ты разорвёшь меня в клочья... Умоляю, не спускайся ко мне, оставь меня на коленях у твоих ног. Да, волк проиграл... Но он счастлив. Если бы проигрывать всегда было так сладко, волк с радостью записался бы в самые жалкие неудачники. Потому что проиграть тебе — не позор. Это награда и венец всего жизненного пути.             Волк понимал, что его слова — это слова сумасшедшего, бредящего влюблённого, они именно так и звучали, но его любовь не была земной. Ждана не была женщиной. Её сущность не поддавалась определению. Таких слов не существовало ни в молви, ни в навьем языке.             Ждана сияла ему тёплым янтарём своих глаз, и слезинка упала с её ресниц волку на губы. Он мгновенно узнал этот вкус...             — Сколько дней ты плакала, чтобы замесить тесто для этих лепёшек? — хрипло пророкотало его горло.             Ждана вздрогнула от стального блеска звёздной бездны, распахнувшейся в глазах Дамрад. Та до боли стиснула её руки в своих, её верхняя губа приподнялась и открыла волчьи клыки. Этот оскал был бы свирепым, если бы не исступлённая, горькая и укоризненная нежность в мерцающих глазах.             — Сколько дней?! — с рыком повторила Владычица свой вопрос.             Ждана зажмурилась от потока звериной силы, волной окатившей её. Побледневшими, почти утратившими чувствительность губами она пробормотала:             — Семь...             На эту мысль её натолкнул сон: её слёзы падали на руки Дамрад, и когтистые пальцы становились человеческими. Её осенило: а что, если её слёзы способны и на что-то большее? У неё душа рвалась в клочья от мысли о том, что Владычица не может принимать пищу, ей хотелось как-то облегчить её мучения, сделать её путь светлее хотя бы таким способом... Не вся жидкость в тесте была слезами, конечно, но глаза после плача приходилось промывать водой из Тиши, чтобы снять красноту. Плакать оказалось совсем не трудно: достаточно было лишь подумать о девочке с удочкой и хрустальном цветке, как солёные ручейки сами начинали струиться по щекам.             Её губы и сейчас блестели от солёной влаги, когда она признавалась в этом Дамрад. Та слушала с жутким страдальческим оскалом, а её глаза обнимали сердце Жданы мучительно-нежной бездной, исступлённой и яростной.             — Ты не должна была делать этого, Ждана! — прорычала она. — Если женщина делает такое, после этого она либо становится моей женой... Либо уходит навсегда. Если тебе не нужна любовь волка, ты не должна была этого делать!             Мертвенное оцепенение охватило Ждану от горького, страшного, мучительного потока волчьей силы. Нежность звёздной бездны хлестала пощёчинами, беспощадными оплеухами, и она шаталась под ними, хотя рука Владычицы даже не дрогнула в её сторону — никаких ударов не было. Ждана хотела как лучше, она хотела помочь, согреть, успокоить, уберечь... Она делала то, что велело ей сердце. Неужели оно завело её не на ту тропинку? Неужели она разрушила то, что пыталась спасти?!             Её шатало, как от порывов ураганного ветра, а по щекам катились слёзы. Она уже не видела глаз Владычицы, но бездна всё ещё хлестала её отрезвляющими пощёчинами, горькими и страшными.             — Ждана! — пророкотал рык Дамрад.             Она уже не шаталась, а медленно оседала. Когда её колени коснулись выстланного шкурами пола шатра, Владычица повторила свой рычащий оклик:             — Ждана! — ещё громче, ещё требовательнее, протягивая к ней руки.             Ждана не видела её глаз, но знала, что бездна бушевала, каждая звезда в ней вибрировала звериным рыком. Опустившись на колени и поникнув, она закрыла лицо руками...             Волк не мог допустить, чтобы она стояла перед ним на коленях. Предотвратить это он мог, лишь подхватив весеннюю пташку на руки — пташку, под чьими ножками не приминался снег. Он не хотел делать это, но ему пришлось.             — Ждана... — Снова рык, но уже тихий, измученный, полный боли и обречённости. — Ты сломала меня... Возможно, не хотела, но сломала. Волк просил тебя оставаться божеством и не спускаться с небес, но ты... Ты слишком женщина для этого. И — да... Только женщина может меня сломать, другим это не под силу. Я люблю тебя, Ждана... Этого ты хотела? Этого добивалась?..             Нет, совсем не этого она хотела, а потому бессильно сотрясалась от рыданий, уронив голову волку на плечо. Когда она подняла мокрое лицо с полными боли глазами, он впился в её губы отчаянным, сладко-горьким поцелуем, у которого не было будущего, только бесконечная печаль звёздной бездны, светлая печаль и тоска проигравшего волка — покорённого, сломленного прекрасной женщиной, слишком неосмотрительной в своей хлещущей через край нежности. Ждана не вырвалась, не отняла своих губ: точно так же, как когда-то подарила единственный поцелуй Северге, она сейчас с судорогой рыдания зажмурила веки и раскрыла свои уста навстречу горькой, исступлённой, прощальной ласке уст волка. Тёплые ручейки струились из её глаз, и волк с горьковатым наслаждением пил их с её губ.             — Твой поцелуй солёный, как море, сладкий, как весенний мёд, и горький, как моя боль, — прошептал волк, наконец оторвавшись от неё. — Он разорвал мне сердце в клочья... Волк погиб, он приговорён.             Нет, в его душе не угас хрустальный цветок, он был на месте. Там же, где и был всегда. Но теперь в его сердце, отбивающее свои последние удары, ворвалась запоздалая прекрасная птица, рыдающая, сострадающая, ослеплённая собственным великодушием, слишком далеко зашедшая в своём стремлении утешить и обогреть щедростью своей полной света и любви души.             — Не плачь, Ждана, — уже совсем тихо шепнул волк, щекоча оскалом ухо весенней пташки в своих объятиях. — Моя любовь к хозяйке сада никуда не делась, уничтожить её и вытеснить из моего сердца не под силу никому, даже тебе. Я люблю и всегда буду любить её. И никогда не предам её, хотя и не увижу уже больше никогда. Но ты допустила ошибку, моя победительница... Богини не ошибаются, но смертные существа — могут. Но я не корю и не упрекаю тебя, прекрасная моя, потому что ты — женщина. Только от женщины я приму всё безропотно, даже если она сделала со мной то, чего не должна была делать. — Помолчав, Дамрад глухо прохрипела: — Теперь уже точно и совершенно бесповоротно мне осталась только смерть. Это решено, и ты этого уже не изменишь.             Ждана рыдала, повторяя: «Нет, нет, пожалуйста, нет», — гладила волка по щеке и прижималась к его лицу своей мокрой щекой, а он держал её на руках. Между его бровей пролегла горькая складка, а скорбный оскал уже не стирался никакими усилиями — он застыл с обнажёнными клыками и страдальческим изгибом бровей.             — Ступай, самая драгоценная женщина по эту сторону прохода, — проронила Дамрад, глядя с печальным светом тихой, усталой нежности. — И не вздумай себя в чём-то винить. Ты — одна такая... Других, подобных тебе, нет и не будет никогда. Повелительница весны, ласковая пташка, согревшая меня своими светлыми крылышками... Лети. Лети, моя родная, и не печалься обо мне.             Тихо всхлипывая, Ждана шагнула в проход и исчезла, а Владычица упала на свою лежанку, не снимая сапог. Оскал не стирался с лица, а ладонь поползла и накрыла задрожавшие между ресницами светлые бусинки слёз. Только женщина могла заставить её плакать.             Хрустальный цветок был на месте — сиял далёкой недостижимой звездой, до которой волку уже не суждено было добраться и снова ощутить ласку её серебристых лучей на своих губах. Путеводной звёздочкой сиял он в небесах, освещая последнюю дорогу волка — дорогу к смерти.             Ждана была близкая и горячая, как солнце Яви — просто обжигающая. Неосторожная пташка, чьи ласковые крылышки так тяжело было отрывать от волчьего одинокого сердца!.. Так невыносимо больно и горько, но — необходимо. Слишком много в ней любви и света, хватило бы на целый мир! Она весь мир была готова обнять своими крыльями, Владычице тоже перепало её неукротимой, неудержимой светлой страсти. Она жила порывами своего великого сердца, сердце заменяло ей и разум. Ослепительная звезда в груди этой женщины обняла волка своим жарким светом, и он не мог, просто не мог не упасть к её ногам.             Но к чему теперь волку это? Он ехал умирать. Он сделал выбор, принял решение, казавшееся ему незыблемо правильным и единственно нужным. Пташка... Она сейчас, наверно, плакала. Бесполезно было просить её не лить попусту эту волшебную, драгоценную влагу её прекрасных глаз: она с чего-то решила, что волк её достоин. Что делать теперь с этими лепёшками? Есть волк их не мог, но у него не поднималась рука их выбросить или кому-то отдать — тем же стражницам, например. Слишком драгоценное сокровище содержалось в них — слёзы победительницы, самой невероятной и непостижимой женщины по эту сторону прохода.             К вечеру волк был так пьян, что стражницам пришлось под руки вести его в повозку. Его укачивало и тошнило, и он, распахнув дверцу, прямо на ходу облегчил желудок. Пальцы сами потянулись к узелку с лепёшками, отщипнули кусочек... Весенняя пташка, запах её рук. Запах её слёз. Уже один аромат оказался целебным, тошнота отступала, нутро успокаивалось, и Дамрад ещё некоторое время мяла в пальцах кусочек лепёшки и нюхала, прежде чем съесть.             Пташка не должна была этого делать, потому что это — поступок любящей и любимой женщины. Женщины, на которой волк обязан был после этого жениться. Но не мог по ряду причин.             День прошёл в тяжком хмелю, но половина лепёшки, которую Владычица съела, отщипывая по кусочкам, умиротворила бунтующее нутро. Только она и спасала от тошноты и приносила сердцу странное, грустноватое утешение.             Волк растягивал целебный хлеб, как мог, через него опосредованно продолжая целовать руки Жданы. Они месили это тесто, вливая в него свет своего неосторожного, слишком горячего сердца, и вмятинки от её пальцев оставались на нём; потом обмазывали лепёшку маслом, складывали горкой на блюдо... В этом хлебе была тёплая волшба её рук — достаточно могущественных, чтобы сокрушить саму Владычицу Дамрад, но слишком нежных, чтобы удержать волка на расстоянии.             Волк молился хрустальному цветку в своём сердце, чтобы тот помог ему разобраться во всём этом, но цветок лишь ласково мерцал лепестками. Нельзя было звать, выть и плакать, это потревожит Игтрауд. Родная девочка... Она всё почувствует своим вещим сердечком, волчья тоска ударит по нему. Нельзя этого допустить, просто нельзя!             Нельзя даже думать о ней сейчас. Ей нужен покой. Даже мысли волка могли её растревожить, лишить сна, расстроить и без того хрупкое здоровье. Когда он тосковал по ней, она слышала это как далёкий плачущий вой, самое драгоценное на свете сердечко всё улавливало и тоже страдало. И волк старался глушить свою тоску любыми способами, но не потому что был бессердечен и хотел забыть хозяйку сада, а именно потому что любил её свыше всякой мыслимой и немыслимой меры. Он берёг её от удушающих щупалец своей тоски ради неё самой, ради её жизни и здоровья. И даже сейчас, в разлуке, продолжал беречь и ограждать.             Волк думал, что на свете больше не существует женщин, подобных хозяйке сада — звёзд её величины. Что она — одна такая во всей вселенной. И она действительно была уникальной и единственной, но здесь, в Яви, волк вдруг встретил другую не менее потрясающую, ошеломительную, непостижимую и прекрасную королеву — супругу белогорской правительницы. Удивительна она была тем, что не испугалась его, страшного и жестокого зверя, агрессора, иноземного захватчика — несгибаемого и беспощадного, неукротимого воина в теле светловолосой женщины с жутковатыми глазами. Она единственная поняла его так, как даже он сам себя не понимал. Своим зорким сердцем она разглядела в нём и тщательно оберегаемый хрустальный цветок, и уже почти забытую девочку с удочкой... Она увидела, что оно, сердце, вообще у него есть — сердце рыцаря, преклоняющегося перед женщиной. И она распахнула перед ним сокровищницу своей ослепительной, прекрасной, любящей души — перед ним, жутким чудовищем, натворившим столько бед и причинившим столько горя её народу. Он был сражён этой неслыханной, необъяснимой щедростью, он не мог в неё поверить и не смел принимать её сияющие, драгоценные дары. Прекрасная, излучающая неземной свет королева стояла перед ним, протягивая ласковые, целительные и тёплые ладони к его сердцу, которое она, зоркая и ясновидящая, углядела сквозь тьму и ужас, сквозь жестокость и кровь. Волк не мог поверить, что такие создания вообще существуют, и рухнул на колени к её ногам, поверженный, потрясённый, ослеплённый жаркой силой её весенней души, готовый отринуть всех божеств и безоговорочно объявить единственным кумиром её — повелительницу солнца и тепла, весеннего ветра и оживающей земли. Он был готов забыть иных богов, сбросить с себя старую веру и принять новую — веру её имени. Он наконец понял, что такое Любовь... Любовь в её высшем, божественном проявлении, и затёртая, ставшая банальной от бессчётного употребления словесная оболочка засияла своим главным и единственно правильным значением — значением, которое открыла ему она, весенняя повелительница.             Он не забыл Игтрауд, не разлюбил. Ждана была явлением совсем иного уровня — уровня, к которому только близость смерти позволила ему подойти. И он вдруг понял, что вовсе и не проиграл... Его войско сдалось и сложило оружие, но он не был проигравшим, он был победителем в какой-то иной, высшей области, лежавшей за гранью земного. Он не ощущал кровавой тяжести своего позора: груз этот сняла с его облачённых в доспехи плеч она — госпожа птичьих трелей и солнечных лучей. И он, рыцарь, поклоняющийся женщине, был готов поднять её имя на своём стяге — живительное, воскрешающее из пепла, возносящее над юдолью смерти, избавляющее от бесчестья и прощающее все его непрощаемые прегрешения только за одно светлое сокровище — любовь. За цветы в груди, целующиеся головками, за ласку ладоней хозяйки сада, за безымянную нежность, за оберегаемую в сердце хрустальную драгоценность. За всё нетленное, незапятнанное, бессмертное.             Так не могли любить и прощать смертные существа, и волк не верил в то, что перед ним вообще человек, земная женщина. Понимала ли княгиня Лесияра, что за сокровище ей досталось в жёны? Осознавала ли она всё величие этой светлой владычицы, этой милосердной волшебницы, этой нежной и щедрой белокрылой птицы, озарившей своим светом последний безрадостный отрезок земного пути волка?             И всё-таки она была земной женщиной — рукодельницей и хозяйкой, и плод трудов её волшебных рук сейчас источал целительный аромат, покачиваясь в узелке на сиденье повозки. Волк не должен был есть эти лепёшки! Не должен! Он клял себя за эту слабость и всё равно ел, потому что он ехал умирать, и ему требовалось хоть какое-то облегчение. Ему удалось растянуть их на две недели — по пол-лепёшки в день, но при этом приходилось и пить. Круглый плоский хлеб, испечённый руками победительницы, не портился и не черствел, и Дамрад совсем этому не удивлялась, ведь такое драгоценное и удивительное сокровище, как слёзы Жданы, иначе и не могло действовать. Ждана не была кудесницей, не умела волхвовать, просто была переполнена любовью и светом, потому и творила чудеса.             Когда они добрались до Мёртвых топей, стало ясно, что через болота войску без гати не пройти. Хмари стало слишком мало в Яви, поэтому требовалось соорудить деревянный настил. Потрудиться предстояло изрядно, а также свалить немало леса. Застучали топоры, а Дамрад оставалось только ждать в своём шатре.             Однажды после заката Дамрад услышала голос своей победительницы:             — Я снова пришла... Прости, что тревожу.             Её слишком горячее сердце не могло успокоиться, мучилось и рыдало. Волк не мог, не смел заключить её в объятия: снова скрещенные бердыши преградили Ждане путь. Но эта удивительная женщина бросила на охранниц суровый, сверкающий негодованием взор и воскликнула:             — Неужели не ясно, что она не причинит мне зла?! Или у вас вместо мозгов и сердца — только приказы? «Не положено...» — только и слышишь от вас...             Своими нежными руками она развела в стороны преграждающее путь оружие, и кошки-охранницы так оторопели, что даже не воспротивились. А может, какое-то колдовство всё же было заключено в этих руках?             Дамрад стояла, заслоняя вход в свой шатёр, и Ждана остановилась перед ней, мерцая грустными искорками в янтарных очах.             — Я могу войти? — спросила она.             — Ты можешь всё, моя госпожа, — дрогнув уголками губ, ответила Дамрад.             Она пропустила её внутрь и зажгла лампадку на низеньком столике, а когда выпрямилась, остолбенела: Ждана сняла шапочку и головную накидку, освободила косы из жемчужной сеточки-волосника, и они мягко упали, шелковисто блестя — тёмные, толстые, роскошные. Несколько мгновений Дамрад смотрела на неё восхищённой, немигающей жадной бездной, потом медленно опустилась на колени и дотронулась до одной из кос. Прижав её к губам, она закрыла глаза и затрепетала ресницами.             Вслед за косами она поцеловала и руки Жданы, которые по-прежнему пахли мёдом и хлебом. Вжавшись губами, она закрыла глаза и застыла на несколько мгновений.             — Я слышала во сне твой голос, — с пронзительной грустью и лаской глядя на неё сверху, молвила Ждана. — Он сказал: «Я мечтаю увидеть твои косы».             Дамрад вздохнула, закрыла глаза и покачала головой.             — Волк был пьян... И не следил за своими словами и снами. Вовсе не обязательно исполнять любые его прихоти, моя прекрасная госпожа. Но благодарю тебя за этот удивительный подарок... — Поднявшись на ноги и тронув узел своих волос на затылке, Дамрад добавила задумчиво: — У меня тоже для тебя кое-что есть, моя победительница. Но для этого понадобятся ножницы и бритва.             Ждана удивлённо вскинула брови:             — Зачем?             Дамрад улыбнулась:             — Узнаешь, если принесёшь названные предметы. Здесь они под запретом, как и оружие.             Ждана колебалась несколько мгновений, потом проговорила неуверенно:             — Ну хорошо...             Дамрад, видя её колебания, засмеялась:             — Моя госпожа, не думаешь же ты, что стражницы правы и я действительно могу причинить тебе вред? Я даже не прикоснусь ни к тому, ни к другому, не бойся.             — Нет, я так не думаю. Я не боюсь, — дрогнув губами и ресницами, ответила Ждана. — Сейчас я вернусь.             Она шагнула в проход и исчезла, а Дамрад начала медленно распускать узел и распределять пряди по плечам. Волосы окутали её платиновым плащом, спускаясь кончиками ниже пояса. Сняв куртку-стёганку, она бросила её на лежанку и зажгла ещё одну лампадку, чтобы было больше света. Порылась в вещах, нашла сухой мыльный порошок, взбила в чашке пену.             Ждана вернулась со свёртком в руке: названные орудия были завёрнуты в тряпицу. Увидев Дамрад с распущенными волосами, она озадаченно застыла, потом заметила на столике чашку с пеной. В заключение бросив взгляд на свёрток у себя в руках, она сложила в своём уме всё вместе и пробормотала с задрожавшими губами:             — Нет... Не проси меня об этом...             Дамрад несколько мгновений смотрела на неё с задумчивой нежностью.             — В Нави когда-то очень давно был такой обычай, — промолвила она наконец. — Побеждённый отдаёт победителю свои волосы. В ответ на твой неожиданный и прекрасный подарок я хочу исполнить этот старинный обычай. Возьми мои волосы сама, моя госпожа... Мне нельзя даже притрагиваться к острым предметам. Я обещала тебе, что не трону их — я сдержу слово. — Опустившись на колено и подняв к Ждане лицо, Дамрад добавила с улыбкой: — Оставь только сверху небольшой пучок, чтобы хватило на четыре пряди. Они мне ещё понадобятся.             Ждана отступила на шаг, качая головой. Свёрток выпал из её задрожавших рук.             — Нет, Дамрад... Не надо, — пролепетала она. — Я не могу... У меня рука не поднимется...             — Ну-ну... — Владычица осторожно и ласково завладела её руками, сжала в своих. — Прошу, не отказывайся... Сохрани их на память обо мне. Там, куда я ухожу, они всё равно уже не нужны.             Губы и ресницы Жданы задрожали и намокли от слёз. Она тоже опустилась на колени и, рыдая, дрожащими пальцами дотронулась до щёк Владычицы.             — Прошу тебя... Не надо... Не уходи туда... Не ради меня... Ради неё! Умоляю...             Оскал волка блеснул, он рыкнул сквозь клыки:             — Ждана, встань! Только я должна так стоять, а тебе запрещаю!             Та, роняя слезинки с ресниц, с горькой улыбкой спросила:             — Запрещаешь мне, своей госпоже?             — Запрещаю самой драгоценной женщине по эту сторону прохода! — прорычал волк.             Ждана покачала головой, не вытирая ручьёв слёз.             — Не встану... Нет... Не встану, пока ты не откажешься от своего решения!             Волк смотрел на неё с хлещущей по щекам бездной в глазах и горьким, яростным оскалом.             — Не вынуждай меня делать это снова! — проревел он.             Ждана зажмурилась, но даже не пошевелилась, чтобы встать. Дамрад ждала мгновение, потом поднялась и подхватила её на руки, расставив ноги для устойчивости. Она изрядно ослабела и осунулась, похудела без нормальной пищи, но сил держать свою победительницу у неё ещё хватало. Мокрая щека Жданы прильнула к её щеке, а волчий оскал зарычал на ухо:             — Ждана... Пташка моя светлая... Не ласкай сердце волка своими крылышками, не терзай его. Решение принято, тебе его не изменить. В тысячный раз прошу тебя: не плачь, не трать драгоценную влагу своих глаз на волка. Не рви мне душу! Пойми одно: волк — воин. А путь воина — это путь смерти. Волк будет тебе гораздо более признателен, если ты не оплакивать его станешь, а озаришь своим светом его последние шаги по этой земле.             Судорожные объятия Жданы ослабели, она склонила голову на плечо волка. Бережно поставив её на ноги, тот мягко снял с себя её обнимающие руки и легонько сжал своими. Он тяжело, загнанно дышал, и Ждана со слезами сострадания хотела коснуться его плеч, погладить. Волк учтиво, но непреклонно отстранил её ладони.             — Лучше не трогай, моя госпожа. Обнимать меня ты была бы вправе, только будучи моей женой. Умоляю, прости за резкие слова, прекрасная моя... Не гневайся на своего поверженного волка, он не отталкивает тебя, просто предпочитает держаться на своём месте. Его место — не в твоих объятиях, а у ног твоих. И больше нигде.             Глаза Жданы были полны мерцающих слёз и горечи. Вновь преклонив колено, Дамрад прильнула губами к её пальцам и кивнула на оброненный Жданой свёрток.             — Подыми, моя госпожа. Мне нельзя их касаться. — И добавила с чуть приметной улыбкой, скользнув кончиками пальцев по волосам: — Твой подарок ждёт тебя. Тебе придётся взять его самой, уж прости.             Уронив ещё несколько слезинок, Ждана подобрала свёрток, открыла его и достала инструменты. Некоторое время она переводила влажный взгляд с них на Дамрад, а та снова улыбнулась — ласково и ободряюще.             — О четырёх прядях только не забудь, моя госпожа, — напомнила она.             Ждана отложила инструменты на столик и нерешительно дотронулась до волос Дамрад. Платиновые пряди мерцали под её пальцами, мягкие и лёгкие, и она попробовала отделить заранее пучок, который Владычица просила оставить. Та сказала:             — Поменьше, моя госпожа... Так много оставлять не нужно. Хватит совсем тонких прядей.             Со сжавшимся сердцем Ждана уменьшила пучок и показала Дамрад. Та улыбнулась:             — Половину от этого оставь.             — Но это совсем мало, — пробормотала Ждана.             Дамрад кивнула.             — Больше и не нужно.             Ждана закрыла глаза на миг, вздохнула, потом нашла в поясной сумочке моток ниток и отрезком перевила пучок. Дамрад тяжко задышала, и Ждана встревожилась:             — Что с тобой?             Та дрогнула уголками губ, прошептала:             — Ниточка-то — белогорская... Не то чтобы я была против, просто в таком случае меня ненадолго хватит.             — Ох, прости, — спохватилась Ждана, снимая нитку.             — Мою заколку лучше возьми, — сказала Владычица.             Воспользовавшись жемчужной заколкой, оставленной Дамрад на столике рядом с чашкой, Ждана наконец закрепила пучок, который надлежало сохранить. После этого она помедлила несколько мгновений: её рука зависла над ножницами.             — Давай, моя госпожа, — шепнула Дамрад.             Рука Жданы легла на ножницы и взяла их, пальцы просунулись в кольца. Она долго собиралась с духом, потом поднесла ножницы к голове Дамрад и отделила первую височную прядку. Владычица кивнула. Она не сводила со Жданы задумчиво-нежного, чуть грустного взгляда. Ножницы тихо щёлкнули, и платиновая прядка осталась в руке Жданы.             — Ну вот, и совсем не страшно, — пошутила Дамрад. — Продолжай.             Ждана не знала, куда девать первую отрезанную прядку, и Дамрад взяла её.             — Отдавай их мне, я подержу, моя госпожа. Срезай поближе к черепу... Чем меньше волос останется, тем проще будет брить.             Ждана вздрогнула от этого слова.             — А это обязательно? — пробормотала она.             Дамрад кивнула.             — Я и так не совсем точно соблюдаю обычай, оставляя пучок, — улыбнулась она. — Отдавать следует всё до последнего волоска, но четыре прядки мне всё-таки будут нужны.             Тихо, печально щёлкали ножницы, Дамрад принимала у Жданы срезанные пряди, складывая их у себя на колене — аккуратно и бережно, одну к другой. Когда их глаза встречались, Дамрад приподнимала уголки губ. Ждана чуть не плакала, а Владычица поддерживала и ободряла её ласковым взглядом. Все меньше платиновых прядей оставалось вокруг пучка на темени, всё больше их становилось на колене у Дамрад.             — Ты не утомилась так стоять? — спросила Ждана обеспокоенно.             — Моя заботливая госпожа, — промолвила Владычица, нежно замерцав глазами. — Всё хорошо, не беспокойся. Продолжай.             Когда не срезанных прядей вокруг пучка не осталось, Ждана положила ножницы, а Дамрад, собрав волосы в ровный и аккуратный пучок, попросила:             — Перетяни своей ниточкой с одного конца.             Ждана перевязала пучок и бережно приняла его на свои слегка дрожащие ладони. Волосы казались живыми, тёплыми и дышащими, они ласково обнимали прядями и грели её руки, и сердце Жданы сжалось от близости слёз. Дамрад, приметив дрожь её пальцев, сказала:             — Успокойся немного, моя госпожа. Руке с бритвой лучше быть твёрдой во избежание порезов.             А Ждану вдруг осенила жуткая мысль:             — Бритва-то ведь белогорская! Если я тебя порежу... ох... Ты можешь погибнуть! — И испуганно замахала руками: — Нет, нет, и не проси, не буду! Мне страшно!             — Покажи-ка мне её поближе, но в руки не давай, — попросила Дамрад.             Трясущейся рукой Ждана поднесла к её глазам инструмент. Владычица кивнула.             — Не бойся, волшбы нет. Это ведь не оружие, а простая бритва, хоть и сделанная в Белых горах. Даже если ты меня и порежешь нечаянно, ничего страшного не случится. Успокойся, моя госпожа. Отдохни немного. Можешь присесть на моё спальное место.             Стульев или иной мебели для сидения в шатре не было, обстановка выглядела суровой и аскетичной — только столик и лежанка. Пока Ждана сидела и переводила дух, Дамрад глянула в зеркальце и оценила результат её стараний. Стрижка вышла не самой ровной: некоторые прядки были отрезаны короче, другие — длиннее.             — И вот с этим ты хочешь меня оставить? — усмехнулась Владычица. И добавила серьёзно и ласково: — Не подумай только, что я хочу тебя обидеть... Ни в коем случае! Я лишь хочу сказать, что вот эти остатки, — Дамрад пробежала кончиками пальцев от виска к затылку, — жалеть не стоит. Ты отдохнула, моя госпожа? Успокоилась? Может, продолжим?             Ждана посмотрела на свои руки. Они уже меньше дрожали, но твёрдыми их назвать было ещё нельзя. Дамрад покачала головой. Снова завладев руками Жданы, она принялась успокоительно ласкать их губами, а та снова убедилась, что рот Владычицы лишь казался жёстким. От его горячих прикосновений и щекотки тёплого дыхания она покрывалась мурашками. Поцелуи были жадными и чувственными, на коже оставалась влага.             — Самые прекрасные, самые могущественные руки по эту сторону прохода, — шептала Дамрад. — Волк и правда безумец... Эти руки лишили его всего, они уничтожили его, а он... не может оторваться от них.             Рука Жданы дрогнула и потянулась, чтобы коснуться щеки Владычицы, но та поймала и остановила её, сверкнув волчьими глазами и оскалом.             — Нет, — рыкнула она. — Ласкать меня может только моя жена. — И добавила чуть мягче, с негромким рокотом в горле, склоняя остриженную голову: — Прости, не гневайся, моя госпожа. Волк — лишь раб твой и пленник, он не имеет права на твою ласку.             — Я не хочу, чтобы волк был моим рабом, — с улыбкой сквозь слёзы сказала Ждана. — Быть свободным ему гораздо лучше.             Мерцающие сполохи вспыхнули в глазах Дамрад.             — Это самое прекрасное и сладкое рабство, какое только может существовать по обе стороны прохода, — пророкотала она. — Я уже говорила и ещё раз повторю: проиграть тебе — совсем не несчастье. Это самая удивительная и сладостная доля... И безумец, который сейчас у твоих ног, ни о чём не жалеет... Волк не жалеет о том, что проиграл. И он счёл бы величайшим счастьем умереть от руки своей победительницы, но его ждёт иная смерть.             Ждана застонала: от каждого упоминания о смерти всё в ней рвалось и кровоточило, выло и рыдало. И, хотя волк и запретил ей себя касаться, она всё же скользнула пальцами по его щеке. Он отпрянул от её ласки, как от ожога, и это обидело её. Спрятав лицо в ладонях, она горько заплакала.             А через несколько мгновений вздрогнула: волк целовал её красные шитые бисером сапожки. Выпрямившись, он прорычал сквозь клыкастый оскал:             — Прости, моя госпожа, не обижайся. Не думай, что волк отвергает тебя! Он лишь знает своё место. Ты горячая, как солнце этого мира, для тебя естественно щедро дарить свои лучи, но волк вынужден просить тебя сдерживать свои порывы. — Мягко и бережно завладев рукой Жданы, точно драгоценным сокровищем, он поцеловал её очень нежно. — Дрожь унялась... Ты успокоилась, моя госпожа, тебе лучше?             Ждана печально кивнула, и Дамрад, не выпуская её руки из своей, поднялась.             — Тогда пойдём... Прошу, закончи дело.             Она снова склонила колено, а рука Жданы зависла над бритвой. Дамрад сперва подала ей чашку с пеной.             — Сначала это, моя госпожа...             Помазка или какой-либо кисточки в распоряжении Жданы не было, и она нанесла пену пальцами, слегка втирая её в короткие остатки волос Владычицы. Тонкий и приятный аромат пены ласково пощекотал ей обоняние. Наконец настал черёд бритвы, и Ждана поднесла лезвие к виску Дамрад.             — Думаю, будет удобнее начать со лба, — мягко подсказала та.             — Откуда ты это знаешь? — спросила Ждана, сморгнув мешающую ей видеть пелену слёз.             — В детстве мне брили голову, — усмехнулась Дамрад. — Всегда начинали со лба. Забавно возвращаться к этой «причёске»... Начинала свою жизнь с нею, с нею же и закончу. Только уже по своей воле.             — Но зачем это делали? — спросила Ждана, теребя в пальцах рукоятку бритвы и оттягивая момент начала.             — Моя матушка боялась меня, — ответила Дамрад, блеснув в глазах горьковато-морозными искорками. — И чтобы я выглядела смешно, а не страшно, наряжала меня в нелепые одёжки и приказывала делать мне нелепые причёски. У меня были всего три прядки волос: две на висках и одна позади. А всё остальное — лысое.             — Как можно бояться своего ребёнка? — в недоумении проговорила Ждана, всё ещё не решаясь сделать первое бреющее движение. — И так издеваться над ним...             — Это долгая и невесёлая история, — усмехнулась Дамрад. — Главное — чтобы ты не боялась, моя госпожа. Может, всё-таки начнёшь?             Ждана вздохнула, поудобнее перехватила рукоятку бритвы.             — Мне не хотелось бы делать с тобой то, что делали по жестокому приказу твоей матушки...             — Это совсем другое, моя победительница, — приоткрыла Дамрад клыки в улыбке-оскале. — Совсем другое! Не думай об этом. Ты не делаешь мне ничего дурного. Твои руки — не жестокие, а нежные и чудесные. И всё, что делают со мной самые волшебные руки по эту сторону прохода — прекрасно.             Ждана поднесла лезвие к линии роста волос на лбу и робкими, неуверенными движениями начала соскребать пропитанные мыльным раствором волоски. Твёрдая, уверенная рука Дамрад легла сверху, учтиво и деликатно поправила. Даже сейчас, когда силы Владычицы были порядком подорваны, её рука оставалась непоколебимой рукой воина, привычного к оружию. И всё же под нею сейчас находилась не рукоять меча, а нежная, мягкая рука хозяйки и рукодельницы, и прикосновение воинственной длани волка было очень бережным и вежливым.             — Держи бритву вот под таким углом, моя госпожа, — подсказала Дамрад. — Так будет удобнее.             — Я никогда этого раньше не делала, — признала Ждана со смущением. — И очень боюсь тебя поранить...             — Всё будет хорошо, прекрасная моя, — проронила Владычица тихо и нежно. — Всё будет хорошо.             Следуя её совету и держа лезвие под нужным углом к голове, Ждана потихоньку продвигалась от лба к темени. Бритву приходилось время от времени обтирать о полотенце, висевшее на плече у Дамрад, очищая от срезанных волосков и мыла. Владычица, прикрыв глаза, улыбалась, и Ждану поразило это: это был знак безграничного доверия, ведь в её руке всё-таки был режущий предмет — в непосредственной и опасной близости к горлу Дамрад. Доверие осторожного, чуткого и подозрительного зверя дорого стоило, и Ждана не могла его обмануть! От страха порезать Владычицу она пребывала в сильнейшем напряжении, у неё колени подрагивали и ныла спина. Хоть волшбы в инструменте и не было, но кто знал, какие последствия могли оказаться у пореза белогорской сталью для навьи? Ей даже от нитки плохо стало — просто от белогорской нитки!             Опустив руку с бритвой, Ждана закрыла глаза и тяжело дышала.             — Ты устала, моя госпожа? — тихо спросила Дамрад с нежной заботой в голосе. — Прошу, присядь, переведи дух. Я чувствую, как ты дрожишь.             Ждана воспользовалась её предложением и снова села на лежанку, а Дамрад опять погляделась в зеркальце, рассматривая свой выбритый лоб. Улыбнувшись Ждане, она сказала:             — Прошу тебя, не надо так бояться. Ничего страшного не случится, всё будет хорошо.             — Тебе даже от нитки стало худо, — проговорила Ждана. — А вдруг от пореза ещё хуже будет?             — Это просто кусок стали, моя госпожа, — мягко, успокоительно ответила Дамрад, рассматривая бритву, но не касаясь её руками. — Никакого особенного вреда он мне нанести не сможет, даже если порежет меня. А вот в нитке волшба есть, я её чувствую, и мне от неё не по себе.             Для мягкости она подложила себе под колено свёрнутую куртку. Немного отдохнув, Ждана продолжила орудовать бритвой. Несмотря на все успокоительные заверения Владычицы, она всё равно до леденящей дрожи боялась нанести ей порез, и от напряжения у неё всё тело болело и затекало. Очищая левую боковую поверхность головы Дамрад, она неловко обходила заушное пространство, не зная, как подобраться к нему. Владычица тихонько засмеялась:             — Ты боишься взять меня за ухо, моя госпожа? Ну, изволь, я подержу его для тебя.             Она сама отогнула ушную раковину и держала её так, пока Ждана очищала от волос это не самое удобное местечко. Напряжение всё-таки сделало своё коварное дело, её рука дрогнула, и на коже чуть выше уха проступила яркая капелька тёмно-вишнёвого цвета. Лезвие тоже обагрилось, и Ждана, вскрикнув от ужаса, выронила его. Сама Дамрад даже не вздрогнула от пореза, но испуг Жданы тронул её. Снова усадив её на лежанку и сжав её трясущиеся руки в своих, она с ласковой заботой успокаивала:             — Ну-ну... Госпожа, всё хорошо! Ничего страшного. Мне даже не больно, я совсем ничего не ощутила. Твои чудесные руки — целительны и способны снимать боль... От пореза скоро ничего не останется, это пустяки, поверь!             Она стёрла пальцами кровь, которая действительно быстро остановилась. Порез был совсем крошечный. Ждана всматривалась в неё с тревогой и страхом, ожидая каких-то неизвестных последствий, но с Дамрад ничего пугающего или опасного не происходило. Её саму больше заботило состояние Жданы, нежели собственная ранка.             Прошло немало времени, прежде чем Ждана достаточно успокоилась, чтобы продолжить. Колени у неё изрядно подрагивали, и, переходя с одной стороны на другую, она пошатнулась. Ощутив учтивую, бережную, но крепкую поддержку рук Дамрад, она прикрыла глаза и сделала несколько вздохов.             Когда она перешла к затылку, Дамрад склонила голову на грудь, чтобы ей было удобнее. От длительного напряжения и постоянного страха на неё накатывала неодолимая усталость, тело ныло разламывающей болью, а ноги отказывались её держать.             — Я сейчас упаду, — еле слышно прошептала она, тронув дыханием затылок Дамрад.             И, прежде чем её ноги действительно подогнулись, Владычица быстро подхватила её и усадила на своё колено. Бережно обнимая её одной рукой, другой волк накрыл её пальцы, сжимавшие бритву, и его дыхание защекотало висок Жданы.             — Всё хорошо, прекрасная моя... Всё хорошо, отдыхай, — шепнул он.             — Волк же запретил мне его касаться, — устало, измученно улыбнулась Ждана. — А уж сидеть у него на коленях — разве не вопиющая вольность с моей стороны?             — Я не волк, я — твой стул, моя госпожа, — тихо, серьёзно и нежно ответила Дамрад. — Увы, моё временное жилище удобством не отличается, поэтому не воспринимай меня сейчас как волка. Я — предмет обстановки, предназначенный для твоего отдыха.             — Ужасно спина болит, — простонала Ждана, морщась.             — Склонись на моё плечо, госпожа, — шепнула Владычица ласково. — Ляг, расслабь тело, я держу тебя. Ты не упадёшь, я не позволю.             Ждана сникла, уронив на её плечо голову, а рука Дамрад обняла её крепче, поддерживая. В этом объятии не было чувственности, только забота. Своё ложе Дамрад ей не предлагала всё по той же причине: на её постели могла спать только её жена.             Голова Жданы плыла в дымке какого-то одуряющего морока, глаза слипались, тело ослабело. Она лишь чувствовала под головой плечо волка, ощущала его обнимающую руку. Она уже не слышала, как бритва выскользнула из её охваченных сонной истомой пальцев и упала на пол шатра. И не слышала, как Владычица тихонько, нежно шепнула:             — Отдыхай, моя прекрасная госпожа... Волк готов всю ночь быть твоим ложем и хранить твой сон.             Так их и застала княгиня Лесияра, обеспокоенная долгим отсутствием жены. Войдя в шатёр, она увидела свою супругу в объятиях Владычицы: та сидела на её колене и спала, уронив голову на её плечо. Под упирающимся в пол коленом Дамрад лежала свёрнутая куртка, а почти все её волосы лежали на столике, связанные в пучок ниткой. На голове осталась только одна длинная прядь, свёрнутая в несколько раз и закреплённая жемчужным зажимом. Под ногами у Жданы валялась бритва, покрытая срезанными волосками и мылом, в чашке на столике белели остатки пены.             Прежде чем княгиня открыла рот, Дамрад приложила палец к своим губам.             — Не подумай ничего дурного, государыня, — прошептала она. — Твоя супруга просто очень устала. Прошу, давай не будем будить и пугать её. Если тебя не затруднит, не могла бы ты закончить с моим затылком? Там совсем немного осталось.             Княгиня несколько мгновений стояла, ошеломлённая не только увиденным, но и странной просьбой Дамрад. Но что-то заставило её сжать губы, без единого звука подобрать бритву и соскрести остатки волос с затылка Владычицы. Пока она придавала черепу повелительницы навиев окончательную гладкость, та поддерживала спящую Ждану в своих объятиях, не позволяя ей соскользнуть на пол.             — Благодарю, государыня, — шёпотом сказала Дамрад, когда всё было закончено. — А теперь отнеси свою супругу в постель. Умоляю, не буди! Пусть она отдыхает. Да, кстати: мои волосы Ждана забирает с собой, я подарила ей их. Прошу, также захвати и бритву с ножницами, я не хочу нарушать запрет на острые предметы.             Ждана так и не проснулась, очутившись в бережных объятиях княгини. Чтобы не потревожить её отдых, Лесияра воздержалась от расспросов, просто унесла жену домой, прихватив с собой инструменты, лишившие Дамрад волос, а также её странный подарок.             Оставшись в шатре одна, Владычица с минуту рассматривала своё отражение в зеркальце, потом платком стёрла с головы остатки мыла. Скользнув рукой от виска к затылку, она обнажила клыки в жутковатом оскале, издала негромкий рычащий смешок и блеснула холодными искорками в глазах. Такая причёска была волку-воину даже к лицу, делая его облик ещё суровее. Оставшуюся прядь Дамрад заплела в косицу, кончик которой перевязала шнурком. Ставшую ненужной заколку она бросила в сундучок с принадлежностями для ухода за волосами: расчёсками и гребешками, щётками, мылом, украшениями. Даже смешно стало от бесполезности этих предметов сейчас.             Её голова ощущала лёгкость и свободу, когда она вышла из шатра под ночное небо. Воины продолжали трудиться, прокладывая гать, а Дамрад позвала Рхумора и Реттлинга, чтобы те помогли ей облачиться в доспехи. Рхумор потрясённо вытаращился на новую причёску супруги, а Реттлинг, в прошлом моряк и воин, ни о чём не спросил.             Доспехи Владычицы отличались красотой и дороговизной. Ослепительно сверкающие, украшенные узорами и драгоценными камнями, они не стесняли движений в суставах. Дамрад в своих походах нечасто сражалась сама, но безопасностью не пренебрегала, нося латы даже в том случае, если не махала мечом собственноручно, а лишь наблюдала за битвой. Доспехи были изготовлены точно по мерке и являли собой произведение не только оружейного, но и ювелирного искусства. Поверх них Реттлинг накинул ей на плечи плащ и застегнул.             — Благодарю, золотце, — тихо сказала она, загнанно дыша.             Она была порядком истощена, и сейчас латы оказались тяжеловаты для неё, но она смогла дойти до кибитки, в которой обитали её супруги. Её младший муж Лукорь оробел, увидев её, и она засмеялась:             — Что, малыш, не узнал меня? Подойди ко мне...             Он не сразу исполнил её повеление, и она протянула к нему руку:             — Подойди, не бойся!             Тогда он нерешительно вылез из кибитки и робко заскользил ладонями по её доспехам.             — Ты... очень воинственно выглядишь, госпожа, — пробормотал он.             Она, посмеиваясь и блестя клыками, прижала его к себе, а он обнял её за плечи и потянулся губами к её холодному оскалу. Она вскинула бровь, насмешливо заблестела лунным морозцем глаз:             — Да ладно? Неужто порыв нежности?             Он смутился и как будто обиделся, и она, притиснув его к себе крепче, проговорила уже ласково:             — Ну иди, иди сюда.             В поцелуе он без разрешения скользнул рукой ей на затылок, и она укусила его за губу. Лукорь недоуменно и обиженно заскулил, а она, сплюнув его кровь, издала леденящий душу смешок — рокочущий и холодный, как её глаза. Лукорь был изящным и красивым, как девушка — девушка, похожая на Игтрауд. За эту внешность Дамрад его и приметила на одном из торжественных приёмов в своём дворце, сделав предложение в тот же день. Лукоря туда привела его родительница в надежде подыскать для него супругу; он стоял у стола, угощаясь сладостями, а Владычица встала у него за плечом и некоторое время наблюдала за ним с улыбкой. Потом спросила:             «Как твоё имя, мой милый сладкоежка?»             Он вздрогнул, обернулся и чуть не уронил пирожное.             «Л... Лукорь, госпожа!» — пролепетал он.             «Хочешь стать моим мужем, мой сладкий?» — сразу напрямик спросила Дамрад, блестя глазами и нежно окутывая его сетью щупалец.             Юноша был так ошеломлён, что не сразу смог ответить. Владычица на глазах у всех со смешком поцеловала его в перемазанные кремом губы, взяла за руку и сказала:             «Ну, веди меня к своей матушке. Потолкуем насчёт свадьбы».             К нему она относилась мягче, чем к прочим, в постели всегда была с ним очень нежной. Когда он расплакался после жёсткого соития, она долго успокаивала его, потом овладела им второй раз — уже ласково. С его залитого слезами лица на неё смотрели глаза Игтрауд, и она, глядя в них, не смогла ответить отказом на его просьбу не причинять ему боль.             Вернувшись в шатёр, она с помощью Реттлинга села на лежанку.             — Только ты и понимаешь, дружище... Ты один понимаешь, — выдохнула она, бледнея и закрывая глаза.             Реттлинг рвался в бой, но она не позволяла ему участвовать в её походах. Сказала, что для этого у неё есть воины, а муж предназначен совсем для другого. И добавила: «Я не хочу тебя потерять. С меня хватило Громма». Она не забыла капитана «Гордости»...             И вот теперь им скоро предстояло потерять её.             — Госпожа, — сказал Реттлинг тихо, с дрожью в голосе. — Ты запретила мне воевать... Позволь мне хотя бы умереть как воину. Позволь закрыть проход вместо тебя.             Дамрад заблестела глазами, оскалилась.             — Никто не должен умирать вместо меня! — рыкнула она. — Это моя война. Мне и заканчивать её. — И, махнув рукой в сторону кувшина, попросила устало: — Налей мне, дружище. И выпей со мной, если хочешь.             Реттлинг исполнил её просьбу. Наполнив две кружки хмельным мёдом, он взял себе одну. Приподняв свою, Дамрад подумала и промолвила:             — За тебя, моё золотце. Вы все мне дороги по-своему, но ты — особенный. Ты помнишь «Гордость»... И Громма. Если захочешь, можешь вернуться в море. Но если нет, то и не надо. Жить тебе будет на что, я об этом позаботилась.             Она приникла к своей кружке, а Реттлинг выпил сквозь ком в горле. У него дрожали губы, и Дамрад, сжав его плечо, сказала:             — Отставить.             Он заморгал, сдерживая слёзы. Владычица, глядя на него немигающим, бездонно-пристальным взглядом, повторила:             — Отставить сопли, корком Реттлинг.             Он проморгался, проглотил комок в горле.             — Есть отставить сопли, госпожа, — ответил он хрипловато и глухо.             — До сих пор ты был молодцом, продолжай. Так держать, — сказала Дамрад проникновенно, тихо, с бархатной хрипотцой.             — Есть так держать, — ответил Реттлинг отрывисто, затвердев губами, и его единственный глаз, затянутый солоноватой влажной дымкой, жёстко заблестел, челюсти сжались.             Они осушили по кружке, Дамрад велела налить ещё. Снаружи послышался мягкий, дрожащий голос Лукоря:             — Госпожа, ты позволишь войти?             Дамрад сделала глоток, отставила кружку в сторону и ответила:             — Входи, моя радость.             Младший муж, нырнув в шатёр, остановился перед Владычицей с распухшей от укуса губой и полными слёз глазами.             — Госпожа, я прошу прощения...             — За что, мой сладкий? — вскинула брови Дамрад.             — Я... Я должен был спросить разрешения, — пробормотал Лукорь покаянно.             — О чём ты, глупыш? — по-прежнему не понимала Дамрад. — Ты чего такой зарёванный? А ну-ка, иди ко мне!             Она похлопала по лежанке, приглашая его сесть рядом. Лукорь повиновался, моргая мокрыми ресницами, а Дамрад, поймав когтистыми пальцами его подбородок, заглянула ему в глаза.             — Эй... Что такое? — спросила она, сменив недавний холодно-насмешливый тон на самый нежный. — А что у нас с губками? Кто тебя так разукрасил?             — Ты, госпожа, — всхлипнул Лукорь.             — Я?! — Дамрад перевела потрясённый взгляд на Реттлинга. — Правда, что ли?             Тот колебался с ответом, сомневаясь в том, что Владычица могла так скоро забыть случившееся. С её-то памятью это было весьма маловероятно. Может, она просто шутила?             — В самом деле? — продолжала недоумевать Дамрад. — Я обидела моего сладкого лапушку? Сделала ему больно?             — Госпожа, я сам виноват, — пролепетал Лукорь. — Я дотронулся до твоей головы... Я не должен был...             Дамрад смотрела на него пристально, не моргая — то ли ласково, то ли насмешливо. Потом её веки задрожали, и она, указывая себе на левый глаз, попросила:             — Лапушка, посмотри-ка, что там... Кажется, соринка попала.             Реттлинг отвёл взгляд, зная, что за этим последует. А вот Лукорь не знал и на полном серьёзе потянулся к ней, приблизил лицо, чтобы поискать «соринку». Рот Владычицы растянулся в смеющийся оскал, а в следующий миг она впилась им в чувственные красивые губы Лукоря, одновременно сцапав его в объятия. Лукорь застонал от боли в свежей ранке, а Владычица ласкала её языком. Реттлинг смотрел в сторону, но звуки поцелуя ему были очень даже хорошо слышны.             — Хочешь потрогать? Ну, потрогай, разрешаю, — засмеялась Дамрад, беря руку Лукоря и прикладывая к своему виску.             Он осторожно и робко заскользил ладонью по её черепу, а она мерцала искорками в бездонных глазах и подрагивала оскалом, который всё ещё выглядел внушительно на её осунувшемся бледном лице. Он был ещё великолепен и вызывал холодящие мурашки. Лукорь ахнул: когтистая пятерня Владычицы вцепилась в его симпатичный упругий зад. Дамрад засмеялась.             — Ну что, лапушка мой ненаглядный, не сердишься на меня? — проворковала она, спрятав оскал за жёсткими губами и приникнув ими к уголку рта своего миловидного супруга. — У зайки боли, у медведя боли, у моего сладкого зверёныша заживи...             Местная поговорка, переведённая на навий язык, звучала из её уст странно и причудливо. А Лукорь, обрадованный мирным исходом происшествия, уже играл её косицей на темени, теребя и наматывая её кончик себе на палец. Но опять оплошал: Дамрад, отняв у него прядь, откинула её себе за спину.             — Это не игрушка, — сказала она сурово. — И не для того предназначено.             Перепуганный Лукорь опять принялся просить прощения, а Дамрад поморщилась.             — Всё, малыш, заканчивай бояться. Я не сержусь. Ступайте оба... Хотя нет, погодите. Помогите мне сперва разоблачиться.             Мужья помогли ей снять доспехи и убрать в сундук. Лукорь посматривал с надеждой, но усталый взмах руки Владычицы дал ему понять, что госпоже не до него. Реттлинг понимал, для чего Дамрад примеряла латы, и у него снова подрагивали губы, но он кусал их, не давая чувствам прорваться наружу.             Он ушёл в кибитку, а Лукорь остановился и после нескольких мгновений колебания вернулся и застыл на пороге шатра. Дамрад сидела на лежанке, устало закрыв глаза и поглаживая себе затылок, а недопитая кружка всё так же стояла перед ней на столике. Лукорь не решался к ней приблизиться, боясь снова рассердить. Она открыла глаза и спросила:             — Чего тебе, малыш?             У Лукоря задрожали губы, глаза наполнились слезами.             — Госпожа, прошу тебя... Не оставляй меня... Как же я без тебя?             Она смотрела на него странным, неподвижным взглядом с горькими искорками.             — Как? Ну... Как-нибудь уж живи, мой сладкий. Траур слишком долго не носи, года хватит. А потом подыщи какую-нибудь хорошую госпожу и стань её мужем. Ты ещё молодой, ни к чему тебе вдовство. Приданое у тебя будет. Всё будет хорошо, родной.             Слёзы хлынули по щекам Лукоря потоками. Он бросился перед супругой на колени.             — Нет... Не говори так, госпожа! Мне невыносимо это слышать... Невыносимо даже думать!             Снова оскал блеснул на лице Дамрад, она ударила по столику кулаком и проревела:             — Хватит меня оплакивать! Сколько можно?! Что ж вы все рыдаете без конца, душу мне рвёте?!             Лукорь вскочил и в слезах бросился прочь из шатра супруги. Он уже выскочил в весенний ночной мрак, когда вслед ему донеслось:             — Малыш, вернись!             Он, рыдая, остановился.             — Лукорь! — послышался второй зов.             Он, ещё вздрагивая, стоял спиной к шатру, и лицо его страдальчески кривилось.             — Детка! — окликнули его в третий раз.             Лукорь бросился назад. Дамрад уже стояла на ногах, а когда он переступил порог шатра, её руки поднялись и протянулись к нему. Он упал на колени, обнял её, прижался головой, а она гладила его волосы.             — Ну, ну... Всё, мой родной. Поплачь, если хочешь, только не слишком долго... Ты сам знаешь, лапушка: я — воин. Такой же смертный, как и все в моей армии. У каждого воина свой час. Я — не исключение. Это плохое утешение для тебя, я понимаю... Просто прими это, мой милый. Крепись. Твоя жизнь на этом не закончится. Ну всё, всё... Присядь. Сядь, побудь со мной.             Она усадила его на лежанку, долила свою кружку до краёв и вручила ему. Лукорь, всё ещё всхлипывая, взял сосуд с хмельным напитком, но не притрагивался к нему губами.             — Выпей, выпей, — ласково сказала Владычица.             Он повиновался, сделав глоток. Дамрад, глядя на него сквозь ласковый прищур, шепнула:             — Вот так, молодец. Ну, давай сюда свои сладкие губки.             Лукорь отчаянно потянулся к ней, и её жёсткий, суровый рот бережно окутал его губы поцелуем. Ранка была ещё болезненна, и Дамрад целовала очень осторожно. Потом она заставила его выпить ещё, взяла у него кружку и прикончила остальное сама. У неё было сейчас не слишком много сил, но Лукорь даже такой её ласке обрадовался. Она положила его на спину, заставив по-женски раздвинуть ноги, и вошла в него жгутом хмари. У него были ухоженные, почти девичьи коготки, и ими он царапал ей спину. Она обращалась с ним, как с девушкой — очень нежно и ласково. Лукорь с первой же брачной ночи безропотно понял и принял, что в постели госпожа и повелительница — она; он быстро усвоил, что если ей покоряться, удовольствие можно получить неповторимое и невероятное. Она умела его доставлять. То, что она вытворяла своими незримыми «щупальцами», «подсаживало» на крючок зависимости, хотелось этих ощущений снова и снова. Лукорю было известно, что супруга очень любит и свой пол — пожалуй, даже больше, чем мужчин, а потому он, дабы угождать ей, не стремился быть мужественным. Ему не очень-то трудно это и давалось: такова была его природа, ему даже не приходилось переступать через что-то. Он не ломал себя, не шёл против своей натуры. Для него это было естественно.             Обессиленная, она упала на подушку. Он тоже глубоко и часто дышал, а его рука осторожно тянулась, чтобы коснуться её головы.             — Можно, малыш, можно, — закрыв глаза, прошептала Дамрад.             Он долго гладил её, а она подрагивала верхней губой. У неё это было проявлением не ярости, а удовольствия. Её оскал мог быть и страшным, и леденящим, особенно в сочетании с бездонной бесконечностью глаз, холодных, как ночное зимнее небо.             — Можно мне остаться с тобой? — спросил Лукорь шёпотом.             — Оставайся, — выдохнула она устало. — Спи, мой лапушка. Спи сладко.             А в это время Ждана, проснувшись, не сразу поняла, где находится. Какая-то неодолимая сонливость сморила её, она уснула прямо на колене у Владычицы, так и не добрив ей затылок. Нащупав руками постель, она села... Постель? Так значит, она уже дома...             Рядом сонно дышала княгиня. Иногда она оставалась на ночь в покоях супруги, иногда уходила в свою опочивальню, но чаще они спали вместе. В окно струился лунный свет, озаряя столик с большим белогорским зеркалом, перед которым Ждана расчёсывала волосы; на нём серебрилось что-то светлое, и сердце ёкнуло...             Она встала и зажгла масляную лампу. Да, это были волосы Дамрад... Рука Жданы заскользила по ним, пальцы зарылись в лёгкие, текучие пряди, казавшиеся живыми и тёплыми. Они не просто казались, а действительно были тёплыми! Они дышали жизнью, ласкались к её пальцам и словно целовали их.             Ждана села к столику, с болью и нежностью зарываясь пальцами в живые пряди. Она уже сожалела о том, что открыла перед Дамрад свои волосы, показала ей косы; та отплатила ей за это странным, горьким и жутковатым способом.             Но как она оказалась дома? Кто перенёс её? Ждана обернулась на спящую супругу-княгиню и поёжилась. Неужели Лесияра увидела их вот так? Что она подумала? Почти наверняка — что-то не то. Совсем не то, что было на самом деле.             Она ласкала пряди, а они целовали ей руки, и от этого хотелось плакать.             — Ладушка...             Ждана вздрогнула, обернувшись: княгиня, пробудившись, сидела в постели и смотрела на неё, и отсвет пламени лампы мерцал в её глазах. Под её взглядом Ждана обмерла, пытаясь понять, что сейчас было в голове у супруги. Она ждала её слов, но Лесияра молчала долго.             — Лада, — пробормотала Ждана наконец. — Это ты меня домой перенесла?             — Я, моя ягодка, — кивнула княгиня задумчиво. — Ты допоздна задержалась где-то, вот я и пошла тебя искать. Скажи, для чего Дамрад понадобилось дарить тебе свои волосы?             — У них в Нави старинный обычай такой, — ответила Ждана, осторожными движениями собирая пучок серебристо-белокурых прядей и вытягивая его, укладывая на столике ровно, волосок к волоску. — Побеждённый отдаёт свои волосы победителю.             Лесияра встала с постели, остановилась у Жданы за спиной и опустила ей на плечи тёплые, тяжёлые руки.             — Скажи, ладушка... Между вами что-то есть? Какие-то чувства? Тебя всё тянет и тянет к ней, а её взгляд на тебя я видела, когда ты в её объятиях спала. Такой взор ни с чем не спутаешь.             Жестокий холод медленно растекался по телу, кожа стала нечувствительной, как на сильнейшем морозе. В коконе этой мертвящей стужи Ждана уронила разом ослабевшие руки на колени.             — Лада... Как ты могла подумать, что я могу предать тебя? — прошептала она, с трудом шевеля окоченевшими губами. — Ты — моё родное, выстраданное счастье, как я могу разлюбить тебя, изменить? У неё тоже есть ладушка любимая, которая в Нави осталась... Девочка с золотыми волосами и с крыльями! Дамрад половину своей жизни ради неё отдала, когда та захворала и при смерти лежала! Вот этой-то силушки ей теперь и не хватило, чтоб выиграть войну. Скажи, разве тот, кто способен так любить, не достоин милосердия? Сострадания? Разве он не достоин жизни? А она хочет умереть... Проход закрыть... И ладушка не дождётся её... Прекрасная, светлая ладушка, чистая и ясная, как цветочек хрустальный! У меня душа в клочья рвётся, государыня! Сердце кровью исходит... Болит за них... Не должно быть так! Нельзя ей умирать, она должна к ладушке вернуться! Но она хочет смерть выбрать... Я хочу её остановить... Пытаюсь отговорить... Но она не слушает...             Тёплыми в морозном коконе боли были только потоки слёз по щекам Жданы. Когда её щек коснулись живительные, ласковые руки супруги, она вздрогнула всем телом и упала к ней на грудь, прижалась и затряслась.             — Ждана... Ягодка моя, — вздохнула Лесияра, окутывая её тёплыми, бережными объятиями. — Коли она так решила, значит, не может она по-другому поступить. Крови на ней много. Горя много. Значит, душа у неё сама всего этого уже не выносит, из тела вон просится. Беда её в том, что разумом она жила, а не душой. Разум её говорил ей, чтоб воевала, а душа — она ведь больше разума. Разум — размером с яблочко, а душа — как вся эта опочивальня. И не всегда разум слышит голос души... Из-за этого много бед бывает. Заблуждений, горестей и печалей. И творят люди совсем не то, что душа им велит. А кто душу слышать умеет, тот в ладу с нею живёт и горя не знает, по своей тропинке жизненной идёт без спотыканий и отклонений в сторону, на неправильные дорожки. Нельзя полагаться на один лишь разум. Разум слаб, немощен и ограничен. И завести он нас может не туда, ох, совсем не туда... Давай-ка, моя родная, ложись баиньки. Не плачь, слезами горю не поможешь, только сердце себе надорвёшь.             Уложив жену в постель и укутав вдобавок к одеялу своими объятиями, княгиня мурлыкала старую белогорскую колыбельную, а Ждана всхлипывала на её плече, пока её дыхание не стало наконец ровным и сонным. Княгиня помурлыкала ещё немного для верности и смолкла, мерцая задумчиво-грустными искорками в любящих глазах. Осторожно разомкнув объятия, Лесияра коснулась лба Жданы лёгким, нежным, почти родительским поцелуем.             Воины продолжали прокладывать гать через болота Мёртвых топей. Слишком мало хмари осталось, не пройти большому войску по ней, своими ногами топать придётся, вот и работали они. Работающим мясца больше перепадало, иначе силы угасали быстро. Трудились посменно, рабочая смена питалась лучше, отдыхающая сидела на облегченном пайке.             Очередной рассвет занимался на небосклоне, и в воздухе пахло свежо и остро, по-весеннему. Воины заканчивали работу и готовились пережидать яркий солнечный день в своих палатках, шатрах, шалашах. Пахло дымком: варилась в котлах на кострах каша, в которую бросали немного мяса — так, чтоб несколько небольших кусочков попадали в одну порцию. Те, кто возвращался с работы, получали кашу и хлеб, остальные довольствовались одним хлебом и водой. Впрочем, в следующую смену и им перепадёт горячая пища, когда настанет их черёд работать. Кто-то наловил мелкой рыбёшки в ближайшей речке и теперь с урчанием поедал прямо сырую — торопливо, жадно, чтоб с товарищами не делиться. Дичи в этих безлюдных местах, прилегающих к болотам, было полно, но и ртов голодных тоже немало. Два воина поругались с дежурным кашеваром, недовольные тем, что он им в миски мало кусочков мяса из каши выловил, и кошкам-охранницам пришлось наводить порядок.             В общем, всё шло своим чередом.             Ждана стояла в нескольких шагах от шатра Дамрад, не решаясь её позвать. Наконец та вышла — без куртки, в рубашке и жилетке, с полотенцем на плече. Её свободные, расширяющиеся на бёдрах брюки стали ей великоваты и соскальзывали бы, если бы не поясной шнурок, который она затягивала всё туже вокруг тонкой талии с плоским поджарым животом. Когда-то на нём бугрились шестью кубиками твёрдые, как доска, мышцы, но истощение изрядно уменьшило их. Под штанами и высокими, безупречно вычищенными сапогами было не очень видно, насколько похудели её ноги, но, несомненно, и они стали тоньше. И всё же, несмотря на изрядно истощённый вид, Владычица оставалось хлёсткой, как плеть, и точёной, будто бы стальной. К ней подошёл один из её мужей — светловолосый, с чёрной повязкой на одном глазу; он лил ей из кувшина воду в пригоршню, а она плескала её себе в лицо. Площадь для умывания теперь увеличилась — Владычица мокрыми ладонями проводила и по немного шершавому черепу. Красота её черт и прежде была жёсткой и резкой, каменно-холодной; обрившись наголо, она стала выглядеть ещё суровее. Прекрасные белокурые волосы смягчали её облик, как ножны прячут остроту клинка, теперь же ножен не стало, и обнажённый клинок засверкал смертоносной сталью — даже подойти страшно. Её чуть пошатывало — то ли от слабости, то ли от хмеля, и она для устойчивости расставляла ноги. Набирая на мокрую щётку порошок из коробочки, она сосредоточенно надраивала свои всё ещё великолепные клыки, полоскала рот и сплёвывала. До Жданы доносился тонкий, приятный запах незнакомых снадобий и иномирных трав от этого чистящего средства. Даже в суровых походных условиях Владычица оставалась опрятной. Между двумя чахлыми деревцами была натянута верёвка, на которой сушились её выстиранные вещи. Ветерок колыхал её рубашки, чулки, подштанники... Ждана смущённо отвела взгляд от нижнего белья.             Промокнув полотенцем лицо и голову, Дамрад наконец заметила Ждану. Та стояла всё это время в недоумении, не веря в то, что та с её звериным чутьём лишь сейчас увидела её. Опытный воин видит и чует сразу всё и со всех сторон, выходя из своего жилища; Дамрад, без сомнения, знала о присутствии Жданы, просто почему-то не спешила обращать на неё своё внимание. Ждана, горько озадаченная таким пренебрежением и холодностью, пролепетала негромким, прерывающимся голосом:             — Дамрад... Я лишь пришла узнать, как ты себя чувствуешь.             Взгляд Владычицы обдал её дыханием мертвящей вьюги, голос был низким, звеняще-стальным и холодным, как лезвие топора на морозе. Топор этот рубанул дрожащее нутро Жданы беспощадным ударом:             — Благодарю, госпожа, у меня всё прекрасно.             В груди повисла каменная тяжесть, рёбра точно обручем стальным стиснулись, а руки Жданы мгновенно окоченели. Но она нашла в себе силы, и её голос пробился наружу сквозь давящий холод:             — По-прежнему ли у тебя трудности с принятием пищи?             — Так точно, госпожа, затруднения есть, — отчеканила Дамрад. — Но они временны и не имеют значения.             — Может быть, ты хотела бы что-нибудь из питья... не хмельного? — мертвея от этого леденящего взора, пробормотала Ждана. — Я могу попытаться достать ваш напиток... Тэя, кажется, верно? Может быть, что-то ещё осталось...             — Никак нет, госпожа, я ни в чём не нуждаюсь, — был ледяной ответ. — Не стоит утруждать себя хлопотами, благодарю.             Ждана чувствовала, как кровь отливает от лица, и оно становится нечувствительным, мёрзлым, безжизненным. Губы мгновенно пересохли, во рту стало горько. Руки повисли бессильно, плечи пригнула к земле невыносимая, давящая тяжесть. Горло тоже охватил и сковал мороз, и словам было не пробиться наружу. Эти несгибаемо-стальные и холодные военные ответы — «так точно», «никак нет» — рубили по сердцу тяжелее боевого топора.             Ничто не дрогнуло в лице волка. С беспощадной суровостью был сжат его рот, немигающие глаза мерцали ледышками под угрюмыми тёмными бровями, скулы на осунувшемся лице проступали жёстко, делая его резким и неприветливым.             — Если у тебя больше нет ко мне вопросов, госпожа, я с твоего позволения пойду отдыхать, — сказала Дамрад. — Скоро рассветёт.             Тяжесть гнула к земле всё невыносимее, хотелось просто осесть в грязноватый и талый весенний снег, которого с каждым днём оставалось всё меньше.             — Ещё только один вопрос, — выдавила Ждана из помертвевшей груди глухие, бесцветные, шаткие слова.             — Слушаю, госпожа, — с ледяной безукоризненной учтивостью проговорила Дамрад.             Ждане потребовались несколько невыносимых, мучительных мгновений, чтобы собрать дыхание в груди — хотя бы горстку. Собранного хватило всего на одно короткое, полумёртвое слово:             — Почему?             Слишком много было заключено в этом слове, но развернуть этот плотный комок горечи Ждана не могла. Не могла сделать его подробнее и точнее. Она пыталась разглядеть в глазах волка хотя бы самую крошечную искорку тепла, хотя бы призрак девочки с удочкой, хотя бы воспоминание о ней.             — Я полагала, госпожа, что объяснения не требуются, — промолвила наконец Владычица всё с тем же отзвуком беспощадной вьюги в голосе, которая обжигала тёплое сердце Жданы своим мертвящим дыханием. — Ты не маленькая девочка, должна понимать. Но если тебе непонятно — изволь, я отвечу. Всё, что ты делаешь по отношению ко мне, позволительно делать лишь возлюбленной, которой ты никогда не станешь. Я пыталась удерживать тебя от недопустимого сближения — сперва по возможности мягко, чтобы не обидеть. Но ты не вняла. Что ж, приходится поступать жёстко. Я полагаю, и твоя супруга уже кое-что начала замечать. Не за горами — осложнения, которые будут сейчас совершенно лишними и неуместными. Я не думаю, что ты принадлежишь к породе ветрениц, которым доставляет удовольствие играть покорёнными сердцами... Ты взрослая и мудрая женщина, супруга и мать. Тебе не к лицу это. Я понимаю твой изначальный порыв, с которым твоё сердце устремилось ко мне — это было сострадание. Удивительное и редкое, чистейшее и ослепительное, как солнце этого мира. Ему и следовало бы оставаться чистым и безупречным, недопустимо примешивать к нему иные устремления... Волк может преклоняться перед тобой только как перед своей великодушной победительницей, как перед своей повелительницей и владычицей, государыней. Он не может и не должен любить тебя как женщину, хотя мучительно трудно от этого удержаться, потому что ты — ослепительная женщина, к ногам которой невозможно не упасть. Повторю снова, что только женщина может творить с волком то, что не под силу никому. Но далеко не всякая женщина, а только та, что обладает огромной силой. Твоя сила настолько велика, что одним щелчком пальцев ты можешь сделать волка рабом твоей несравненной весенней прелести, твоего жаркого, манящего и щедрого тепла, твоей неземной, нечеловеческой милосердной природы... Безоглядно и обречённо, безнадёжно влюблённым в тебя рабом. Тебе действительно нужно это? Я не думаю. При такой великой силе требуется настолько же большая осмотрительность, мудрость и чистота помыслов, иначе эта сила станет разрушительной. Возможно, ты не до конца осознаёшь её и не умеешь пользоваться ею осторожно. Её можно сравнить с могущественным оружием, которое в неумелых руках может натворить больших бед. С этим оружием нельзя шутить, нельзя играть. Волк уже ранен им. И он вынужден защищаться, вынужден поступать жестоко с самой прекрасной женщиной по эту сторону прохода. Заставлять её огорчаться и плакать. Быть с ней суровым и холодным, хотя на самом деле ему хотелось бы быть с нею почтительным и нежным. Восхищённым, преклонённым. Хотя бы то недолгое время, которое ему осталось. — Помолчав пару мгновений и мерцая немигающим взором, Дамрад негромко, но отчётливо проронила: — Это достаточно исчерпывающий ответ на твой вопрос?             Когда она произносила слова «огорчаться и плакать», по бледным, помертвевшим щекам Жданы медленно катились слёзы, но она не чувствовала их тепла, только лёгкую щекотку. К концу речи Владычицы она так сникла, что была готова распластаться на снегу, стать лужицей и впитаться в весеннюю землю как можно глубже. Каждое слово Дамрад наносило её истекающему кровью и болью нутру беспощадный, жестокий удар кнутом, и она вздрагивала от этих ударов, трепеща ресницами и роняя слезинки из потускневших, угасших глаз. Её дрожь становилась всё сильнее, и Дамрад сказала:             — Ступай домой, в тепло, госпожа. Ты вся дрожишь.             Сердце Жданы согрелось и немного оттаяло, ему стало чуточку легче: даже сквозь хлещущий, бьющий наотмашь холод пробивалась забота и нежность. Голос волка был твёрд, как сталь, и беспощаден, как клинок, но никакие маски не могли скрыть его истинного сердца. Он не смог быть до конца жестоким, неотвратимо, неумолимо ледяным.             А солнце было готово уже вот-вот брызнуть первыми лучами, и Ждана, осенённая внезапным безумным порывом, затрепетала ноздрями и засверкала глазами, которые медленно наполнялись золотисто-янтарным светом, летним и тёплым. Отойдя от шатра на достаточное расстояние и встав напротив входа, она сказала:             — Я не уйду, пока ты не изменишь решение. Я остановлю тебя... Даже если мне придётся ранить тебя ещё сильнее. Ты не умрёшь... Этого не будет.             Она опустилась на колени в снег, а спустя мгновение солнце ударило Дамрад в глаза. Она закрыла лицо руками и прорычала:             — Ждана! Поднимись немедленно!             — Нет, — ответила та всё с тем же сияющим, вдохновенным взором, полным одухотворённой решимости. — Я не встану и не уйду!             Дамрад, крепко зажмурившись, попыталась на ощупь найти её, но Ждана вскочила и побежала вокруг шатра, ускользая от неё. Это была жестокая игра в жмурки, но ради сохранения жизни волка Ждана была готова и не на такое.             А по отношению к ослабевшей без нормальной пищи, отягощённой белогорскими кандалами и постоянным хмелем Дамрад это было жестоко вдвойне. Поскользнувшись, Владычица не удержалась на ногах, и ей пришлось ползти на четвереньках.             — Ждана, — прохрипела она. — Что ты делаешь... Зачем ты так?             Ждана зажала себе рот, чтобы удержать внутри рыдание. Слёзы хлынули бурным потоком по щекам и пальцам, а Дамрад, чутким волчьим ухом уловив её дыхание, поползла к ней. Подоспевшие стражницы подхватили Владычицу под руки, подняли и увели в шатёр.             — Госпожа Дамрад, изволь сидеть тихо! — сурово сказала одна из кошек. — Дёрнешься в сторону госпожи Жданы — и не сносить тебе головы.             Их содействие оказалось Ждане кстати. Она вернулась к шатру и опустилась на колени напротив входа, в нескольких шагах от него. Суровые охранницы скрестили бердыши и усердно исполняли свою службу. Дамрад внутри шатра села на свою лежанку, вцепилась руками себе в череп и протяжно зарычала.             — Хорошо! Стой сколько тебе угодно! — услышала Ждана её хриплый и низкий, яростный рык.             Ждана, подняв лицо к ясному весеннему небу, втягивала в грудь свежий и чистый, сладкий воздух, а выдыхала солёную боль, и по её щекам скатывались светлые и блестящие слезинки.             Так прошло полчаса, потом ещё некоторое время. Дамрад влила в себя кружку хмельного мёда и растянулась на лежанке, заслонив глаза ладонью. Так могло продолжаться долго, нужно было что-то придумать, и Ждана придумала — сняла опашень и отбросила в сторону. Погода была ещё не слишком тёплая, до цветения садов оставалось немало времени, в лесу пока далеко не весь снег растаял.             — Что ты делаешь? — уловив шорох одежды своим острым волчьим слухом, приподнялась Дамрад с лежанки.             — Буду стоять раздетая, — ответила Ждана с дрожащим в голосе рыданием. — Если нужно, целый день так простою.             Дамрад издала такой рёв, что стенки шатра содрогнулись.             — Ждана, молю тебя, не причиняй себе вред! — И крикнула, обращаясь к охранницам: — Эй, сестрицы! Не стойте истуканами, сделайте что-нибудь! Оденьте её! Она простудится!             Одна из охранниц сделала движение, чтобы подобрать опашень, но Ждана рявкнула на неё:             — А вы не вмешивайтесь не в своё дело!!!             Рык у неё получился под стать звериному рёву Дамрад, и стражницы в нерешительности замялись. Ждана была хоть и коленопреклонённая, но властная, со сверкающими глазами. Кошки-витязи колебались между субординацией и беспокойством за здоровье госпожи.             — Ждана, зачем ты так издеваешься надо мной? — В рыке Дамрад слышалась не только ярость, но и мольба. — Да, я попыталась отрезвить тебя холодом, но за это ты мне отплатила несоизмеримо больнее! Несоизмеримо, Ждана! Ты пользуешься своим оружием с чудовищной свирепостью! Ты знаешь, что бесконечно дорога мне — и беспощадно бьёшь меня в самое сердце, незащищённое, уязвимое перед тобой... Неужели самая прекрасная женщина по эту сторону прохода может быть столь жестокой?!             — А по отношению к твоей ладушке не жестоко ли будет, коли она тебя потеряет?! — вскричала Ждана. — Не жестоко ли горем горьким душу её на части разорвать?! Вдовушкой её оставить? Сердце её живьём у неё из груди вырвать?! Меня тебе жалко, а её? Её не жалко?! Не жалко цветочек свой хрустальный разбить вдребезги?! Да, я буду делать тебе больно! Буду!!! Я вынуждена это делать, чтобы остановить тебя!             Каждое слово вырывалось из её груди болезненными толчками, с рыданием. Под конец она затряслась, закрыв лицо руками. Дамрад, вскинув к своду шатра страдальческий оскал, взревела:             — Ждана! Я не могу поступить иначе!             — Можешь! — кричала та со слезами, тоже скаля зубы в отчаянном порыве. — Можешь! Она для тебя должна быть главной! Она! На всё остальное наплевать!             — Она и есть главная, — хрипло, горько и устало простонала Дамрад, уронив одну руку на колено, а раскрытой ладонью второй подпирая голову. Её когти впивались в кожу на черепе, на котором уже проступала серебристая щетина. — О ней я и думаю, пойми ты! Пока я жива, она будет мучиться и угасать. Я должна уберечь её от себя самой. Я губительна для неё! Я для неё — смертельный яд! Она не перестанет тратить свои силы и подрывать своё здоровье, покуда я жива! Она не остановится! Только своей смертью я могу это прекратить... Вторая причина — я должна поставить точку в войне сама. Это моя и только моя ответственность. Мой груз, моя ноша. Никого я не вправе просить нести её за меня! Больше никто не умрёт по моему приказу. Волк проиграл, как ему и предрекали. Но он должен был попытаться! Что ж, он попытался и сгубил попусту кучу народа. Все жертвы оказались напрасными! На-прас-ны-ми!!! Ждана! — Сорвавшись с рыка на почти шёпот, Дамрад подползла к выходу из шатра, прикрытому пологом, и зажмурилась от света, проникавшего в щель. — Молю тебя, оденься и иди домой. Не хватало ещё и тебе пострадать из-за меня. Я себе этого не прощу...             — Я не уйду, — рыдала Ждана по ту сторону полога. — Не умирай, прошу тебя... Пожалуйста, не умирай...             Руки Дамрад легли ладонями на полог, в осипшем голосе совсем не осталось рычащей силы, только измученная нежность.             — Ждана... Пташка моя весенняя...             С рыдающим криком Ждана поползла к пологу, чтобы коснуться выступивших сквозь плотную ткань ладоней, но стражницы преградили ей путь скрещенными бердышами. Она всё равно протиснулась между ними и накрыла ладони Дамрад через шатёр.             — Да уйдите вы!!! — закричала она на стражниц. — Ни сердец, ни мозгов у вас нету! — И снова со слезами обратилась к Дамрад: — Я не уйду... Я догола разденусь и буду стоять... Только живи, прошу тебя, живи!             И, подтверждая слова делами, она стащила с себя сапожки и отбросила в разные стороны, потом разделась до нижней сорочки и встала голыми коленями в снег. Дамрад, слыша всё это, взревела и опрокинула столик с кувшином и кружкой. Питьё разлилось, а кружка не разбилась, откатившись к стенке шатра.             — Ждана! Ждана, остановись! — упав на колени перед входным пологом, стонала Владычица. И закричала, почти срывая голос: — Да кто-нибудь, позовите княгиню Лесияру! Пусть придёт и заберёт свою жену! Пусть отнимет у неё кольцо и запрёт во дворце!             Стражницы уже и сами подумывали о том, что следовало обо всём доложить государыне. Одна из них, подозвав свободную от дел сослуживицу, попросила её сбегать через проход до княгини и привести её сюда.             Пока та бегала, стражницы попытались одеть Ждану, но та отталкивала их руки, отбрасывала одежду и рыдала. Дамрад внутри шатра сидела на лежанке, широко расставив ноги, упираясь в колени локтями и вцепившись себе в голову.             Она слышала взволнованный голос княгини, говоривший супруге успокоительные слова, а также рыдания Жданы. Зажав себе уши, Владычица зажмурилась. Когда всё стихло, она открыла уши и уронила руки на колени.             Приблизившись к пологу шатра, она обратилась к стражницам:             — Госпожу Ждану забрали домой?             — Так точно, — отозвалась одна из кошек.             — Хорошо, — тихо, хрипловато проговорила Дамрад. — Будь любезна, сестрица, сходи к телеге, позови моего мужа Реттлинга. У него припасена «кровь победы»... Он знает, о чём я. Если только он, конечно, сам её давно не выпил. Если она цела, пусть передаст мне её через тебя. Да ещё чарку, чтобы пить. Закуски не надо.             — Ладно, сейчас, — ответила стражница.             Вскоре она нырнула в шатёр с подносом, на котором стояла целёхонькая, нераспечатанная бутылка «крови победы» и хрустальная чарка, а также миска с солёными огурцами. Дамрад поморщилась: не просила ведь закуски, огурцы эти всё равно в её желудке не удержатся...             — Ну, дело твоё, — сказала стражница: добавить огурцы было её идеей. — Было бы предложено.             Оставшись одна, Дамрад открыла бутылку и наполнила низкую, пузатую чарку до краёв резко пахнущей спиртом красной жидкостью. Она по-прежнему не любила выпивку, но сейчас надо было хоть как-то забыться. Резким движением влив чарку в себя и проглотив обжигающее питьё, Дамрад зажмурилась и уткнулась в рукав. Ломтик огурца она только пожевала, но глотать не стала, выплюнула.             К вечеру бутылка опустела, а Владычица спала мертвецким сном, свесив руку с лежанки и не сняв сапог. После заката в шатёр заглянул Реттлинг, и не с пустыми руками: у него была припасена ещё одна бутылка. Но, оценив степень опьянения супруги как «по самую ватерлинию», он только покачал головой. Пожалуй, ей пока хватит. Вторую бутылку он решил не трогать: вдруг Дамрад ещё попросит. Тяжело ей сейчас приходилось.             Пожалуй, к списку можно было добавить ещё один пункт: напиться вдрызг Владычица могла тоже только из-за женщины.             И это было очень неразумно с её стороны: её ослабленное тело получило сильнейшее алкогольное отравление. Проснувшись, она хрипела и сплёвывала тягучую слюну, но желудок был пуст. От воды её тошнило, поэтому отпаиваться пришлось слабым пивом. Реттлинг заботливо ухаживал за похмельной супругой, попытался присоединиться и Лукорь, но его Дамрад отправила прочь из шатра. В таком деле она предпочитала опереться на боевого товарища, каковым был Реттлинг на заре их знакомства. Он намекнул ей про вторую бутылку, но Дамрад покачала головой.             — Оставь себе. Когда всё будет кончено, помянешь меня.             У него задрожали губы, и он стиснул челюсти. Владычица вцепилась в его руку в крепком пожатии — не любовном, скорее братском, товарищеском.             — Без соплей, корком Реттлинг, — сказала она глухо.             Он кивнул.             — Есть без соплей, госпожа.             Владычица шепнула ласково:             — Морские волки не сдаются, братишка.             Он заморгал и заслонил рукой глаз. Её рука опустилась на его рукав.             — Громму что-нибудь передать, если где-нибудь встречу его?             Реттлинг уже не мог сдерживаться. Подбородок его дрожал, по щекам текли слёзы.             — Скажи ему, госпожа, что он лучший сукин сын, какого только порождала Кебильхаймская земля.             — Обязательно, дружище... Обязательно, — прошептала Дамрад, ласково похлопывая его по руке.             Откинувшись на подушку, она закрыла глаза.             Спустя несколько дней в шатёр вошла сама княгиня Лесияра. Дамрад при её появлении поднялась на ноги и слегка поклонилась. Вместо приветствия белогорская правительница нажала на зачарованные наручники, и они упали с запястий Владычицы. Ощущение тяжести мгновенно улетучилось, как будто незримый груз упал с плеч Дамрад, даже дышать легче стало.             — Благодарю, государыня... Позволь полюбопытствовать, за что такая милость? — с усмешкой спросила она.             Лесияра выглядела серьёзной и озабоченной, её брови хмурились.             — Ждана больна, — проговорила она.             Брови Дамрад взметнулись, глаза полыхнули молниями. Заблестел оскал, и она с рыком попыталась стереть его ладонью. Не вышло.             — Нет, — глухо прохрипела она. — Нет... Проклятье!             — У неё начался сильный жар вечером после того, как я забрала её от твоего шатра, — сказала княгиня угрюмо. — Лечим её светом Лалады, водой из Тиши и тихорощенским мёдом, но что-то крепко хворь держится — вцепилась в неё и не отпускает. Горит она огнём и бредит, тебя зовёт, просит, чтоб ты не умирала. Вот я и пришла тебя просить... — Княгиня помолчала, подумала, потом произнесла: — Может, всё-таки возможно обойтись без этого? Пусть кто-нибудь другой проход закроет. Боюсь, как бы это Ждану не добило...             Дамрад закрыла глаза. Её челюсти стискивались, веки дрожали, рука поднялась и заскользила по щетинистому черепу... Глаза открылись.             — Я попробую что-нибудь сделать для её исцеления, государыня, — молвила она, заблестев решительными искорками в зрачках. — Волосы я ей свои не зря подарила, пригодятся. В них сила заключена. Правда, у меня самой её не так уж много осталось, но поделюсь остатками. Если пучок цел, положи ей его на грудь, пусть лежит с ним в постели. Я через него попытаюсь дать ей немного силы, чтобы она с недугом справилась. Ну и ваши средства продолжайте применять.             У Лесияры посветлели и заблестели глаза. Её рука поднялась и легла на плечо Владычицы.             — Дамрад... Если это поможет, я буду тебе благодарна.             Рука той также легла на плечо белогорской правительницы.             — Сделаю всё, что смогу. Твоя супруга — бесценное сокровище, каких больше нет по эту сторону прохода. — Глаза Дамрад блестели печально и задумчиво, с пронзительной нежностью. — Прошу тебя, княгиня... Люби её так, как она того заслуживает, и даже больше! Люби на пределе своих сил! И свыше всех мыслимых пределов! Пусть она купается в твоей любви до конца ваших дней.             — Обещаю, Дамрад, — кивнула Лесияра.             В жарком и мучительном бредовом сне на Ждану вдруг повеяло живительной, приятной прохладой — будто ветерок к ней пробился среди страшного пекла, которое горело вокруг неё стеной. Будто лучик лунного света ласково коснулся её пылающего лба, погладил и превратился в руку волка. Он склонился над ней, облачённый в сверкающие, прекрасные доспехи, а серебристо-белокурые пряди его волос окутывали Ждану освежающими струями. Она удивилась: разве она не сбрила их собственноручно? Они были целыми и ниспадали с головы волка, а его глаза мерцали ласковой и чуть грустной звёздной бездной.             «Ждана, — коснулся её слуха нежный, рокочущий голос, от которого тоже веяло живительной свежестью. — Пташка моя весенняя, прошу тебя, выздоравливай. Ты очень нужна своей супруге... Она очень любит тебя. Прошу тебя, подумай о ней...»             Ждана потянулась к волку-воину, её ладони заскользили по его прохладным доспехам. Он приподнял её от постели, сжав в объятиях невероятно сильными руками, и его губы шевелились рядом с её губами, охлаждая изматывающий жар.             «Пташка моя светлокрылая, подумай о тех, кого осеняют твои крылышки... О тех, кому нужны их ласковые объятия. О всех, кто дорог тебе... Ты — сокровище, которое очень нужно этому миру. Без него он станет темнее и холоднее, как без солнца».             «Прошу тебя, — слетело с сухих губ Жданы. — Вернись к своей ладушке...»             Волк-воин сжал её в объятиях крепче, невесомой лаской дыхания скользя по щеке.             «Не будем сейчас обо мне, давай лучше о тебе. Послушай меня, голубка ясная... От имени всех, кому ты дорога, прошу тебя: иди к выздоровлению. Всем очень, очень нужен свет твоих прекрасных глаз, самая удивительная женщина по эту сторону прохода. Если он померкнет, мир осиротеет».             «Цветочек...» — прошептала Ждана.             Волк прижал руку к груди.             «Он здесь. Он на месте и никуда не денется».             «Я... вижу тебя, девочка с удочкой», — улыбаясь одними глазами, прошелестела Ждана.             «И я вижу тебя, моя светлая государыня, — улыбнулась в ответ звёздная бездна. — Вижу тебя своими почти ослепшими глазами, моя драгоценная повелительница. Даже когда они закроются навеки, я буду тебя видеть, моя весенняя крылатая королева. Не только ради всех, кто любит тебя, но и ради меня тоже — прошу, выздоравливай... Если твои ясные очи угаснут, мои недолгие последние дни будут погружены в холодный мрак».             Рыдание безжалостной лапой сдавило измученную грудь Жданы, и губы волка заскользили дыханием по её щеке, не прикасаясь и не целуя.             «Волк с тобой, моя госпожа. Твой счастливый раб, твой верный подданный, твой бывший враг, проигравший тебе с упоением, бездомный нищий изгнанник, готовый встать под твою светлую власть. Он проиграл и сорвался в бездну... Но ты подхватила его на свои жаркие и ослепительные крылья и не дала разбиться. Ты напоила его пересохшее горло своими живительными слезами, наполнила воздухом его сдавленную грудь и вдохнула силу в его ослабевшие члены. Ты — ветер в его парусах. Ты — костёр в ледяной пустыне. Ты — глоток воздуха под толщей тёмной воды... — Звёздная бездна замерцала лёгкой усмешкой. — Знаешь, волк всегда был чужд красивых выражений и никогда не понимал стихов. Но только женщина — такая, как ты! — способна сделать из него поэта».             Лунно мерцающие, охлаждающие пряди окутывали, баюкали Ждану. Сам волк исчез, остались только они — живые, ласкающие, приносящие облегчение и покой. Она блаженно запутывалась в них, а они шелковисто и нежно обнимали её со всех сторон, вливая в неё целительный свет.             Когда её глаза открылись, на груди у неё лежало что-то тёплое и лёгкое, щекотное, пушистое. Её пальцы зарылись в пряди волос, а на столике рядом с кроватью мерцала лампадка. Рядом сидел не волк, а княгиня, глядя на Ждану с нежной болью и беспокойством, с бесконечной любовью. Сердце трепыхнулось, рванулось к ней, и Ждана потянулась руками к супруге.             — Лада...             — Ягодка моя! — Лесияра приподняла её в объятиях и вместе с пучком волос прижала к себе. — Тебе лучше, милая? — И, пощупав лоб, обрадованно воскликнула: — Жар спал! Ты больше не горишь... Значит, у Дамрад получилось!             Ждана вздрогнула, снова зарылась пальцами в белокурые пряди, прильнувшие к её груди, и ощутила их щекотную ласку.             — Дамрад... Я сейчас видела её, она говорила со мной, — пробормотала она. — Она охлаждала меня... волосами. Они такие прекрасные! У меня сердце всё кровью изошло, пока я их стригла...             И всё же про себя она не могла не признать: волк был хорош и наголо бритым, со своей прядью на темени напоминая кошек-оружейниц. А Лесияра сообщила:             — Я сняла с Дамрад наручники. Может быть, теперь ей станет получше.             Ждана со вздохом приникла к её плечу.             — Благодарю тебя, лада.             Ещё спустя несколько дней Лесияра снова вошла в шатёр к Дамрад, и та поднялась ей навстречу. Отросший на её голове ёжик исчез: помогла ей с этим одна из кошек-охранниц. Обритый своей победительницей, волк решил таким и оставаться. Больше эта причёска не была связана в его памяти с детством, теперь она напоминала ему о Ждане — о её ласковых руках, которые даже волос его лишили нежно и сладостно, доставив ему странное, чарующее упоение. В детстве бритва жестоко и немилосердно скребла ему голову, а лезвие в волшебных сострадательных руках Жданы не брило его — оно его гладило и целовало, ободряло и утешало, и он добровольно и с радостью подставлял голову под его ласку, лишаясь шевелюры не с горечью и яростью, а с удовольствием. Только женщина — такая, как Ждана — могла обрить его так, чтобы иной причёски он больше не захотел.             Лесияра, глядя на неё задумчиво мерцающими глазами, несколько мгновений молчала. Дамрад спросила сама:             — Как она?             Княгиня кивнула.             — Поправляется. Благодарю тебя за помощь в её исцелении. Позволь спросить тебя: улучшилось ли твоё самочувствие после снятия оков?             Услышав радостную новость о здоровье Жданы, Владычица слегка дрогнула ресницами, и её твёрдые губы чуть изогнулись в намёке на улыбку.             — Я рада это слышать, государыня. Моё самочувствие... Благодарю, стало значительно легче, теперь я могу пить воду без тошноты. С пищей... пока не особенно хорошо. Пчелиный мёд только и принимает моё нутро. И молоко, но в небольших количествах. Но это уже кое-что.             — У меня для тебя небольшой подарок, — сказала Лесияра.             По её знаку в шатёр внесли ящик, полный новеньких, нераспечатанных коробок с листом тэи.             — Вот, нашлось на одном складе в Воронецком княжестве, — улыбнулась княгиня. — Знаю, что народ Нави уважает этот напиток. Хотелось сделать тебе приятное.             Дамрад учтиво поклонилась.             — Благодарю, государыня! Это действительно очень приятно, хотя и мелочь. Но в такое непростое время и мелочам радуешься.             Легчайшая дрожь верхней губы выдала волка. Это она, Ждана. Она, голубка-утешительница, постаралась. Она спрашивала насчёт не хмельных напитков — и не забыла.             Отыскался и заварник, и чашки. Перед шатром затрещал костерок, вода вскипела и залила душистые тёмно-коричневые листья. Мужья раздобыли несколько чурбаков от распиленных брёвен и приспособили их вместо стульев, а столик из шатра вынесли под открытое небо, усыпанное звёздами — небо без воронки. Мужья ели хлеб с маслом, Дамрад пила один отвар тэи, подсластив его ложечкой мёда. Щедро намазав мёд поверх масла на хлебе для Лукоря, она улыбнулась.             — Угощайся, сладкоежка.             Это был её мёд, всем прочим сладостей не полагалось. Владычицу снабжали им, поскольку ничего другого она не могла есть — чтоб хотя бы так поддерживать её силы. Лукоря она баловала сладеньким. Себе Дамрад оставила только одну коробку с листом тэи, остальное отдала мужьям. Ей и этого не допить, а им пригодится.             — Какая прекрасная ночь, госпожа! — подняв взгляд к звёздам, сказал Лукорь.             Дамрад задумчиво кивнула. После трапезы младший супруг опять с надеждой приласкался к ней; вечная разлука всё близилась, и она не могла его не побаловать — уж очень влажные и умоляющие у него были глаза. Небрежно-ласковым кивком она показала ему на шатёр, и он обрадованно бросился следом за ней.             Он царапал ей спину и гладил затылок.             — Нравится? — негромко рыкнула она сквозь насмешливый оскал — по-прежнему великолепный, леденящий, но такой завораживающий для него.             — О да, госпожа! — выдохнул он. — Тебе очень хорошо так! Даже лучше, чем с волосами!             — Ну вот, а ты испугался сперва, — с рычащими нотками посмеивалась Дамрад, приникая горячим ртом к его шее. Её губы лишь выглядели суровыми: ласкали они, как огненный шёлк.             — Сам не знаю, что на меня нашло! — Лукорь блаженно прикрывал глаза и трепетал длинными ресницами, запрокидывая голову. — А с доспехами ещё лучше смотрится! Ты блистательный воин, госпожа!             — Ладно, хватит болтовни, — властно пророкотала Дамрад, впиваясь в его губы. Ранка давным-давно зажила, можно было целоваться в полную силу.             Она ласкала его почти так же, как ласкала бы Игтрауд, только ту — с гораздо более пронзительной нежностью, с отчаянным погружением в цветущий сад, с сердечным надрывом, целуя её душу всеми звёздами бездны.             Прокладка гати через болота завершалась. Незадолго до рассвета Дамрад стояла перед шатром и дышала глубоко, полной грудью: только после снятия кандалов это стало возможным.             — Дамрад, — услышала она знакомый ласковый голос.             Ждана стояла с каким-то свёртком в руках и улыбалась. Волк дрогнул верхней губой, но не оскалился.             — Как ты? — спросил он. — Как твоё здоровье?             — Уже всё хорошо, — ответила она. — Спасибо тебе за исцеление... Я кое-что принесла для тебя.             Она развернула свёрток, и в её руках заколыхалась на ветру вышитая короткая рубашка — как раз по длине куртки-стёганки.             — Эта вышивка хоть и белогорская, но не причинит тебе вреда, — сказала она. — Такой вышивки раньше не было, я её для тебя придумала... Сверялась с твоими волосами, и они мне подсказывали, что тебе будет хорошо, а что плохо.             — Нитки тоже белогорские? — двинула бровью Дамрад.             Ждана ласково улыбнулась и поднесла рубашку ближе.             — Это не нитками вышито.             Дамрад разглядела. Вот теперь верхняя губа волка открыла негодующий оскал.             — Ждана! Я просила тебя больше такого не делать... Сначала слёзы, теперь вот это! — прорычал он.             Вышивка была сделана волосами — теми самыми, из кос, которые волк целовал. А цветы были окрашены кровью — кровью из жил самой прекрасной женщины по эту сторону прохода.             — Прошу тебя, надень эту рубашку, перед тем как... — Голос Жданы дрогнул, глаза влажно заблестели. — Перед тем как пойдёшь закрывать проход. Обращаться в камень... очень мучительно. Я хочу, чтобы тебе было легче. Прими эту рубашку от меня не как от возлюбленной, а как от твоей государыни, которая хочет облегчить боль своей подданной. — И, выпрямившись, Ждана засверкала глазами и властно произнесла: — Дамрад! Повелеваю тебе надеть эту рубашку. И без разговоров, иначе я разгневаюсь!             Сверкающее негодование в глазах волка сменилось задумчивым тихим блеском.             — Боюсь, твой гнев слишком прекрасен, госпожа, чтобы волк его опасался, — молвил он негромко, любуясь величавой женщиной, стоявшей перед ним с рубашкой в руках. — Прости, моя государыня, ты даже гневаешься очаровательно. У тебя плохо получается устрашить волка.             — Дамрад! — повторила Ждана ещё более серьёзно, властно и требовательно, и тёплый янтарь её глаз замерцал почти стальным блеском.             Волк вытянулся и вскинул подбородок, поблёскивая искорками в глубине бездны — лишь самую чуточку улыбающимися. Рот его оставался суровым.             — Повторяю свой приказ, — сказала Ждана.             — Слушаюсь, моя госпожа, — ответил волк.             Ждана протянула руку, и волк, преклонив колено, приник к ней поцелуем. Поднявшись, он взял рубашку.             — Благодарю тебя, моя повелительница. Строительство гати завершится через пару дней... Попрощаемся сейчас или, быть может, ты придёшь ещё раз?             Его голос был тих, без рычащих ноток, звёзды бездны целовали бисер на сапожках его госпожи. Глаза Жданы наполнились мерцающей влагой.             — Я приду, — сказала она.             — Хорошо, буду ждать тебя, — проронил волк.             Она не могла его обнять: он запретил.             — Обнимаю твоё сердце ладонями, девочка с удочкой, — прошептала Ждана.             Лицо волка дрогнуло, озарившись внутренней вспышкой.             — Целую землю у твоих ног, прекрасная госпожа, — сказал он.             Она не удержалась — несколько слезинок скатились по её щекам.             — Ждана, — проронил волк нежно, укоризненно.             — Прости, — зажмурилась она.             Смахнув пальцами эти капельки, она протянула их волку. Он даже не шелохнулся, чтобы принять их, и тогда она уронила их с пальцев на рубашку.             Строительство завершилось, и в последнюю ночь Дамрад попрощалась с Игтрауд, придя в её сон. Та увидела её молодым морским офицером в красивом мундире и с волосами, и метель лепестков сада осыпала им плечи.             Реттлинг с Рхумором помогли Дамрад облачиться в доспехи. Перед этим её голова снова была выбрита по её просьбе. Её последняя трапеза состояла из чашки отвара тэи и ложки мёда. Она допивала отвар уже облачённая, сидя на деревянном чурбаке у входа в шатёр. Пахло свежо и остро, по-весеннему.             — Отправляемся, госпожа? — спросил один из военачальников.             — Ещё нет, я жду мою победительницу, — ответила Дамрад. — Она обещала прийти.             Её голова вскинулась: из прохода шагнула Ждана — в белом одеянии, в драгоценном венце и длинной белой головной накидке. Завершая образ весенней королевы, в её руках красовался букет первоцветов. Глаза волка замерцали задумчивой нежностью и восхищением.             Два воина помогли облачённой в доспехи Дамрад подняться и отошли. Третий вручил ей боевое знамя, и она сперва опёрлась на него, как на посох, но потом оторвала конец древка от земли и понесла как положено. Медленными, тяжёлыми шагами она направилась навстречу Ждане, и ветер колыхал знамя и косицу на её темени. Воины сплошной стеной стояли позади.             Весенняя повелительница совсем не проваливалась в остатки снега, а вот ноги Владычицы в тяжёлых латах вязли. Ждана выбросила вперёд руку, и из неё полетели, кружась на ветру, белые лепестки. Они окутывали и щекотали ноги волка-воина, и ему стало легче идти.             Когда он остановился перед ней, она увидела, как тяжело ему дались эти шаги, и в её глазах отразилось нежное сострадание. Волк-полководец опустился на колено и сложил знамя к ногам своей госпожи.             — Сдаюсь на твою милость, прекрасная владычица весны, — промолвил он, глядя на неё снизу вверх. — Отрекаюсь от собственной власти и склоняюсь под твою власть — светлую, сладостную и милостивую. Не желаю никакой иной доли, кроме как быть твоим подданным. Проиграть тебе жизнь значит обрести Вечность. Принимаешь ли ты меня под светлое крыло своего владычества?             — Принимаю, — торжественно и нежно прозвенел голос Жданы, а глаза тепло мерцали мягким янтарём. — На тебе ли моя рубашка?             — Так точно, моя госпожа, — ответил волк. — В ней очень тепло.             — Хорошо, — с улыбкой кивнула Ждана.             Она вручила волку цветы и подала руку, и он прильнул к ней губами. Потом он собрался с силами, чтобы встать; Ждана хотела ему помочь, но он смог подняться сам. Повернувшись к своему войску, он с торжественно-командным рыком в голосе воскликнул:             — Вот кто вас победил! Не княгиня Лесияра и её кошки, а вот эта светлая властительница с самыми могущественными руками по эту сторону прохода! Я больше не ваша госпожа! Надо мной стоит моя государыня, Владычица Ждана! — И, повернув лицо к повелительнице весны, уже тише и мягче добавил: — Они — твои, моя госпожа. Командуй.             Окинув сверкающими глазами войско, Ждана звонко воскликнула:             — Ступайте домой!             И это был самый светлый и ласковый приказ. Не с позором, не с поражением, а просто — домой.             Путь назад, к войску, дался волку тяжелее, чем путь к Ждане. Ему хотели помочь военачальники, но он вскинул руку в запрещающем жесте: сам! С губ Жданы сорвалось дуновение, долетело до волка и обняло его окрыляющей силой, будто ласковый ветерок. Дойдя до первого ряда воинов, Дамрад повернулась к Ждане и прижала букет к губам. Она поцеловала Ждану только раз, но запах и вкус её губ запомнила. Он был и на этих цветах. Как волк ни отстранял её, Ждана его всё-таки обыграла.             — Самая несносная женщина по эту сторону прохода, — проговорил волк, качая головой.             Он не сердился. Эти слова он произносил с нежностью. Он прижал букет к груди, и поцелуй с лепестков проник к сердцу девочки с удочкой.             Дамрад с помощью воинов села в повозку, и та двинулась через гать. Повелительница весны вернулась в свои покои, села к зеркалу, достала из шкатулки пучок волос и зарылась в него пальцами. Тёплые и живые пряди ласкали и целовали её руку. Убрав их назад, она закрыла шкатулку и сняла с головы драгоценный венец. Прощаясь с волком, она не обронила ни одной слезы и только сейчас отпустила их на волю.             Путь к проходу занял два дня. Та чашка отвара с мёдом была последней для Дамрад, в дороге она не принимала больше даже жидкости. На место они прибыли ночью. Проход запирала каменная глыба, окружённая ельником.             — Откройся, — произнесла Дамрад.             Да, вот так просто. С грохотом и гулом, со стоном и рёвом каменная твердь задрожала, и глыба со вспышкой света рассыпалась. Вместо каменной тверди образовалась тёмная дыра, в которой мерцали звёзды — отражение неба.             — Путь в Навь свободен, вперёд! — пророкотала Дамрад.             Войско начало погружаться в дыру по пятеро в ряд. Сняв шлем, Владычица провела рукой по голове, свободной и от волос, и от власти.             Лукорь трясся от рыданий, забившись в угол кибитки. Его выволокли оттуда и подвели к Владычице. Она стояла, неузнаваемо-суровая, с каким-то новым, сияющим лицом и жутковато-льдистыми, но светлыми глазами и каменным ртом. Он вдруг понял с ужасом, что не сможет поцеловать это страшное незнакомое лицо... Невыносимо страшное и столь же прекрасное. Перед ним была не его супруга, а какое-то божество в доспехах, от взгляда которого у него отнимались ноги.             — Ну, чего ты застыл? — прошептал Рхумор. — Ты что, госпожу даже не поцелуешь?             — Ступай, золотце, — ответил знакомый голос незнакомого существа.             Оно отпускало его без поцелуя, и он, спотыкаясь, побрёл вместе с Рхумором к мерцающей дыре. А существо положило руку на плечо Реттлинга и сказало:             — Пожелай мне попутного ветра, братишка.             Он сжал её руку и прильнул щекой к щеке.             — Попутного ветра и ласковых волн, госпожа.             Когда всё войско ушло в проход, Дамрад подняла руку и протянула вперёд.             — Кто-нибудь одолжит мне очень острый кинжал?             Одна из кошек-воительниц вложила ей в руку клинок, а прочие держали оружие наготове. Это была излишняя предосторожность. Дамрад расплела косицу и срезала примерно четвёртую часть от пряди. Кинжал слизнул волосы не хуже бритвы.             — За юг, — сказала она, роняя прядь на край прохода.             Остальные части света также получили по прядке, а Владычица со смеющимся оскалом провела рукой по черепу. Она вернула кинжал владелице, после чего раскинула руки и произнесла:             — Запечатываю проход!             Прядки волос взвились светящимися змейками и закружились вокруг Дамрад. Терзающие зубы окаменения вонзались в её тело, но встречали на своём пути рубашку и входили мягко, безболезненно, а капельки крови на цветах растекались по коже исцеляющим бальзамом. Цветы вспыхнули, зашевелились, как живые, поднимаясь к оскаленному лицу волка, и покрывали его обезболивающими, успокоительными поцелуями. Лицо каменной глыбы получилось страдальческим, но на самом деле за мгновение до полного окаменения волк блаженно улыбался, закрыв глаза. Один, самый большой алый цветок прильнул к его губам, и он раскрыл их, отвечая на поцелуй. Невыразимая сладость пролилась в его горло, и он, целуемый и целующий в ответ, весь заполнился ею.             Каменные зубы впились в тело Жданы, и она с криком проснулась. С бешено колотящимся сердцем она бросилась к шкатулке с пучком волос, открыла, погрузила пальцы... Они больше не целовали её руку, не дышали, став холодными и подёрнувшись сединой.             Волк был мёртв.             Она сползла на пол, беззвучно трясясь и пытаясь поймать призрак девочки с удочкой, согреть ладонями хрустальный цветок, но уже не могла проникнуть в тот чертог, куда те ушли.             Волк был мёртв, и вместе с ним умерли волосы, исцелившие её. Они стали седыми и холодными.             — Ладушка... Ягодка, — шептали губы княгини, а её руки подняли Ждану, сгребли в объятия.             Она повисла в них сломанным цветком. Лесияра бережно уложила её в постель, окутала собой, прильнула к уху нежным мурлыканьем. Слабая рука супруги дотронулась до её щеки, губы шевельнулись:             — Ей было не больно...             Она не знала, что Хранитель уже спешил к девочке с удочкой, чтобы вырвать её из Голодной Бездны, и той оставалось только потерпеть каких-нибудь четыреста тридцать две тысячи секунд-лет на её дне с каменным воздухом.             «Я вижу тебя, девочка с удочкой», — испустила Ждана из своего сердца тихий зов.             Глаза волка закрылись навеки, но он видел её.             «Я вижу тебя, светлая госпожа. Вижу тебя, благословенная Хранительница любви. Больше, чем государыня... Больше, чем женщина. Больше, чем богиня по обе стороны Вечности».             Уткнувшись в плечо супруги-княгини, убаюканная её мурлыканьем, Ждана уснула с улыбкой и слезами.             

*

                         Солнце набирало силу, сияло всё ярче и радостнее. Неужели мир? Неужели конец войне? Да, весна шагала уже по мирной земле. Потрёпанной, изрытой, израненной, но мирной.             Четыре скалы, закрывшие Калинов мост, стояли на западе, а каменная глыба, оставшаяся от волка — на востоке. Ещё от него остался пучок безжизненных седых волос, которые уже не откликались на ласку пальцев, не обнимали и не дышали теплом. С разрешения дев Лалады Ждана похоронила шкатулку в Тихой Роще. Холмик вскоре покрылся цветами, которых никто нарочно не сеял. Они целовались головками и перезванивались нежным шёпотом. Слов было не разобрать.             Одной весенней ночью Ждана кожей, душой и сердцем ощутила ласковый зов:             «Я вижу тебя, прекрасная госпожа!»             Тело было сковано дрёмой, непослушно и не хотело поднимать рук, чтобы обнять волка. Впрочем, он и не позволил бы. Скованная телесным оцепенением весеннего сна, Ждана плакала тёплыми внутренними слезами.             «Ты живой... Живой!»             Тихий смех лаской цветочных головок коснулся её внутреннего, душевного слуха, а руки ощутили щекотку тёплого ветерка — поцелуев волка.             «Не плачь обо мне, весенняя пташка. Не плачь, моя волшебница! Ты не обучалась колдовскому искусству, но творишь волшбу силой своей светлой, любящей души. Ты способна исцелять своей любовью! Храни её в себе и приумножай, наполняй ею мир, озаряй его своим светом. А обо мне не горюй... Скоро я снова приду в свой мир и буду вместе со своей Хранительницей, с моей девочкой с золотыми волосами. Она станет моей матушкой и поможет мне начать новый земной путь по-другому — так, как у меня не получилось в прошлый раз. Любовь не гибнет, моя родная целительница... Ты зря боялась, зря терзалась и плакала. Всё осталось целым и невредимым: и девочка с удочкой, и хрустальный цветок. Но это стало возможно только благодаря вам двоим — моим Хранительницам. Я благодарю тебя, моя повелительница... И за рубашку, которая сделала мой уход с земли сладким и безболезненным, и за волшебство твоих светлых крыльев, которые создали для меня, бездомного изгнанника, новое государство — государство света, любви и весны. Я счастлив, что в свои последние мгновения стал подданным этой прекрасной страны, в которой мудро и милостиво правишь ты, моя победительница. Ты победила меня нежностью, победила любовью и бессмертной красотой. Победив меня, ты меня спасла. Я не жалею, что проиграл тебе. Это самое сладостное поражение, какое только может существовать по обе стороны Вечности. Это самая великая и ослепительная победа во всех пределах, мирах и чертогах. Я люблю тебя, моя царица, моя мудрая и могущественная владычица».             «И я люблю тебя, девочка с удочкой, — скатились две светлые и сладкие слезинки по щекам спящей Жданы. — И я люблю тебя, мой непобедимый волк, мой верный подданный, мой родной воин. Ты навсегда останешься жителем моей страны и моего сердца. И я благодарю тебя за уроки, которые ты мне преподал... Да, и я у тебя научилась многому. Счастливого тебе нового пути в твоём мире».             

*

                         Тихая Роща дышала горьковато-медовым покоем, наполненная солнечным светом и земляничным духом. Серебрица с Ягодкой, навещавшие в Белых горах своих друзей — Цветанку с Будинкой и Драгону с кудесницей Светланой, не отказались в летний День Поминовения посетить место упокоения дочерей Лалады.             Когда они проходили мимо зелёного холмика, поросшего белыми цветами и озарённого солнцем, зеленоглазая навья услышала тихий, звенящий шёпот:             — Гердрейд... Гердрейд, дитя моё...             Она застыла, скованная по рукам и ногам тихорощенской солнечной силой, а душа вдруг затрепетала, зазвенела летним колокольчиком.             — Гердрейд, — снова позвал её этот нежный, печальный, смутно знакомый голос.             Жена с тревогой и удивлением смотрела на неё.             — Лада, ты чего? — спросила она. — Встала как вкопанная...             Серебрица не сводила глаз с холмика, на котором колыхались и целовались головками белые цветы. Её ядовито-зелёные глаза наполнялись влажным солнечным блеском, а губы открылись, обнажая великолепный, леденящий, завораживающий оскал, и Ягодка даже съёжилась немного. Этот волчий оскал видели только враги, любимую жену Серебрица им не пугала.             Но в холмике не было врагов, и оскал скоро угас, остались только солнечные влажные блики в глазах. Жена прошептала:             — Лада... Что случилось?             Серебрица, опомнившись, обняла её и прижала к себе.             — Ничего, голубка... Почудилось что-то.             — Что-то... страшное? — по-прежнему шёпотом спросила Ягодка, робко поглядывая в сторону холмика.             — Нет, что ты... Разве может быть в Тихой Роще что-то страшное? — улыбнулась Серебрица уже не оскалом, а ласково и нежно.             Её жёсткие губы всё же умели улыбаться, а лицо с тонкими белыми шрамами от кошачьих когтей, оставшимися на память о схватке с Младой, отличалось резкой и суровой, воинственной красотой, но никогда не было свирепым, обращаясь к супруге.             — Пойдём, родная, ещё прогуляемся, — сказала она, обнимая Ягодку за плечи.             Они медленно и задумчиво побродили между огромных спящих сосен, набрали туесок тихорощенской земляники, напились воды из Тиши. У Ягодки устали ноги, и Серебрица стала для неё стулом, встав одним коленом в шелковистую травку, а на второе усадив жену. Та обняла её за плечи, покрытые мундиром навьего войска, а голенища сапог зеленоглазой женщины-оборотня поблёскивали на солнце.             — Какое это волшебное место! — шёпотом сказала Ягодка. — А эти сосны никогда не просыпаются?             — Иногда они могут просыпаться, но тревожить их по пустякам нельзя, — также вполголоса ответила Серебрица. — Только если что-нибудь очень важное.             Ягодка немного отдохнула, и они встали. Прогулка продолжилась, Серебрица ела землянику из рук супруги, щекоча ей пальцы, а потом поцеловала её в душистые, ягодно-сладкие губы. Её собственный рот лишь казался жёстким: жену он ласкал огненным шёлком. Ягодка вся трепетала и сладко обмирала, обнимая её за шею одной рукой, а в другой держа туесок. Серебрица с наслаждением пила летний мёд её уст, земляничный и обволакивающий, ласковый и тёплый.             Они погуляли ещё немного, и Ягодка опять «устала». Прильнув к плечу Серебрицы, она с нежным лукавством нарисовала пальчиком на рукаве её мундира заискивающую завитушку.             — А возьми меня на ручки, лада...             Издав негромкий рычащий смешок, та немедленно подхватила её в объятия — жена только пискнула. При смехе волчий оскал был не леденящий, но тоже внушительный. Смех рокотал бархатисто, со звериными нотками, и щекотал нутро Ягодки напористой, нахально-ласковой силой. Она сладко млела от этой силы, совсем не угрожающей, но внушающей трепет. В объятиях супруги-навьи она была в безопасности.             Серебрица медленно несла жену по тропинкам между соснами. Они снова приближались к холмику с цветами. Поставив Ягодку на ноги, навья снова вслушалась в шёпот, который ласково звал:             — Гердрейд...             Ягодка вздрогнула от оскала и пискнула:             — Лада, ты что? Не пугай меня!             Серебрица опомнилась и протянула к ней руки.             — Всё хорошо, милая, не бойся... Иди ко мне... Ну... иди.             Жена подошла не сразу: оскал был льдисто-сверкающий, жестокий и страшный, просто мороз по коже! Сейчас он исчез, но его отголоски ещё холодили её душу.             — Ну-ну, что ты, горлинка... — Серебрица всё-таки привлекла её к себе бережно и мягко, прижала к груди, прильнула к ягодному ротику поцелуем.             Её губы были жаркими и ласковыми, и Ягодка немного оттаяла. Всё-таки удивительной была Серебрица: вот только что блестел страшный оскал — и тут же самый нежный, чарующий и сладкий поцелуй. От этого перепада душа обмирала, а спина покрывалась мурашками. Всё-таки было в навье много горького, невысказанного, тёмного, болезненного — того, о чём она жене не говорила, чтобы не пугать и не тревожить. Ягодка не знала и десятой доли того, что супруге довелось пережить. Это был оскал прошлого, он не на Ягодку нацеливался, не её хотел укусить; она знала, что Серебрица никогда не причинит ей зла, что она любит её, но всё же такие проблески чего-то неведомого, далёкого и тягостного выглядели жутковато. Она постепенно отошла от испуга, робко прижалась, поглядывая вопросительно и тревожно.             — Я тебя никогда такой не видела, лада...             — Прости, что напугала, — прошептала Серебрица, щекоча дыханием её лоб. — Прости, моё солнышко.             — Мы уже второй раз проходим это место. И ты второй раз такой делаешься, — прошептала Ягодка, косясь на холмик. — Что это?             В глазах Серебрицы мерцала солнечно-зелёная влага.             — Кажется, прошлое, моя сладкая.             — Но эти цветочки такие красивые, — сказала Ягодка, разглядывая холмик. — Они как живые! Головками качают, будто целуются... Неужели там может быть что-то плохое?             — Я не знаю, родная моя, — проговорила Серебрица, нежно и задумчиво проводя тыльной стороной пальцев по щёчкам-яблочкам с милыми ямочками. — Моя жизнь сложилась... непросто. Много всякого было, о чём и рассказывать не хочется, ни к чему тебе это.             — Лада, расскажи мне! — встрепенулась Ягодка, обнимая её за шею.             Серебрица с горьким изгибом сдвинутых бровей покачала головой.             — Не надо, милая, ни к чему. Я воин, горлинка... Кровь, жестокость, смерть — это не то, о чём мне хочется с тобой разговаривать. Мне с тобой хочется говорить только о хорошем.             — Но... — Ягодка снова оглянулась на холмик с недоумением. — Что плохого и жестокого может там быть? Давай подойдём поближе!             Она сделала шаг, но стальная сильная рука удержала её.             — Нет, голубка, мы туда не пойдём. — В голосе Серебрицы прозвучали жёсткие, но всё-таки не рычащие нотки.             — Но... почему? — недоумевала Ягодка.             — Потому что я так сказала, моя радость, — внезапно перейдя на навий язык, со сталью в голосе и морозным блеском в глазах сказала Серебрица.             — Не разговаривай так со мной! — обиделась Ягодка.             Она зашагала по тропинке прочь, а навья несколько мгновений смотрела ей вслед, подрагивая верхней губой и поблёскивая клыками. Её горло издало рокочущий рык, потом она в мгновение ока догнала жену, поймала и подхватила на руки.             — Ну всё, всё, звёздочка моя ясная, не сердись, — уже ласково, с бархатистой хрипотцой зашептала она на ушко супруги — снова на молви. — Не хочу я туда ходить, вот и всё.             — Так сразу бы и сказала, — всё ещё обиженно проговорила та. — Ну, не хочешь — не надо.             Они вернулись в дом Драгоны и Светланы, и к ним сразу подбежала их трёхлетняя дочурка, светловолосая, с глазами цвета северного сияния. У неё было два имени: И́олейд и Снегурка. Светлана сидела за волшебной пряжей, а две маленькие навьи играли тут же, в светёлке. Снегурка училась читать по книжке с волшебными буквами (вернее, пока только пыталась), а Видимира-Гóтбрунд, дочка Драгоны и Светланы, скакала на деревянной палке с лошадиной головой.             — Матушка Гердрейд, от меня буквы убегают, — сразу пожаловалась Снегурка. — И не хотят читаться!             — Ну-ка, что тут у нас не ладится? — сажая дочку на колени и беря книжку, сразу взялась за дело Серебрица.             Буквы в книжке надо было ловить пальцем: поймаешь, нажмёшь — и книга приятным голосом произносит название буквы и показывает красивую картинку. Если буква не ловилась, книга издавала смешной крякающий звук. Серебрица попыталась прижать проворно бегающую букву «Б», но она вёртко ускользала из-под её пальца, как таракан.             — Ыть, зараза, — после нескольких неудачных попыток досадливо процедила Серебрица.             — А-ха-ха, матушка Гердрейд тоже поймать не может! — зашлась в звонком смехе девочка.             Серебрица посмотрела на Светлану с усмешкой.             — Твоя работа?             — Ага, на досуге сделала, чтоб и польза была, и игра, — ответила кудесница, свивая тонкую светящуюся нить.             Серебрица озадаченно качнула головой и продолжила свои попытки. Но толку не выходило, книга только крякала без конца. Снегурку очень смешили эти звуки. Она предпочитала называть родительницу-навью её первым, настоящим именем, а звуки навьего языка у неё от зубов отскакивали. Ягодка слишком далеко в его изучении так и не пошла, а вот дочка болтала на нём так же хорошо, как на молви.             Тем временем Видимира в пылу игры упала, и лошадиная голова отлетела от палки.             — У меня лошадка сломалась! — заплакала девочка.             — А попа твоя не сломалась? — с усмешкой спросила Серебрица.             — Попа целая, — с рёвом ответила Видимира.             — Это главное, — сказала Серебрица.             Она попыталась починить игрушку, но дело было безнадёжное: кусок палки отломился и остался внутри отверстия в лошадиной голове.             — Всё, эту лошадь уже не вылечить, — покачала головой Серебрица. — Только на мясо.             Вечером вернулись Рамут и Радимира, а также Минушь и Бенеда-младшая. Все устремились в соседний дом — к огню камина и большому столу. Супруга Светланы, Драгона, присоединилась чуть позднее. Рамут разливала по чаркам домашнюю настойку на вишне и меду, когда на огонёк заглянули Гледлид с Берёзкой и их дочкой Лисичкой. Посиделки вышли семейно-дружескими, тёплыми и приятными; дети играли, навьи-врачи вышли в сад выкурить по трубке бакко, а из угла слышалось бесконечное кряканье книги и досадливые возгласы Серебрицы.             — Ыть... Да драмаук тебя раздери! — рычала она, безуспешно пытаясь поймать вёрткую букву.             Все уже смеялись над ней. Снегурка давно потеряла интерес к игре, а родительница залипла в чудо-книжке накрепко.             — Ну и кто из вас дитё? — посмеивалась кудесница — изготовительница сей занимательной и залипательной вещицы.             — Временами бывает трудно понять, — со смешком ответила Ягодка.             Вернулись из сада любительницы подымить, распространяя вокруг себя терпкий аромат; Видимира подбежала к родительнице-навье со своей сломанной игрушкой:             — Матушка Драгона, полечи мою лошадку!             — Боюсь, тут плотник нужен, а не врач, — со смехом сказала навья.             После очередной серии «кряков» в углу настало подозрительное молчание, а потом раздался такой громогласный и торжествующий рёв, что все вздрогнули и уставились на Серебрицу, которая с сияющими глазами победоносно вскинула вверх кулак.             — Ладушка, чего там у тебя? — засмеялась Ягодка.             — Так тут можно скорость поменьше сделать! — поделилась та своим радостным открытием. И добавила, потирая руки: — Ну, держитесь, буковки, сейчас я вас всех переловлю! И картинки все пересмотрю!             Светлана с Ягодкой обменялись смеющимися взглядами. «Хочешь потерять супругу на целый вечер — дай ей в руки волшебную игрушку», — как бы говорили они. А Ягодке подумалось: ведь ничего такого в детстве её супруги не было. Да и само детство, судя по её скупому рассказу, не слишком радостное ей досталось.             — Иолейд, рыбка, иди сюда! — позвала тем временем Серебрица. — Всё, матушка нашла, в чём тут загвоздка. Сейчас все буквы наши будут!             Дочка откликалась на оба своих имени. Она подбежала и забралась к родительнице-навье на колени.             Ягодке всё-таки не давал покоя тот холмик. Что-то важное для Серебрицы пряталось там, а она не хотела узнать... Или боялась? Шепнув Светлане: «Я отлучусь ненадолго», — Ягодка шагнула в проход и очутилась в вечерней Тихой Роще. Прямо перед нею колыхались цветы на холмике, озарённые закатными лучами, издавая невнятный, щекочущий и ласковый шёпот. Ягодка прислушалась, но так ничего и не разобрала. Непонятно было даже, на каком языке они говорили.             — Тебя ведь не Гердрейд зовут? — услышала она мягкий голос.             К ней шла изящная и стройная дева Лалады, неся блюдо тихорощенской земляники. Улыбаясь мягкими и сияющими, янтарно-карими глазами, она сказала:             — Если Гердрейд придёт, ей может многое стать понятно о её прошлом.             — Это моя супруга, — слегка оторопевшая от этой встречи, пробормотала Ягодка. — А что это за холмик?             — Это могилка, — ответила жрица. — Здесь лежит её матушка... Вернее, то, что от неё осталось в этом мире. Пучок волос в шкатулке... Он ждёт уже очень давно и зовёт её. И вот она наконец пришла, но боится заглянуть в своё прошлое. Скажи ей, чтоб возвращалась. Для неё это будет очень полезно. Возьми... Это подарок для неё от матушки.             И, вручив ошеломлённой Ягодке блюдо земляники, жрица исчезла — как сквозь землю провалилась.             Ягодка вернулась в дом и поставила блюдо на стол.             — Вот... тут гостинец. Из Тихой Рощи, — неуверенно произнесла она.             У неё почему-то язык не повернулся сказать «от матушки», потому что Серебрица так грозно сверкнула глазами, что у Ягодки сердце в пятки ушло. Видно, она поняла, зачем супруга в Тихую Рощу возвращалась. Ссадив Снегурку с колен и вручив ей книжку, она со словами: «Поиграй сама, доченька», — подошла к столу и налила себе чарочку настойки.             — Я в сад выйду, воздухом подышу, — пробормотала Ягодка.             Она выскользнула из дома, а Светлана, взглянув на Серебрицу с ласковой и проницательной мудростью, проронила:             — И тебе есть кого помянуть в Тихой Роще?             Навья кашлянула в кулак и осушила чарку.             В саду начала наливаться вишня, а черешня уже поспела. Ягодка бродила по тропинкам, слушая вечерние птичьи голоса; склонившись к розам, она вдохнула их аромат, а выпрямившись, вздрогнула: перед ней стояла Серебрица. Её глаза были пристально-угрюмыми и льдистыми, а лицо застыло суровой маской, которую шрамы делали ещё жёстче.             — Я просила тебя туда не ходить, — отчеканила она на навьем языке.             Родной язык супруги всегда казался Ягодке грозным, воинственным, каким-то стальным и холодным. Он звенел, как клинок, и лязгал, как детали какого-то металлического механизма. Хотя она уже прилично научилась понимать его на слух, но изъяснялась с большим затруднением. Серебрица говорила, что у неё слишком мягкое и певучее произношение, а нужна твёрдость и отрывистость, энергичность при произнесении согласных, придыхание. Сейчас он из её уст прозвучал жутковато, лязгая о её острые клыки.             От Серебрицы исходила холодная сила, от которой волосы вставали дыбом, а сердце леденело и заходилось в бешеном биении. Её лицо казалось высеченным из мрамора или куска непрозрачного льда — резкое, с каменно-жёстким ртом, шрамами и этой жуткой звериной силой в глазах, хлещущей через край. Не помня себя от страха, Ягодка открыла проход и очутилась дома, в Зимграде. Она заперла изнутри дверь спальни, но окно закрыть не успела... В него в следующий миг и вскочила Серебрица — веющая этой леденящей властной силой, со звериными глазами, жёстким ртом и шрамами. Она мягко спрыгнула с подоконника и двинулась к Ягодке, протягивая к ней руки. Хлещущий наотмашь ужас погасил сознание Ягодки, как свечу.             Она уже не почувствовала, как руки Серебрицы подхватили её и уложили на постель.             — Ягодка... Ягодка, рыбка моя! — нежно звала та, похлопывая её по щекам. — Ну что ж ты... Да неужто ты могла подумать, что я тебя... Да моя ж ты родная! Ну, ну, открой глазки, посмотри на меня...             Она обрызгала жену водой — тщетно. Сверкнув оскалом, Серебрица зарычала и провела ладонями по лицу.             — Да моя ж ты горлинка... Ну что же ты, — бессильно повторяла она сквозь рык.             Она не придумала иного выхода, кроме как позвать Рамут. Нести бесчувственную жену назад в белогорский дом она сочла неуместным: дети могли испугаться. Рамут в это время беседовала с дочерьми, сидя у камина; нагнувшись к её уху, Серебрица прошептала:             — Госпожа Рамут, там Ягодке худо стало. Лежит, не шевелится, глаз не открывает, дозваться её не могу!             Та сразу поднялась на ноги и кратко сказала дочерям:             — Прошу прощения, я отлучусь.             Те, конечно, намётанным глазом врачей сразу поняли, какого рода эта отлучка, и тоже поднялись, предлагая свою помощь. Все остальные тоже встревожились — одним словом, незаметно позвать к жене целительницу у Серебрицы не получилось. Ягодка всё ещё лежала без сознания на постели, когда вместо одной врачевательницы над нею склонились целых четыре — Рамут, Драгона, Минушь и Бенеда-младшая.             — По-моему, просто обморок, — сразу сказала Бенеда.             — «Просто» ничего не бывает, дорогая, — ответила Рамут наставительно. — У всего свои причины.             Она осмотрела Ягодку, потом приложила к её груди свой целительный камень, и веки той затрепетали, открываясь.             — Ну? Что у нас случилось? — ласковым тоном спросила Рамут, склоняясь над нею. — Что такое, голубушка? Ты всех перепугала.             А Ягодка, увидев склонившуюся над нею встревоженную Серебрицу, отвернулась и зажмурилась.             — Горлинка, милая, ну что ты, посмотри на меня! — принялась та нежно гладить её по щекам, пытаясь заглянуть в глаза.             Ягодка загнанно дышала и отворачивалась изо всех сил.             — Серебрица, давай-ка отойдём на пару словечек, — послышался голос Светланы.             — Да как же я уйду, коли она... — начала зеленоглазая навья, выпрямившись. Её руки ещё тянулись к жене, она не могла от неё оторваться.             — Именно об этом я и хочу с тобой поговорить, — кивнула кудесница со спокойной, мягкой улыбкой, но в её многозначительном взоре читалось обещание весьма важной и серьёзной беседы. И успокоительно добавила: — С Ягодкой всё хорошо будет, она в надёжных руках. Аж в четырёх парах надёжных и целительных рук!             Они вышли вдвоём в вечерний сад, к шелестящим кронам и чирикающим птицам, сделали несколько шагов по дорожке между вишнями и смородиновыми кустами. Светлана ласково взяла Серебрицу под руку и вкрадчиво молвила:             — Прибери-ка своего волка на место.             Серебрица нахмурилась, заблестела суровыми настороженными глазами и дрогнула верхней губой, но перед волком стояла не робкая и впечатлительная Ягодка, а могучая кудесница, которой и куда более страшные чудовища были нипочём. Не боялась она ни клыков, ни жёсткого льда в глазах. Волк сразу понял, кто тут главный, ерепениться было бесполезно. Скалься, не скалься — этим волшебницу не проймёшь... А Светлана снова многозначительно кивнула — мол, правильно понимаешь! — и сказала уже строже:             — Ты чего жену своим зверем пугаешь? Что она тебе сделала, что ты на неё волка своего так натравила? Она не тебя испугалась, а его. А он у тебя очень сильный.             Серебрица уже сама начала понимать, что происходило. В глазах жены был страх, просто запредельный ужас.             — Но она ведь знает, что я её никогда... Что она — моя ладушка, я люблю её и никогда пальцем не трону! Она — жена моя! — воскликнула она хрипловато, сбивчиво, отчаянно. — И волк... Он тоже её любит! Да он жизнь за неё готов отдать!             — Угу, настолько любит, что до обморока довёл, — укоризненно покачала головой Светлана. — Дорогуша, ты вообще свою силу чувствуешь? Понимаешь, на что способна? Твоя жена — хрупкая и нежная, и твой зверюга её, как цветочек, сломает, если со всего размаху по ней шарахнет. Вы вот о втором дитятке задумываетесь, мои хорошие, но вижу: рановато вам пока. Пока у волка такие тараканы в голове, ни о каком дитятке не может быть и речи. Если бы твоя жена была сейчас беременна, она могла бы и ребёночка потерять! Вот как ты на неё своей силищей надавила!             Ладонь мучительно обхватила лицо со шрамами, с силой проскользила вниз. Волк поджал хвост. Суровая была волшебница, ох, суровая! Но справедливая и мудрая, а также очень светлая и нежная. Он любил её и давно знал, что она из странствующей троицы на летучем ковре — самая сильная и взрослая, хоть по возрасту и младше своих охранниц-оборотней. Ещё в пору их путешествий на ковре волк её безоговорочно слушался, потому что она всегда оказывалась права. Она была вожаком их маленькой стаи из трёх членов и до сих пор им оставалась для волка.             Светлана снова с мягкой, ласковой силой в голосе и взоре повторила:             — Прибери, прибери волка. — И добавила уже совсем нежно: — Иди сюда, дай, обниму.             У провинившегося волка, готового провалиться сквозь землю, точно солнышко в груди вспыхнуло, озаряя его душу добрыми, утешительными лучами. Он обнял кудесницу и закрыл глаза.             — Светланушка ты моя...             Она умела его усмирить и образумить, знала, когда строгое слово сказать, а когда — нежное, и он восхищался ею. Щекотная ласка окутывала его сердце золотистыми узорами. Поглаживая навью по лопаткам, Светлана приговаривала:             — Вот так, мой родной, тихо, тихо. Волк хороший, волк славный, волк умница... Он больше не будет свою ненаглядную Ягодку пугать, да? Ну что, почесать ему за ушком?             Серебрица вся сомлела от её ласки, расплываясь в клыкастой улыбке и по-звериному урча: кудесница и впрямь чесала ей за ухом. Потом, охваченная раскаянием и тревогой за супругу, Серебрица воскликнула:             — И что ж мне делать? Моя любимая женщина меня боится... Как подойти-то к ней теперь? Она на меня даже смотреть не хочет, отворачивается!             — Учись силу свою в узде держать, — сказала Светлана. — Из-за чего весь сыр-бор-то? В прошлое твоё Ягодка заглянуть хотела, а зверю не понравилось, вот он и разошёлся, да? Тебе придётся в него самой заглянуть, голубушка. Придётся. И не хмурься, и клыки мне тут не скаль! На меня эти повадки звериные не действуют, я не Ягодка, я посильнее буду. Сходи в Тихую Рощу. Может, и зверю твоему полегчает, и не станет он так щетиниться да рычать. Добрее станет. И любушку-ладушку свою не будет больше до полусмерти пугать.             Снова оскалившаяся было Серебрица присмирела и смотрела угрюмо. Кудесница стояла перед ней светлая и спокойная, строгая и бесстрашная. И видела её душу, читала как открытую книгу. Она и рыка звериного не испугалась бы. Рука у неё была нежная, но когда волка за шкирку брала, оказывалась невероятно могучей. И невозможно было её не любить, такую ясную, сильную и мудрую!             — Эх, Светланушка, кабы знать мне, как теперь к Ягодке подступиться... Чтоб страх её прошёл и любовь вернулась, — вздохнула Серебрица.             — Любовь её никуда не делась, — ответила кудесница. — Но успокаивать её долго придётся. Сильно её зверь напугал. Понимаешь, она должна твёрдо знать, что не только ты её любишь, но и волк. А так, как волк сегодня себя повёл, любящие не поступают.             Сильнее всего на Серебрицу подействовали слова Светланы о том, что если бы Ягодка носила сейчас под сердцем дитятко, она могла бы его потерять. Волк ненавидел себя за то, что натворил. Его любимая лежала сейчас на постели, съежившись в комочек и отворачивая своё милое личико... Она боялась.             Но от ласковых золотистых узоров, которыми Светлана окутывала плечи и грудь Серебрицы, у неё понемногу светлело на душе. Вздыбленная шерсть на загривке зверя улеглась, оскал спрятался, и он снова становился влюблённой серебристой волчицей, которая обожала, когда её гладили, чесали и тискали нежные ручки её любимой женщины.             — Ну вот, другое дело, — улыбнулась кудесница. — Снова на себя стала похожа. А то и впрямь — зверь зверем. Ну, ладно... Тебя в порядок привели — сейчас Ягодку успокоим. Ты пока не заходи, погоди тут. Я тебя позову.             Четыре целительницы уже негромко беседовали между собой по-навьи: серьёзной работы для них тут не оказалось. Ягодка была жива-здорова, просто испугалась.             — Ну, милая, дальше — твоя область, — многозначительно двинула бровью Драгона, кивая Светлане. — Телесных недугов нет, всё в полном порядке. Чувства у нашей Ягодки только слегка растрёпаны, но ты их причёсывать умеешь, радость моя!             — Чем я и собираюсь заняться, — с улыбкой кивнула Светлана.             Целительницы, пожелав Ягодке всего самого доброго, удалились, а кудесница присела на край постели.             — Ну, что такое, голубка?             Ягодка прошептала:             — Я никогда Серебрицу такой не видела...             — Это зверь её, — сказала Светлана. — Её волк. До сих пор у вас с ней всё мирно было, тишь да благодать, и у тебя не было повода познакомиться с тёмной стороной волка. Но она у него есть. Если его задеть, рассердить, он вот так себя показывает. Он не желал тебе зла, просто силу не рассчитал. Я с ним уже поговорила, за ушком почесала — вроде успокоился. Он тебя любит, поверь мне, голубка.             — Я всего лишь хотела узнать, что за холмик с цветами в Тихой Роще, — всхлипнула Ягодка. — Мы мимо него с Серебрицей два раза прошли, и она скалилась... Я хотела подойти и посмотреть, но она мне не позволила. Потом дева Лалады мне сказала, что это могилка, там матушка Серебрицы лежит... Вернее, волосы её. И что Серебрице надо прийти... Я даже не знала, что она может быть такой страшной!             Ягодка расплакалась, уткнувшись в подушку. Светлана ласково успокаивала:             — Ничего, ничего, моя родная... Сходит, непременно сходит. А бояться не надо. Я её уму-разуму уже поучила, больше она так делать не станет. Ну что, готова с ней встретиться?             Ягодка съёжилась.             — Не знаю...             — Она уже не страшная, уже прежней стала, — заверила Светлана. — Не бойся. Она там извелась вся! Горюет, что напугала тебя, и что теперь ты её разлюбишь...             — Правда? — Ягодка села на постели, устремляя взгляд в окно: в саду по дорожкам взволнованно расхаживала её супруга-навья.             — Места себе не находит, — подтвердила кудесница. — Ну, я зову её?             Ягодка неуверенно кивнула. Светлана выглянула в окно:             — Серебрица! Заходи.             Лучше бы той в дверь войти, но она снова запрыгнула в комнату способом, так испугавшим Ягодку — через окно. Ягодка вся съёжилась и зажмурилась.             — Родная... Ну, ну, горлинка, — сказал знакомый голос с бархатистой чувственной хрипотцой. — Иди ко мне...             Ягодка вся окаменела, очутившись в нерушимых, сильных объятиях. Её лицо шелковисто щекотали пламенные, ласковые, лишь с виду суровые губы.             — Открой глазки, милая... Посмотри на меня!             В этом голосе уже не звенел стальной клинок, только мягко рокотала хрипловатая, чарующая, немного нахальная, завораживающая нежность, пронзительная и щемящая. Она гладила и грела сердце, щекотала пушистым волчьим боком, и Ягодка медленно, робко разомкнула веки. Что ни говори, а умела Серебрица голосом заворожить, сердечко девичье растопить и очаровать.             Да, перед Ягодкой было по-прежнему суровое лицо волка-воина, но уже не страшное, а озарённое мягким внутренним светом; и шрамы были на месте, но больше не казались такими жёсткими, пугающими. Она уже привыкла и не замечала их, просто когда из нутра Серебрицы глянул неистовый зверь, они стали резче, грубее, проступив особым, жутким образом — леденящая сила подчеркнула их. Сейчас они смягчились и поблёкли, на Ягодку смотрели глаза её ласковой, влюблённой серебристой волчицы — виноватые, нежные, умоляющие. Невозможно было сказать им: «Уходи, я больше не люблю тебя». Как же её, такую родную, пушистую и тёплую, оттолкнуть и прогнать?.. Она ведь так любила почесушки, вся так и млела от них! Её хотелось обнимать и тискать, целовать в морду и зарываться пальцами в её густую гриву на шее. На лице Ягодки медленно проступало грустно-ласковое выражение, и Серебрица прижала её к себе крепче, стиснув и щекоча дыханием ухо.             — Ягодка... Любимая... Ненаглядная... Прости. Такого больше не повторится, клянусь. — И, уткнувшись губами в ухо жены, добавила на навьем: — Не смей меня бояться! Слышишь? Не смей! Я люблю тебя... И не смогу без твоей любви...             На молви говорила Серебрица, а по-навьи — её волк. Да, звуки этого языка были по-прежнему отрывистые, жёсткие, стальные, но голос — всё тот же, бархатисто-ласковый, чарующий. Пожалуй, этот язык мог звучать страстно. Он мог не только громыхать оружейным лязгом, но и окутывать рокочущим жаром любви. Ягодка, оттаивая, трепетала, дрожала ресницами; её руки заскользили по плечам Серебрицы и обвились объятиями вокруг шеи.             — Ладушка, — сорвалось с её губ, шевельнувшихся в жаркой близости от жёсткого рта навьи.             Светлана деликатно удалилась, чтоб дать им нацеловаться вдоволь. За её спиной их губы жарко слились, Серебрица с урчанием погрузилась в ягодно-нежный ротик супруги.             Кудесница ждала их в саду, из которого уходили понемногу вечерние лучи, сменяясь прохладной мягкой тенью. Они вышли, держась за руки; Ягодка сияла глазами и смущённо улыбалась зацелованными губами, а Серебрица, глядя на неё сквозь мерцающий зверино-ласковый прищур, чуть приметно облизнулась. По её довольному, сладострастному выражению видно было, что насладилась она этими губками основательно. Её бы воля — она и вовсе не отрывалась бы от них, но Светлана ждала их, надо было закончить разговор.             — Ну, вот и славно, — молвила кудесница с улыбкой. — Продолжайте сегодня мириться, а Снегурка пусть у нас с ночёвкой остаётся. Вам надо вдвоём побыть. Серебрица, ты только уложи ребёнка спать сама, а потом к супруге возвращайся. — Ласково кивнув Ягодке, она протянула руку навье: — Идём.             — Я скоро, горлинка, — шепнула та жене и обожгла жадными губами яблочно-круглую щёчку с ямочкой.             Ох, какой многообещающий был этот поцелуй! Светлана усмехнулась, и они с Серебрицей через проход перенеслись в белогорский дом. Дружеские посиделки там уже подходили к концу, целительницы снова курили в саду, а в углу с волшебной книжкой сидела Гледлид. Книга то и дело крякала под её тычущим пальцем, а рыжая навья скалилась и рычала. Стоя за её плечом, её супруга Берёзка подсказала:             — Лисён, ну сделай ты скорость поменьше. Так попроще будет.             — Попроще — скучно! — отозвалась та.             Снегурка с Лисичкой стояли с другой стороны, увлечённо наблюдая за напряжённой и не слишком успешной ловлей букв. Картинок, к слову, в книжке было неисчислимое множество, они всплывали на странице, как бы проступая из её глубины. Вскинув смеющийся взгляд на вернувшихся Светлану с Серебрицей, Берёзка развела руками.             — Я не знаю, что с ней делать... Лисичке спать пора, а матушка Гледлид домой идти не хочет. Светлана, может, сделаешь уж и для нас такую вещицу? А лучше две — для Лисички и её родительницы! — И добавила со смешком: — А то отбирать друг у друга станут.             — Непременно сделаю, — засмеялась кудесница.             Серебрица присела около дочки, привлекла к себе, вжалась губами в её щёчку.             — Ну что, моя рыбка? Хочешь сегодня тут заночевать?             — Хочу! — обрадовалась девочка.             К ней присоединилась Лисичка:             — И я, и я!             — Да уж все оставайтесь, чего мелочиться, — засмеялась Рамут, возвращаясь из сада и принося с собой облачко приятного горьковатого аромата бакко. — Места всем хватит!             С дочкой на руках Серебрица вышла в сад, наполненный вечерним покоем. Снегурка потянулась к спелым черешенкам.             — Надо сперва разрешения у хозяев спросить, — сказала Серебрица.             — Угощайтесь, прошу вас, — послышался голос Рамут, снова вышедшей подышать свежим воздухом после бакко.             Серебрица ответила ей поклоном, и Снегурка радостно сорвала черешенку.             Когда дети были уложены, Светлана с Серебрицей снова вышли в сад, окутанный тёплыми сумерками. Стройная, ладно сложенная, затянутая в мундир зеленоглазая навья галантно предложила руку кудеснице, и та с улыбающимся взглядом просунула под её локоть свою ладошку, лишь казавшуюся мягкой и лёгкой. Всю её мудрую тяжесть ощутил своим загривком волк, когда Светлана отчитала его строго, но ласково. За дело отчитала — не обидно, но основательно. Пропесочила так пропесочила! До сих пор стыдно было, но уже не с горьким оттенком отчаяния, а с жарким стремлением исправиться и загладить вину.             — Сходи в Тихую Рощу обязательно, — повторила кудесница, серьёзно мерцая вишнёво-карими, глубокими и нежными глазами. — Пока с прошлым не разберёшься, ни настоящего, ни будущего толком не построить.             Серебрица испустила тяжкий вздох. Её лицо в сумерках было сосредоточенно-суровым, шрамы снова резко проступали на нём, но леденящей силой от него не веяло. Она долгое время носила местную гражданскую одежду, но следовало признать: больше всего ей шёл мундир, в котором ярко и хлёстко проступало её истинное нутро — нутро волка-воина. С причёской витязя из Нави её лицо выглядело строже, жёстче.             — Права ты, мудрая моя, — вздохнула она. — Знаю, что права, но непросто мне будет на это решиться. Благодарю тебя, Светланушка... Не знаю, что бы мы без тебя делали.             Кудесница нежно прильнула щекой к плечу волка, погладила по руке.             — Всё у вас наладится, всё хорошо будет, мои дорогие. Любовь, коли она настоящая, всегда побеждает. Даже если она обращена в прах и погребена под землёй, она всё равно прорастёт светлыми цветами с целующимися головками.             Волк дёрнул верхней губой, приоткрыв клыки, но рука Светланы налилась тёплой властной тяжестью, прижала.             — Ну-ну-ну, — мягко обуздали волка незримые ладони. — Зверя своего тоже учи любить, а не только скалиться. Пусть твоя жена почувствует его любовь. Пусть не только тебя, но и его обнимает. Зверю нужны её объятия, её ладошки. Пусть он позволит им себя ласкать, чтобы твоя супруга его не боялась, а любила.             Ягодка бродила по тропинкам сада в густеющих сумерках. Сорвав черешенку, она поднесла её к губам и вдруг ощутила то ли дыхание, то ли чей-то безмолвный зов, который окутал её объятиями из мурашек. Звериная сила рокотала в этом зове, но не леденящая, а призывная, страстная и нежная. Ягодка застыла с черешенкой у рта, впитывая в себя эти будоражащие и сладкие мурашки, сердцем угадывая, кто стоял у неё за спиной. Зверь не подкрался внезапно, он её ласково окликнул этим зовом, окутал незримыми объятиями, предупредил о своём приближении, чтобы не напугать её. У неё сердце нежно защемило от этой заботы.             Она не оборачивалась, но всей своей напряжённой позой с повёрнутой к плечу головой показывала, что знает о присутствии волка и ждёт его прикосновения. Сильные, тяжёлые, но ласковые руки легли ей на плечи, чуть сжали.             — Да, моя родная... Вот так. Не бойся волка... Он любит тебя больше жизни, — горячо коснулся её уха хрипловато-ласковый голос, говоривший по-навьи.             Она обернулась. Уходя, её щёку жарким многообещающим поцелуем обожгла Серебрица, но вернулась она домой зверем — с резко проступающими шрамами, с мерцающей в глазах силой, но не ледяной и жуткой, а просто будоражащей, колющей тело и душу тысячами иголочек возбуждения. От зова этой силы всё тело каждой своей мышцей, каждой жилкой устремлялось к объятиям, к слиянию, к соединению в обоюдном порыве страсти. «Иди ко мне, любимая», — ласкал по коже мурашками этот зов, а искорки в глазах подтверждали его, вторили ему.             — Милая, сегодня к тебе пришёл волк... Эту ночь проведёт с тобой он, — вибрировал по-навьи хрипловато-страстный голос. Он был ниже голоса Серебрицы, но до мужской глубины не доходил. — Прошу, не бойся его. Он почти не получает твоей ласки, прячась внутри, но ему тоже очень нужна твоя любовь... Твои нежные объятия, твои сладкие губы. Он изголодался по ним. Они нужны ему, как воздух, без них ему темно и холодно внутри. Он хочет ощутить живительное тепло твоих ладоней, колдовскую мягкость твоего поцелуя. Он хочет произносить твоё ласковое светлое имя. Он хочет услышать одно самое нужное на свете слово из твоих уст...             Охваченная упоительной, исступлённо-сладкой дрожью, Ягодка уронила несколько слезинок. Её рука протянулась и легла на плечо волка, а он заскользил ладонями по её спине. Его объятия становились всё крепче, всё неумолимее, всё нежнее. Приблизив губы к его жёстким губам, Ягодка также по-навьи прошептала:             — Люблю...             Она обращалась сейчас не к Серебрице, а к волку, и его глаза замерцали сумрачно-звёздной пронзительной нежностью.             — Благодарю тебя, любимая, — сказал он. — Благодарю за то, что говоришь со мной.             Слёзы хлынули из её глаз от раскаяния: ведь он разговаривал с ней на её языке, а она его язык до сих пор не удосужилась выучить так же хорошо. Слышать и понимать волка она могла, но очень мало с ним разговаривала.             — Я буду стараться... Я буду говорить с тобой, — всхлипывала она, обнимая волка за шею. Она говорила по-навьи, складывая простые слова в простые фразы, потому что сложными витиеватыми оборотами изъясняться не умела. — Тебе приятно слышать свою речь... Я буду на ней говорить с тобой.             Она запиналась и дрожала от напряжения, не уверенная, правильно ли говорит, не делает ли глупых ошибок. Он с тихим смешком пощекотал её носик своим.             — Всё хорошо, ты умница, — сказал он с глубоким, бархатисто-раскатистым звериным рокотом в горле. — Все самые нужные и самые нежные слова ты уже знаешь, любовь моя. А большего волку и не надо. Он счастлив слышать их из твоих уст... Самых любимых, самых сладких уст. Ну-ну... Не плачь, родная.             Его пальцы смахнули слезинки со щёк. Ягодка протянула ему губами черешенку, сорванную перед его приходом, и он, заблестев глазами, облизнулся.             — Соблазнительница моя, — дохнул он ей в губы.             Борьба за черешенку была недолгой — она оказалась во рту у волка. Съев её, он сорвал другую и протянул губами Ягодке. Она, жарко и взволнованно дыша, несколько мгновений щекотала и его рот, и сладкий плод приоткрытыми губами, и это заводило его — он мерцал глазами и чуть подрагивал оскалом, но не жутко, а страстно. Сколько в нём было огня! И почти всё это пламя пряталось глубоко внутри, супруга-навья лишь тень своего зверя показывала Ягодке, он лишь самую малость проступал из неё. Сегодня он вырвался и напугал Ягодку, но сейчас он был обращён к ней не тёмной стороной, а страстной и влюблённой. Волк стал самим собой сейчас, и он был удивительным, завораживающим, прекрасным. Его поцелуй окутывал Ягодку нежными шёлковыми языками пламени, которые не только уста её ласкали, но и лизали сердце. Они не опаляли, а игриво и страстно щекотали его, а самые шаловливые и длинные язычки уже пробирались и тянулись ниже — нахальные, напористые, ласкающие, пляшущие у неё между ног. Вгоняя и её сердце, и её щёки в краску, они развязно нашёптывали ей жгучие обещания сладкого и головокружительного безумия, которое способен сотворить волк, если она впустит его в себя. Язык волка раздавил у неё во рту черешенку, и сок брызнул, проливаясь сладостью в горло.             — Волк, пожалуйста, не прячься больше от меня, — вынырнув губами и сердцем из поцелуя, снова по-навьи прошептала Ягодка. — Ты хороший... Я люблю тебя...             — И я люблю тебя, моя родная, сладкая Ягодка, — дохнули губы волка и снова горячо, влажно прильнули, окутывая отголоском черешневой сладости, щекоча жгучими волнами шёлка её рот и проникая язычками шаловливого пламени между её ног.             Её ноги оторвались от земли: волк нёс её по дорожке сада — медленно, торжественно и нежно. Она гладила его плечи, ласкала его шрамы, а он обнимал её сердце звёздной бездной в глазах — колдовской, озарённой вспышками северного сияния.             Ягодка с холодящим восторгом провалилась в эту бездну, когда волк прильнул к ней горячим обнажённым телом. Бездна целовала её своим бессчётным множеством звёзд, каждой звёздочкой ласкала и обнимала, и не было конца этому полёту, этому единению и сплетению в одно живое, дышащее, любящее целое.             — Я люблю тебя... Я люблю тебя, — только и могла шептать Ягодка на языке волка, когда её губы на миг выныривали из звёздного поцелуя.             Он любил её не словами, а всей своей внутренней бесконечностью — обнимающей, огненной, ласковой, головокружительной. Его сила была достаточной, чтобы растерзать её, одним взглядом остановить ей сердце, но он никогда не сделал бы этого с ней. Эта сила окутывала её, несла в объятиях, защищала, и ей хотелось рыдать в сладком исступлении. Она становилась напитком, по глотку дарила ему себя, и ей хотелось быть выпитой до дна его ласковыми и горячими устами.             Волк произносил её имя, и оно сладким ягодным соком растекалось по его губам, а её саму щекотало бархатисто, до мурашек живительно и горячо. Оно звучало на его устах, как страстное проникновение.             — Ягодка... — шептал он и оказывался у неё внутри снова и снова.             Её именем, как ключиком, он открывал её, и ей хотелось, чтобы только его уста звали её — больше ничьи. Только в его устах её имя превращалось в мощный и ласковый сгусток проникающей силы, он ласкал им её изнутри и доводил до безумия, до самозабвения, до крика. Только он мог творить с ней такое всего лишь её же собственным именем, больше никто.             — Гердрейд, — позвала Ягодка волка его именем, и его ресницы затрепетали.             — Благодарю тебя, любимая, — прошептал он. — Ты не моё имя, ты мою душу держишь в своих сладких губках... Я становлюсь черешенкой в твоём ротике... Съешь меня... Волк — твой...             Черешневой нежностью она ласкала его, а он утопал в ней до летнего хмеля, до лёгкой горчинки в складочке между бровей, до тихого стона ей на ушко. Она разглаживала эту морщинку-горчинку, стирала солнечным теплом своих пальцев, а он ловил их губами и обжигал дыханием.             Он был в ней, а она — в нём. Летний рассвет в звуке её имени озарял ночной мрак его внутренней бездны, и та превращалась в ясное светлеющее небо над садом.             Ягодка задремала, и волк некоторое время держал её в объятиях, слушая её дыхание и утопая сердцем в её летнем тепле. Потом он сел в постели и провёл ладонями по лицу, стирая волчий блеск глаз и звериный оскал, резкость шрамов и пронзительную суровость облика. Оно смягчилось и стало немного усталым, задумчивым лицом Серебрицы.             У неё всё получилось как надо, Ягодка провела невероятно сладкую и пламенную ночь любви с волком. И она ласкала именно его — столько любви он не получал ещё никогда. До сих пор зверь довольствовался лишь отголосками, лишь светлым эхом её ласки, прячась внутри: Серебрица берегла жену от волка, полагая, что он слишком страшен для неё. Но зверь тоже любил Ягодку, тосковал по ней и желал её, мечтал хотя бы об одном её поцелуе, предназначенном ему. Весь свой нерастраченный огонь он был готов отдать ей, вот только не оказался бы тот огонь чрезмерным для нежной и хрупкой возлюбленной... Его гнев был бы для неё смертелен, но и страсть влюблённого зверя тоже было непросто вынести. Однако всё получилось наилучшим образом, зверь наконец держал Ягодку в объятиях, и она не испугалась его, она откликнулась на его страсть, приняла её могучий поток в себя, отдала себя без оглядки, и зверь жадными глотками пил сладкий ягодный сок её имени, называл её любимой, и она в ответ всем своим сердечком льнула к нему — родная, единственно нужная, ясноглазая, летняя, его светлокрылая горлинка. Они соединились и любили друг друга. Любовь вливалась в него целительным снадобьем, разглаживая суровую складочку между бровей и выманивая наружу светлый росточек решимости. Росточек проклюнулся на свет, и Серебрица встала с постели.             Когда она чуть притопывала ногами, чтоб сапоги плотно, до конца сели, Ягодка проснулась.             — Куда ты? — сонно, встревоженно спросила она.             — Спи, спи, — сказала Серебрица ласково. — Я ненадолго. Воздухом подышу.             Но Ягодка села. Она протёрла глаза, и в них проступило понимание. Серебрица, уловив его, смотрела на неё задумчиво, нежно.             — Благодарю тебя, любимая, — сказала она по-навьи, хотя и не была сейчас волком. — Благодарю, что напитала меня силами и просветлила мне сердце. Я люблю тебя.             Ягодка протянула к ней руки, и Серебрица не могла не подойти и не поцеловать её.             — Спи, горлинка, — шепнула она. — На самом деле я не знаю, сколько там пробуду... И как вообще это пройдёт. Отдыхай.             — Я буду тебя ждать, — заблестела жена глазами.             — Отдыхай, — покачала головой Серебрица, скользнув пальцами по её щеке. — Это может затянуться.             Она ещё раз нежно прильнула к её губам, ласково поймала пальцами за носик и ущипнула за яблочную щёчку с ямочкой. Хотелось эти щёчки с урчанием кусать.             Шаг в проход — и Серебрица очутилась в Тихой Роще, где даже ночью никогда не было полной тьмы. Зеленовато мерцала хвоя спящих сосен, трава тоже была точно светящейся изумрудной пылью покрыта, а вдоль тропинок стояли светильники, наполненные водой из Тиши, которая во тьме испускала мягкое золотое сияние.             Перед Серебрицей дышал и шептал холмик, на котором колыхались головки цветов, целуясь между собой. «Гердрейд... дитя моё», — снова явственно расслышала она. Она опустилась перед холмиком на колени и тихо сказала:             — Я здесь, матушка.             И едва она произнесла это, как цветы ожили, раскрыли свои чашечки шире, устремляясь к ней — смотрели на неё. Это был взгляд, но не глаз, а... Она сама не могла понять, кто или что смотрело на неё. Не сами цветы, а кто-то, из кого они росли, в кого уходили корнями. «Там всего лишь шкатулка с волосами», — напомнила себе Серебрица. Не могли волосы смотреть, как живое существо...             Но ощущение взгляда только усиливалось, превращаясь в прикосновение тонких незримых нитей или щупалец, которые прорастали в Серебрицу, как мерцающая сетка грибницы. «Гердрейд, дитя моё, послушай меня...»             Это были не слова, не просьба и даже не мысль, а еле уловимый горько-сладкий зов звёздной бездны, печальной и нежной, тоскующей и любящей. Он нарастал, становясь всё пронзительнее, светлее, одеваясь в серебристые доспехи и покрываясь ноющими шрамами. Он раскрывал седые крылья, проливая в душу горький мёд своей нежности, невыплаканной и невысказанной, неуслышанной, невостребованной. Эта нежность ждала много лет, чтобы коснуться, достучаться, проникнуть к сердцу и окутать его объятиями.             Эта нежность показала, как ревнивая и безумная старшая дочь подкрадывалась к колыбельке младшей сестрицы с подушкой, чтобы задушить её, как матушка с усталыми и горькими глазами несла пищащий свёрток на руках, чтобы отдать отцу. Нежность поведала о сердце, которое закрыло свои двери для любви отданной дочери, чтобы даже проблеском света в своих глазах не выдать себя. Чтобы ревнивая и безумная старшая дочь не увидела этот свет, не почуяла любовь, не ей предназначенную, матушка загнала её в себя так глубоко, что даже сама не ощущала её. Но любовь растворилась в ней, пропитала её, она осталась целительной силой в этих уже безжизненных волосах... Нет, всё же искорка жизни в них оставалась, иначе не проросли бы эти цветы, целующиеся головками.             Они проросли из сердца волка-воина — такого же, как Серебрица. Сердце лежало в холмике, а не волосы. Сердце зверя, не признававшего слова «любовь», но любившего более, чем кто-либо по обе стороны прохода, по обе стороны Вечности. Оно ждало здесь годами и звало, но никто не откликался на зов очень долго.             Нежность рассказала о последних шагах волка-воина по земле, о весенней королеве со светлыми крыльями; о лепешках, замешанных на слезах; о рубашке, вышитой волосами; о сложенном к ногам победительницы знамени, о последнем обезболивающем поцелуе алого цветка, о каменных зубах смерти. Прозрачнее морской волны была эта нежность, легче воздуха и печальнее погребального костра. Она была безымянной, чтобы ревнивое чудовище не прочло её имени в сердце волка-воина, не сумевшего выбраться из ловушки.             Теперь Гердрейд знала, что означали слова матушки, тихо оброненные на военном смотре: «Мне нельзя тебя любить». Их смысл прогремел в её душе, как залп, как горький и гибельный грохот, раскалывающий миры на части, разбивающий жизни на «до» и «после», разрывающий сердца на осколки-семена, из которых всходили цветы... Цветы, целующиеся головками в многолетнем ожидании встречи.             Волк-воин, не признававший слова «любовь», не писал стихов, но смысл этих слов горел горькой и страшной поэмой в сердце его дочери — такого же волка-воина с такой же звёздной бездной в глазах. Каждое слово этой поэмы было выжжено огненными письменами на сердце серебристой волчицы с глазами цвета северного сияния, отражено пронзительными звёздами в её душе. Эти звёзды добавлялись к звёздам её собственной внутренней бесконечности, и она становилась ещё огромнее, ещё глубже, наполняясь сладкой горечью и безмолвным светом. Но свет безмолвный и безымянный — не значит несуществующий.             Нежность рассказала о девочке с удочкой и её Хранительнице, и ещё одна летопись-поэма опустилась на душу Гердрейд светлыми письменами. Каждая буква в ней — день их жизни, и много в ней было дней горьких, но и сладостных — немало.             И, наконец, поведала нежность о том, что любовь не умирает, даже если из волос уходит тепло и цвет, само дыхание и жизнь. Она прорастает цветами, которые целуются головками от голоса любимой женщины.             «Почувствуй эти цветы в своей груди, дитя моё».             Над Тихой Рощей занималась утренняя заря, а Гердрейд роняла слёзы, зарывшись лицом в целующие её цветочные чашечки, прохладные и щекочущие. Роняла тихонько, дабы не потревожить покой спящих сосен. Трудно было описать аромат... Это был даже не запах, а бесконечно нежное прикосновение тонкой, сладкой печали, пронизывающее сердце до светлой боли, до крылатой птицы-тоски под рёбрами, до звёздного зова в мягкую бесконечность. Белые чашечки принимали в себя слёзы отданной дочери, окутывали дыханием безымянной нежности её лицо, погружённое в них — лицо со шрамами, жёсткими губами и горьким изломом бровей.             — Прости, что тебе пришлось ждать так долго, — прошептала она, гладя пальцами подснежниково-белые цветочные головки и ощущая щекотку их поцелуев.             Ревнивое чудовище было давно мертво, а любовь пережила его и целовала её пальцы. Она дошла до неё, как дошёл до Игтрауд прощальный поцелуй волка на форзаце поэмы «Сто тысяч раз».             Поцеловав цветы на прощание, Серебрица шагнула в проход. Она не сразу вошла в дом, а стояла в саду, глядя в окно спальни. Наконец она сказала по-навьи:             — Я вижу тебя, обладательница самого сладкого имени по эту сторону прохода... Я целую твоё имя всеми лепестками цветов в моей груди, которые распускаются от твоего голоса, любимая.             Ягодка вскочила и подошла к окну, и предрассветный отблеск наполнил её глаза сиянием радости. Во взгляде волка, стоявшего под окном, отразились восхищение и нежность.             — И я тебя вижу, мой самый родной на свете волк, — ответила Ягодка на том же языке. — Я всё-таки уснула, и мне приснился сон... О том, как безымянная нежность рассказывает о бессмертной любви.             Ничего не нужно было ей объяснять, она сама всё знала. Оставалось только сгрести её в объятия и впиться поцелуем в её ягодный ротик, что волк и сделал.             Серебрица попросила на службе три дня отпуска, которые пообещала потом отработать. Ей нужно было сделать кое-что очень важное. Дочка опять гостила в белогорском щедром доме и играла с Лисичкой и Видимирой, а Ягодка собирала урожай черешни, чтобы смешать с мёдом — тихорощенским и обычным. Устоять было невозможно, и она то и дело бросала сладкие плоды себе в рот.             Её коснулась нежность незримых объятий волка. Она чуть не уронила корзинку, но её тут же подхватила сильная рука, а вторая заскользила уже вполне ощутимым и живым объятием по её стану. Более глубокий и низкий, чем у Серебрицы, голос пророкотал по-навьи возле уха:             — Любимая, как закончишь, помоги мне в одном деле.             — Хорошо, — ответила она на том же языке. — Но, может, сперва ты поможешь мне? Чтоб быстрее было.             Рокочущий бархатистый смешок пощекотал ей сердце, губы волка прижались к щеке.             — С удовольствием помогу, самая хитрая женщина по эту сторону прохода.             Урожай посыпался бы в корзинку с удвоенной быстротой, если бы руки волка не норовили то и дело обнять Ягодку, а губы не утопали в нежности её румяного ротика. Вынырнув из очередного черешневого поцелуя, та засмеялась:             — Не очень-то быстро у нас получается вдвоём... Кое-кто сегодня хочет без конца целоваться!             — Невозможно этого не желать, когда рядом такие губки, — обжёг волк её щёку страстным дыханием.             Наконец корзинка наполнилась, и волк понёс её на кухню, а Ягодка срезала несколько стеблей мяты. Под пристальным любующимся взором волка она наполнила горшочки смесью черешни и мёда, добавляя в каждый несколько мятных листочков; волк опустил их в холодный погреб и снова завладел губами жены. Та спросила:             — Ну, так что у тебя за дело?             Глаза волка посерьёзнели и замерцали отблеском двух звёздных бесконечностей — своей собственной и отразившейся в нём при соприкосновении с холмиком. Нежно подцепив пальцами подбородок супруги, он сказал:             — Сделай мне причёску, как у кошек-оружейниц, любимая.             — Для чего это? — удивилась она, играя кончиком его серебристой косы.             Волк смотрел на неё с песней нежности целующихся цветов в глазах, и она поняла без слов. Кивнув, она легонько скользнула пальцами по его виску с лаской белых лепестков. Он положил на стол свои бритвенные принадлежности, а она взяла рабочие ножницы, которыми отрезала нитки. Вместо ниток они теперь срезали серебристые пряди, которые волк аккуратно складывал у себя на коленях. Мыльная пена покрыла его голову, и острая белогорская бритва принялась слизывать оставшиеся после стрижки короткие волоски. Это лезвие было с волшбой: кожа под ним становилась гладкой и блестящей, и вскоре череп волка засверкал, точно полированный — так, словно волос на нём от природы не росло никогда. Он скользнул по нему ладонью и кивнул: то, что надо. Поцелуй жены с ягодной мягкостью прильнул к зеркальному скальпу, и губа волка дёрнулась, приоткрывая оскал, а веки блаженно опустились.             — А что с прядками делать? — спросила Ягодка, лаская пальцами срезанные волосы, лежавшие на столе. Они, как живые, согревали их и целовали.             — Придумай, любимая, — сказал волк. — Не сомневаюсь, ты найдёшь им применение.             Жена помогла ему облачиться в начищенные до блеска доспехи и опоясала его мечом. Прядь на темени, заплетённую в косицу, она перевила ниткой бисера из своей шкатулочки с украшениями. Жемчуг был бы слишком крупным и тяжёлым, а бисер, нанизанный на длинную нить — в самый раз. Защёлкнув на его плече застёжку чёрного плаща, она подала волку его шлем в виде страшной и зубастой звериной головы.             Они шагнули в проход и очутились в редколесье с островками вереска. Солнце ослепительно сияло и на доспехах волка, и на его голове, всё в нём было безукоризненно. Прямой и несгибаемый, он казался выкованным из стали, и Ягодка сказала:             — Мой самый родной и самый красивый на свете волк...             Солнечные искорки ласково мерцали в её любящих глазах, и волк поцеловал её — суровый и собранный. Его лицо с резко проступающими шрамами было озарено особенным внутренним сиянием — отблеском тихорощенского света, ласкавшего холмик с цветами. Его черты заострились, стали жёстче обычного, его стальная воинственная фигура излучала непобедимую силу, и немного оробевшая Ягодка ни за что не решилась бы его поцеловать, если бы он сам это не сделал. Это был удивительный и завораживающий контраст: каменно застывшее лицо-маска и тёплые, обволакивающие сладкой нежностью губы. Снова Ягодка убедилась, что они лишь казались твёрдыми.             Место, на котором они стояли, когда-то было гатью, проложенной через болота Мёртвых топей; сами топи почти высохли, а настил из брёвен за эти годы истлел, рассыпавшись в труху. И всё же проход вывел их правильно — в самое начало дороги Дамрад к месту её окаменения. Примерно здесь она, облачённая в доспехи и с такой же причёской, села в повозку и отправилась в свой последний путь — путь к смерти. Волк задумал повторить этот путь, но пешком, без отдыха и остановок. Он не был истощён и измучен, как Владычица — вполне благополучен, крепок телом, здоров и сыт, а потому чувствовал в себе достаточно сил для этого. С собой во фляжке у него было немного обычной колодезной воды с растворённой в ней ложечкой мёда, но в дороге он пить не собирался. Питьё ждало своего часа.             — Иди домой, любимая, — сказал он жене.             Она повиновалась, но перед тем как уйти, тоже блеснула особенным светом в глазах. Его отблеск отразился в провожавшем её взгляде волка-воина.             Когда волк сделал первые несколько шагов по последнему, смертному пути своей матушки, из-под его ног вдруг послышался знакомый ласковый шёпот. Опустив потрясённый взгляд, волк увидел, как прямо на глазах из земли пробиваются белые цветы — те же самые, что и на холмике.             Некоторое время он стоял, вскинув подбородок, закрыв глаза и дыша их ароматом, затем продолжил путь. Цветы сопровождали его, следовали за ним и забегали на шаг вперёд. Ему приходилось ступать осторожно и смотреть под ноги, чтобы их не раздавить. Его глаза оставались сухими и суровыми, но белые лепестки ловили беззвучные слёзы его сердца. Шлем он не надевал, торжественно нёс его на согнутой руке в знак почтения.             Он шёл, не чувствуя ни усталости, ни голода, ни жажды. Питьё во фляжке ему не требовалось. Каждый его шаг был ответом на слова поэмы, огненными письменами горевшей в его сердце. Каждая звезда его внутренней бездны говорила с отражённой звездой. Двойная бездна разверзлась в его глазах — его собственная и матушки.             Когда начало темнеть, он всё ещё шёл. Цветы всё так же сопровождали его, и любовь в их шёпоте наполняла его силами. За ним уже белела целая цветущая дорога, широкая и длинная.             Он поднял лицо к звёздам — не своей бездны, а небесным, задумчиво смотревшим сверху на его шествие. Прохладный ночной ветерок обдувал его гладкую голову, которая днём сверкала торжественно и зеркально, едва ли не ярче его начищенных доспехов. Небесные звёзды отражались в его двойной бездне, делая её поистине бескрайней.             Когда его безупречно красивый череп снова засверкал в первых утренних лучах, он всё ещё шёл. Блестели и доспехи, и его глаза, сурово сжатый рот не выпил ни капли из фляги. Белые цветы не произносили слова «любовь», но она обнимала его сердце тихорощенским светлым шёпотом. Его бессонные, зорко смотревшие вперёд глаза не роняли ни единой слезы, но лепестки цветов блестели капельками солёной влаги.             Когда закат отразился в его взгляде, он всё ещё шёл. Ветер колыхал полы его чёрного плаща — будничного плаща рыцаря из Нави, но следом за ним на земле стелился праздничный белый плащ из цветов.             Вторая ночь снова застала его бессонным и шагающим. У него пересох рот, и аромат цветов усилился. Он скапливался в воздухе и оседал на его жёстких и сухих губах сладковатыми капельками нектара. Шепчущая любовь поила его.             На рассвете показалась каменная глыба на месте закрытого прохода. Волк замедлял шаг по мере приближения, а в его суровых глазах всё ярче разгорался свет нежности: у глыбы его ждала обладательница самого сладкого имени по эту сторону прохода. Она была облачена в новую вышитую рубашку, и нитки вышивки серебристо мерцали в первом утреннем свете. Они сверкали самым настоящим серебром по её вороту, рукавам и подолу, а на голове у Ягодки блестела вышитая шапочка невесты с подвесками из жемчуга и белой накидкой до самых пят.             — Я хочу стать женой волка, — сказала она, сияя нежным взглядом. — Свадьбу я играла с Серебрицей, а с волком — ещё нет.             Когда волк разглядел, чем была вышита её рубашка, он начал медленно опускаться на колено. Это были его собственные волосы, но наполненные новым, удивительно ярким блеском. Ветерок колыхал подол рубашки, и вышивка горела, точно морозный узор на стекле.             — Как видишь, я нашла им применение, — улыбнулась Ягодка.             Он прильнул губами к её руке, пахнущей мёдом и хлебом.             — Будь моей женой, обладательница самых сладких губ по эту сторону прохода, — сказал волк, глядя на неё с бесконечным обожанием.             — Я согласна, мой самый родной на свете зверь, — ответила она, скользя пальцами по его шрамам.             Он поднялся и обнажил меч, и она отступила с блёстками испуга и удивления в глазах.             — Не бойся, любимая, — сказал волк. — Как ты могла подумать, что клинок направлен на тебя? Ни одна опасность не коснётся тебя, покуда волк жив.             Делая ногой выпад вперёд, он вонзил меч в землю. Её недра вдруг отозвались глубинным рокочущим гулом, земная твердь задрожала, затряслась, и Ягодка испуганно вскрикнула.             — Иди ко мне, — раскрыл ей объятия волк.             Она прижалась к его облачённой в латы груди.             — Что это? — пролепетала она.             — Не бойся, не бойся, — шептал он, обнимая её.             Каменный лик запирающей проход глыбы пересекла трещина на уровне глаз, и из неё вдруг хлынула струя воды, мерцающая искорками золотистого света. Поток был мощный и светлый, извергался с шумом и звонким журчанием, а колебания земной тверди стихли.             — Это же Тишь! — вскричала потрясённая Ягодка. — Это её вода! Я узнаю её по золотому свету!             Солнце вставало, озаряя их — волка-рыцаря из Нави и прильнувшую к нему невесту. Она понемногу отошла от светлого потрясения, зачерпнула пригоршню воды и отпила. Да, это была Тишь! Ягодка поднесла пригоршню и волку, и он наконец утолил жажду из её сложенных чашей ладоней.             — А вот и источник для вашей свадьбы, — послышался нежный и радостный голос девы Лалады — той самой, что подарила Ягодке блюдо тихорощенской земляники.             В руках у неё был кубок, украшенный самоцветами, а на губах цвела ласковая улыбка. Она протянула руку к фляжке волка.             — Давай-ка посмотрим, что там у тебя!             Волк отдал ей сосуд. Жрица открыла его и вылила содержимое в кубок, показала им обоим. Вода мерцала золотыми искорками, как и та, что била из каменной глыбы.             — Любовь творит чудеса, — сказала служительница. — Лалада приняла волка в своё лоно, наполнив воду в его сосуде своим светом. — И добавила, переводя мудрый и светлый взор на новый источник: — Любовь ещё и не такие чудеса творит.             Волк, глядя на светлую, могучую струю, проговорил:             — Я вижу тебя, матушка...             Белые цветы зашептали, заколыхались у его ног, прижимаясь к ним головками и целуя их, а он, опустившись на колено, касался их пальцами. Ягодка тоже опустилась на колени и протянула к ним руки, и цветы целовали и их. По её щекам скатились две слезинки, но не пропали втуне: жрица успела их поймать в кубок с водой.             — Светлые слёзы любви — ваш свадебный напиток, — сказала она. — Повернитесь к источнику лицом!             Волк и Ягодка повиновались. Они стояли на коленях, окружённые целующими их белыми цветами и озарённые солнцем, а служительница воскликнула:             — Гердрейд и Ягодка! Соединяю вас светом Лалады. Испейте из кубка.             Они выпили по глотку, после чего дева выплеснула остатки в щедро хлещущий поток.             — Объявляю вас супругами перед лицом Лалады! — произнесла жрица. И добавила с улыбкой: — Матушка повенчала волка с его любимой. Ну вот, а он ещё не хотел к ней идти...             Волк опустил глаза и проронил глухо:             — И ему теперь стыдно за это.             — Оставь печаль, — ласково сказала жрица. — Любовь всё прощает!             Волк набрал во фляжку воды из нового источника и прицепил её к поясу, опустился на колени и поцеловал каменную глыбу. То же сделала и Ягодка. Они поклонились жрице, затем волк подхватил свою жену на руки и шагнул в проход.             Его ноги ступили на дорожку сада и сделали по ней несколько шагов. Поставив Ягодку наземь, он прильнул поцелуем к самым сладким губам по эту сторону прохода. Стайка белых лепестков защекотала их, и они обернулись: к ним по дорожке шла кудесница Светлана, ведя за руку Снегурку.             — Поздравляю вас, мои родные, — просияла она им улыбкой и светом вишнёво-карих тёплых глаз. И шепнула девочке: — Снегурка, иди, иди к своим матушкам!             Однако та робко прильнула к ней и не спешила бежать навстречу фигуре в блестящих латах, с блестящей головой и с незнакомым суровым лицом. Сейчас это был волк, которого ей ещё не доводилось видеть в полный рост и в полную силу, а не её родительница.             — Иолейд, ты что, не узнала меня? — засмеялась фигура незнакомым, низким голосом — голосом волка. — Мой маленький волчонок не узнал свою матушку?             — Она волка в первый раз видит, — прошептала матушка Ягодка.             — Но у неё внутри ведь тоже есть волчонок, — сказала Гердрейд. И позвала ласково: — Эй, малыш... Солнышко моё! А ну-ка, отзывайся!             В глазах девочки вспыхнули зелёные звериные огоньки, и волк заблестел клыкастой улыбкой.             — Это кто у нас проснулся? Кто такой маленький и хороший? Ну, иди, иди ко мне, волчонок!             Через пару мгновений Снегурка уже была у волка на руках, не сводя глаз с его зеркального черепа, на котором даже ещё не начала пробиваться щетина, загнанная внутрь волшбой белогорской бритвы.             — Матушка Гердрейд... Это ты? — спросила девочка.             — Я, моя рыбка, кто ж ещё? — засмеялся волк.             — А почему ты такая... лысая?             Волк с рычаще-бархатистым смешком прильнул поцелуем к щёчке дочки.             — Так было надо, моя хорошая. Чтобы почтить память твоей бабушки Дамрад.             Ладошка девочки легла на его голову, и он, прикрыв глаза, улыбнулся.             Весь остаток этого дня с женой и дочкой волк был собой. Вечером, когда Снегурка уже спала, Ягодка прижалась к его плечу, сидя на крыльце и слушая сонный шелест сада. Её рука лежала в его руке, он прильнул губами к её виску.             — Благодарю тебя, любимая.             — За что, мой родной волк? — вскинула она сияющие лучики улыбчивых ресниц.             — За то, что ты существуешь по эту сторону прохода, самая прекрасная женщина, — шепнул он, глядя на неё задумчиво, влюблённо. — И озаряешь своим светом моё сердце.                          

*

                         Тихорощенское солнце озаряло холмик с белыми цветами. Летний День Поминовения горел тёплым светом в глазах Ягодки, стоявшей на коленях и гладившей качающиеся головки.             — Вот так можешь потрогать, — сказала она уже четырёхлетней Снегурке. — Но не срывай, они живые!             Девочка присела и протянула руку к шевелящимся белым головкам, и они тут же защекотали её своими поцелуями.             — Они дышат, — заворожённо прошептала она.             — Конечно, а как же, — кивнула Ягодка. — Это дыхание любви. Любовь — это самая чудесная сила на свете!             — Причём по обе стороны прохода, — мягко, приглушённо пророкотал голос волка, который присоединился к ним с полным туеском тихорощенской земляники. — Это вам, мои рыбки.             Его пальцы сладко пахли земляничным духом, чарующим и тонким, летним. Он коснулся ими щеки жены, а она прильнула к ним приоткрытыми губами, чуть трепеща ресницами. Солнце озарило блеском его голову с косицей на темени: причёску эту он так и оставил. Серебрицей он тоже бывал порой, но супруга сказала, что преступно прятать такого прекрасного волка, и что она желает его видеть как можно чаще. И не только видеть, но и ощущать внутри себя. Она разговаривала с ним на его языке, которым овладела уже намного лучше. Заметные улучшения начались после того, как она выпила из нового источника Тиши, что забил из каменной глыбы над закрытым восточным проходом, и всё ещё продолжались.             Но и он говорил на её языке, потому что это был язык его любимой женщины, ласковый и сладкий, как хмельной малиновый мёд.             — Благодарю тебя, любимая, — шепнул волк, обнимая Ягодку одной рукой, а второй прижимая к себе прильнувшую Снегурку.             Под высоко повязанным вышитым передником Ягодки округлился животик: там подрастала сестричка Снегурки — чудо, в котором благодаря совместной волшбе Светланы и Берёзки текла общая кровь волка и его супруги.             «Я вижу тебя, дитя моё», — шептала любовь, и губы волка прильнули к белым лепесткам в ответном поцелуе.                                       Январь 2022