Дочери Лалады. Волк и хозяйка

            Главный портовый город Силлегских островов Гве́нверин был озарён густо-янтарными вечерними лучами новой, яркой Макши. Светловолосая девушка в мундире, только что сошедшая с корабля «Прекрасная Иллегерн», направилась быстрым шагом в морское ведомство, чтобы доложить о своём прибытии. Она была ученицей Силлегского отделения Корабельной школы и успешно прошла своё первое учебное плавание.             Отметившись и вручив отчёт о плавании своему наставнику, она с лёгким сердцем поспешила домой, чтобы обнять матушку. Однако по дороге она зашла в кондитерскую лавку и купила там матушкины любимые пирожные, а в цветочной лавке — корзиночку её любимых цветов.             Когда её нога в сапоге ступила на дорожку цветущего сада, ощущение светлой тишины охватило её со всех сторон. В этом саду обитала прекрасная хозяйка с серебряными волосами и молодым лицом.             Шагая по дорожкам, девушка в мундире осматривалась в поисках хозяйки. Она догадывалась, где её следовало искать, а потому направила свои шаги к Дому Света — небольшой беседке со статуей Девы-Волчицы внутри. На всех четырёх столбах беседки, а также под её крышей мерцали лампады, вокруг статуи курились благовония, а цветущие высокие кусты обступали постройку со всех сторон благоухающей стеной.             Перед статуей, упираясь коленями в подушечку, молилась хозяйка сада, и водопад серебряных волос окутывал её фигуру, кончиками почти касаясь пола. Две завитые боковые пряди были схвачены сзади жемчужной заколкой. На ней был чёрный, но не траурный костюм: шейный платок сиял белизной, а изящная серебристая отделка мерцала в закатных лучах. Она носила белые чулки и туфли с блестящими пряжками.             Девушка в мундире не стала отрывать её от молитвы и присела у садового столика, разместив на нём свои подарки. Она терпеливо ждала, любуясь хозяйкой с задумчивой улыбкой в мерцающих, как звёздная бездна, глазах.             Наконец хозяйка закончила молиться и поднялась с колен. Тут-то она и заметила девушку, и её светлые глаза засияли радостью.             — Э́ллейв! Ты давно здесь? А я и не вижу ничего вокруг...             Девушка в мундире, раскрывая объятия, подошла к ней, и хозяйка с сияющим счастливым лицом прильнула к её груди, а щёку устроила на плече.             — Родная... Наконец-то ты дома!             Девушка была на полголовы выше хозяйки и довольно крепкого сложения, а та — тонкая и хрупкая. Ничего не стоило подхватить её на руки и закружить, и сад озарился серебряными блёстками нежного смеха.             — Эллейв, перестань дурачиться! Поставь меня...             Но Эллейв хотелось дурачиться, и она кружила матушку на руках, пока та не сдалась и не обняла её за шею. Они утопали в глазах друг друга: взгляд родительницы сиял, как заря, а у дочери мерцал звёздным небом.             — Как твоё плавание? — спросила хозяйка сада.             — Всё прекрасно, матушка, — ответила Эллейв. — Отчёт сдала, теперь у меня десять дней отпуска.             На кафтане хозяйки сада сверкала бриллиантовая звезда — высшая награда.             

*

            Катаклизм, последовавший за разрушением небесной воронки, застиг Игтрауд в храме. На нём сразу сработали защитные механизмы, плотно закрывшие все окна и двери.             — Не бойтесь, — сказала матушка Аинге. — Великий Переход начался. Мы вступаем в эру Света, эру любви. Все, кто не впустил в себя свет и любовь, не смогут жить в новом мире.             Новая эра началась с большой встряски: сперва город чуть не сдуло с лица земли страшным ветром, а потом он утонул в потоках ослепительного света новой Макши. Пока храм трясло, матушка Аинге стояла с устремлёнными в пустоту глазами. Игтрауд знала: она что-то видит по внутреннему каналу связи, с кем-то незримо общается.             — Да, Великая матушка Махруд, — пробормотала она. — Я поняла тебя.             Верховная жрица Махруд, одиннадцать веков просидевшая в храме Чёрная Гора, не принимая пищи и питья, не дыша и не двигаясь, но при всём этом не став мумией, ожила! Она вышла из своего необычного состояния, которое жрицы долго изучали и, так до конца и не поняв, назвали Полным Слиянием со Светом. Свет, проникая в покинутую телесную оболочку, остановил в ней разложение. Махруд потеряла лишь незначительную часть жидкости, подсохла совсем немного, оставшаяся же влага загустела, отчего её кровь стала не текучей, а вязкой, как повидло. Сердце больше не качало её по сосудам, да и не смогло бы, пока она такая густая. Однако нетленное тело было готово к возобновлению в нём жизненных процессов, потому не высыхало полностью, чудесным образом оставаясь мягким и гибким, а её душа, находясь вне его, не теряла с ним связи. И в один миг вернулась в него, когда равновесие воронки нарушилось, угрожая Нави гибелью. Состояние тела изменилось, густая кровь снова стала текучей, сердце забилось, лёгкие задышали. В тайнике под сиденьем, на котором Верховная Жрица пребывала одиннадцать веков, находился тщательно закупоренный священный сосуд — по словам хранительниц тела, с жидкостью, которая должна была моментально восстановиться в подсохшей плоти. Хранительницы регулярно проверяли сосуд, он всегда был полон, а когда ожившая Махруд сошла со своего места, он оказался пустым. Жидкость та была не простой водой, а имела в себе некую растворённую жизненную силу.             Махруд не допустила конца света: лучом силы, ударившим из её груди, она закрыла воронку, а небо стало чистым и голубым. Но свет Макши возрос многократно, и жителям Нави предстояло привыкать к новым условиям, а пока им пришлось перейти на ночной образ жизни.             Игтрауд первым делом хотела броситься домой, чтобы узнать, всё ли в порядке с родными, но из-за яркого света не смогла выйти на улицу. Лишь завязав глаза шейным платком в один слой, она кое-как добралась до дома, сквозь тонкую ткань немного видя очертания предметов. К счастью, госпожа Эльвингильд и семейство госпожи Аэльгерд сидели, плотно закупоренные внутри домов-крепостей, построенных на совесть: жилища уцелели, лишь ветром немного повредились крыши. Дядюшка Роогдрейм опасался, что страшный ветер мог натворить бед на море, а ведь там сейчас были сёстры-капитаны и их друг Арнуг...             Его опасения оказались не напрасны: штормы разыгрались страшные, но, к счастью, непродолжительные — стихия унялась очень быстро, хотя некоторое количество кораблей пострадало, не обошлось и без жертв. Все, кто уцелел, вернулись в порты.             Поздним вечером, уже после захода новой, палящей и яркой Макши, в дом ворвались Одгунд и Трирунд. Батюшка Орбрин кинулся обнимать дочерей, Роогдрейм тоже прослезился, высморкался и уронил платочек в кастрюлю с супом, тем самым лишив семейство первого блюда.             — Дядюшка! — простонала Игтрауд, проводя ладонью по лицу.             — Ох! — всплеснул руками тот. И оптимистично воскликнул: — Ну ничего, у нас осталось второе и третье!             По словам двух сестёр-капитанов, на море действительно творилось такое непотребство, что они с трудом спаслись. Их корабли получили повреждения, но до берега добраться удалось. Из-за яркого светила днём на палубе находиться было невозможно, что весьма осложняло дело, пока они не придумали сделать для глаз щитки из тёмного бутылочного стекла. Подходящего инструмента для резки стекла на корабле не было, поэтому бутылки разбивали на произвольные осколки, выбирая самые подходящие по размеру и форме. Оправу для импровизированных очков сделать было не из чего, поэтому осколки просто перевязывали тонким шпагатом крест-накрест, связывали между собой перемычкой на нос, а свободными длинными концами верёвочек приматывали к ушам. Снизу под стёкла на лицо повязывали ткань, чтоб осколки не порезали кожу. Носить такие очки приходилось подолгу, потому что управлять кораблём требовалось и днём, а не только спасительной ночью. Тёмное стекло задерживало часть ослепительного света, и глазам было полегче, но всё же лучи и через стеклянные щитки жгли их, поэтому сгустки хмари, подложенные под них, стали необходимостью. Они защищали глаза от повреждения. Но глаза — ещё полбеды, приходилось заматывать все открытые части тела, в противном случае от длительного нахождения под лучами нового светила ожоги кожи были обеспечены. Кожа, конечно, быстро восстанавливалась, но ощущения возникали неприятные.             Игтрауд была очень рада видеть обеих сестёр, но Одгунд — особенно. В её сердце до сих пор жил комочек тепла и нежности к ней, но она боялась это выражать, чтобы не причинять Одгунд боли. Стоило лишь взглянуть в её мягкие тёмные глаза, как сразу становилось ясно: у неё всё ещё были чувства к Игтрауд. А без полной уверенности в том, что она сможет сделать Одгунд счастливой и дать ей в полной мере всё то, что та заслуживает, Игтрауд считала себя не вправе проявлять к ней ласку. Ведь так легко поманить призрачным намёком, обещанием счастья, дать влюблённому сердцу надежду, но оправдать эту надежду, сердца не разбив — легко ли?             — А где ваш друг Арнуг? — беспокоился дядюшка Роогдрейм. — Жив ли он?             — Жив-здоров. Мы с ним разминулись немного, но он должен нас скоро догнать, — ответила Трирунд. — Всем велено возвращаться в порты, выполнять задания в таких условиях невозможно. Нужно принимать дополнительные меры по защите глаз и кожи. Мы из подручных средств что-то придумали и слепили, но надо как следует делать. Это должно руководство решать.             Полностью на ночной образ жизни могли перейти не все. Если, к примеру, какой-нибудь городской конторский служащий вполне мог перестроиться и в дневное время на улицу не выходить, то что делать армии и флоту, чья боевая готовность должна быть круглосуточной? Именно для них и начали разрабатывать средства защиты — глазные стёкла, приглушающие свет. Стекольные мастерские экспериментировали с разными цветами защитных очков и пришли к выводу, что лучше всего подходят чёрные и коричневые. Увы, очки спасали лишь отчасти, а чтобы глаза навиев могли чувствовать себя под лучами нового светила более-менее комфортно, требовалось ещё и снабжать стёкла прилегающими щитками с боков, потому что свет пробивался вокруг очков со всех сторон (сверху козырьком защищала шляпа). Саму яркость приглушить было не так трудно, сложнее дело обстояло с обжигающим свойством лучей: глаза получали внутренние повреждения. Выходом могли стать кусочки хмари, приложенные к роговице. Но носить их было неудобно, от моргания хмарь сдвигалась с места, слетала, да и глазам щекотно и не слишком приятно, когда к их поверхности что-то прилегает. Придумать же такой состав защитного стекла, который спасал бы глаза от ожогов, в короткие сроки не получалось.             Оставалось надеяться, что со временем жители Нави привыкнут, их тела и глаза перестроятся, а это, учитывая их огромную живучесть и восстановительную силу, было не так уж невероятно. Но сколько на это понадобится времени? Пока трудно было сказать.             А между тем начал проявляться ещё один грозный признак смены эпохи — неизвестный недуг, который сперва сводил с ума, а потом истощал тело до смерти. Недуг косил очень многих, и лечения от него не было. Поражались им и служительницы Маруши: все жрицы, согласившиеся способствовать войне с Явью и своей магией создавшие на её небе покров туч, слегли и вскоре умерли. Охваченная страхом за себя и близких, Игтрауд поспешила в храм, к матушке Аинге, и та объяснила:             — Великий Переход продолжается, дитя моё. Изменились свойства нашего мира, и те собратья, в ком недостаточно света и любви, в нём выжить не смогут, увы. Я сожалею о скончавшихся сёстрах, но это закономерный результат сделанного ими выбора: они поддержали путь войны и насилия, а не путь Света. Они могли спастись, сказав твёрдое «нет» войне и открыв полностью своё сердце Свету Источника, но сомнение, малодушие и маловерие погубило их. — И добавила с улыбкой: — Ты можешь не опасаться: твоя душа сияет ярче нового светила. С такой наполненностью светом пропуск в новый мир тебе обеспечен. Да что там, и десятой доли хватило бы! И за тех, кто дорог тебе, тоже можешь не тревожиться: твоё сердце таково, что оно просто не может выбрать себе близкое окружение, лишённое света и любви. Ты сама — своего рода пропуск. Всякий, кто любит тебя и любим тобой, уже достаточно хорош для нового мира.             Когда этим недугом заболела новая правительница Свигнева, матушка Аинге предупредила Игтрауд о грядущей большой смуте и борьбе за власть, которая разразится после её неизбежной смерти. Старшая жрица храма советовала Игтрауд взять с собой всех, кто ей близок и дорог, и переждать смутное время в каком-нибудь тихом уголке — например, на Силлегских островах.             — Сиятельная матушка, а ты? — беспокоилась Игтрауд.             — За меня не бойся, — ответила та. — И за обитель матушки Адоаге тоже. Всё будет хорошо! А ты береги родных и любимых, постарайся их защитить. Теперь ты — глава семьи, несмотря на то, что ещё жива твоя матушка. Ты для них — духовный маяк, светлый ориентир, ты — основа, опора, несущий столп для их благополучия. Ты — Хранительница, и всякий, кто прильнёт к твоему свету и проникнется твоей любовью, спасётся.             Когда Игтрауд заговорила с матушкой об отъезде на острова, та даже спорить не стала. Госпожа Эльвингильд сильно изменилась после участия в той битве, когда она прочувствовала на себе все удары, сыпавшиеся на Хранителя. Теперь она не только больше не считала себя вправе командовать дочерью и пытаться давить на неё своей волей, но и более того — прислушивалась к ней и соглашалась с ней. Как и матушка Аинге, она была уверена в том, что грядёт неспокойное время, а потому предложение Игтрауд приняла без колебаний. Игтрауд уговорила семейство госпожи Аэльгерд присоединиться к ним.             Они с родительницей съездили в поместье, чтобы забрать с собой отца и младшую сестру. Игтрауд посетила обитель, напоследок побывала на службе в таком знакомом и полюбившемся ей уютном маленьком храме и почти час беседовала с матушкой Адоаге. Та подарила ей сапфировый кулон; камень этот, по её словам, был наделён особой силой и являлся святыней, подарком богини. Это был фрагмент огромного сапфира, обнаруженного в земле при постройке этого храма. Он оказался единственным, никакими залежами драгоценных самоцветов в этих местах и не пахло; возникало ощущение, что он был кем-то нарочно помещён сюда, потому его и сочли подарком свыше. Камень разделили на тридцать частей, и теперь каждая из сестёр в обители носила одну из них. Несколько частичек хранились про запас — из этого-то запаса матушка Адоаге и одарила Игтрауд. Та сердечно поблагодарила её за такой особенный дар и сказала:             — Сердцем и душой я остаюсь с вами. Где бы я ни находилась, я считаю себя неотъемлемой частью этой обители, которая стала близкой и дорогой для меня.             — И мы тебя любим, дорогая Игтрауд, — сказала матушка Адоаге. — Счастья тебе и света на твоём пути, Хранительница.             Склонившись на её грудь, Игтрауд уронила слезинку сквозь зажмуренные веки. Голос матушки Адоаге навсегда поселился в её сердце: невозможно было забыть этого воина в светлых доспехах и с полными любви глазами, который подарил особенную, победительную силу клинку Хранителя.             Игтрауд с родными вернулась в столицу, где их уже ждало семейство госпожи Аэльгерд. Ехать не соглашался только сын Альдильм: его супруга сейчас ожидала второго ребёнка и должна была скоро разрешиться от бремени. Она не верила, что будет смута, и никуда ехать не собиралась. Отец Альдильма, Керстольф, очень переживал за него и не находил себе места, даже сам хотел остаться, но его уговорили. В той семье главенствовала тёща, весьма значимая особа в городском управлении, она-то и велела дочке сидеть дома и не дёргаться. Ну а мужу уж тем более дёргаться не следовало без согласия супруги, да он и сам от неё и своих малышей шагу прочь не ступил бы, потому что очень любил их и был им предан. Так и разрывался он между своей семьёй и батюшкой. Разыгралась драма. Керстольфа еле уговорили ехать, а Альдильму Игтрауд посоветовала в случае опасности хватать семью, бежать в храм к матушке Аинге и искать убежища там. Тот пообещал так и поступить.             Именно это впоследствии ему и пришлось сделать, когда в столице разразилась гражданская война с кровавыми уличными боями. Хоть дома жителей и были защищены от взлома обычными ворами и грабителями, а также могли укрыть их от стихийного бедствия, под мощным и слаженным напором обученного войска эти маленькие крепости были устоять не способны, что наглядно продемонстрировал в своё время успешный штурм дворца правительницы Брендгильд. А вот храмы даже во время войн не трогали, это было строжайше запрещено: всякого, у кого хватало наглости совершить такое святотатственное деяние, постигала неизбежная кара от высших сил. Несколько раз в истории случалось даже так, что не особенно верующие командиры приказывали штурмовать храм, чтобы добраться до укрывшихся там мирных жителей и имущества, но войско исполнять этот приказ отказывалось, потому что все слышали об одном вопиющем случае, когда храм всё-таки осквернили. И сам командир, и воины, исполнившие его повеление, погибли спустя три дня: когда они пересекали высокий каменный мост через реку, на них вдруг напал сонный морок. Мост обрушился под ними, а сонное состояние не позволило им спастись: кого обломками побило, кто в воде захлебнулся. Никого в живых не осталось. Только один израненный воин перед смертью и смог рассказать нашедшим его местным жителям о том, что случилось. Хотя его раны были не настолько тяжелы, и выздороветь он мог, но всё же и он недолго прожил — едва закончив свой рассказ, испустил дух. Гибель этих воинов позднее расследовалась, тела осматривали, и было обнаружено, что почти у всех раны оказались не смертельными, но, тем не менее, они погибли. Когда выяснилось, что они взяли штурмом храм, перебили укрывшихся там жителей и разграбили храмовое имущество, всё стало понятно. Этот случай стал легендой и притчей во языцех, командиры вняли суровому предупреждению свыше и больше никогда не отдавали таких приказов... Ну, за исключением пары раз. Но, к счастью, солдаты их не послушались.             Несколько пассажирских судов отплыли на Силлегские острова одновременно — в сопровождении военных кораблей. На одном из них находились Игтрауд с семьёй и семейство госпожи Аэльгерд, а охраняли их трое друзей, трое капитанов-орденоносцев: Одгунд, Трирунд и Арнуг. Их корабли шли ближе всех к ним, и Игтрауд, выйдя на палубу, могла видеть всех троих. Одгунд и Арнуг были чаще всех замечены в поглядывании в подзорную трубу в сторону Игтрауд, а когда обнаружили одновременный интерес друг друга к одному объекту, оба напряглись.             Трирунд наблюдала за этим треугольником с усмешкой, но в душе болела за сестру, хотя и Арнуга тоже по-дружески любила. Тот был влюблён в Игтрауд после прочтения её поэмы, но молчал о своих чувствах, хотя и оказывал знаки внимания в письмах. Но Игтрауд ему особенной надежды не подавала.             Что же сама Игтрауд? Она смотрела на обоих капитанов ласково, но сейчас её сердцу было не до того: она недавно похоронила своего волка и водворила его душу в светлое место, где цветы шептали ему нежные слова её голосом. Она ещё посылала ему свою любовь и знала, что он слышит и чувствует её там, в новом прекрасном саду.             Силлегские острова в последние годы сильно преобразились, из почти дикого местечка с единственной военной крепостью превратившись во вполне обжитой дом для пятисот тысяч собратьев. Все они обитали на самых крупных островах, мелкие использовались для хозяйственных нужд. Вокруг статуи Волчицы был построен храм, два храма выросли на соседних островах, также теперь здесь имелись несколько общеобразовательных учебных заведений и даже открылось отделение Корабельной школы. Появились свои больницы и работала внутренняя почтовая служба. Почту с большой земли и обратно доставляли кораблями. Питанием острова в значительной степени обеспечивали себя сами, хотя некоторыми товарами их снабжала метрополия. В частности, острова не располагали большими площадями, пригодными для выращивания зерновых культур, поэтому злаки им привозили. Также привозными были промышленные товары и строительные материалы, хотя имелась своя небольшая ткацкая, а также стекольная мастерская. Почти каждое домовладение здесь располагало своим садом и огородом, хотя под крупные хозяйства по производству овощей и фруктов были отведены целые отдельные острова.             Также здесь был построен довольно обширный гостиный двор, в котором могли размещаться приезжие, сдавались частные домики. Силлегские острова отличались очень приятным мягким климатом, и народ стал сюда стремиться на отдых. По сути, это было курортное местечко, а наличие целебных источников прямо диктовало ему таковым стать. Была построена водолечебница, и приём отдыхающих стал существенной статьёй дохода Силлегских островов.             Из-за застройки количество лесов на островах уменьшилось, но они всё ещё оставались достаточно зелёными и красивыми, а обилие садов придавало им новый, не менее привлекательный облик, особенно в пору цветения. Об аромате и говорить нечего! Даже находясь в море на патрульном корабле, можно было уловить чудесное, проникновенно-свежее и чистое дуновение весны.             Это было действительно благословенное место. После усиления света Макши климат здесь удивительным образом не испортился, не стал мучительно жарким, дождей здесь выпадало всегда вдоволь, так что сады и огороды в дополнительном поливе не нуждались. Во всей Нави растения от палящих лучей защищал тонкий слой хмари, и они успешно приспосабливались к новым условиям, но здесь это происходило быстрее. Когда из-за потепления начали таять льды и уровень океана поднялся, чудесным образом поднялись и эти острова. Их не затопило! Очень незаметными толчками по мере поднятия уровня воды росла вверх и суша. Это не было катастрофическим явлением, всё происходило мягко и потихоньку, лишь временами жители чувствовали небольшую дрожь земли. И это признавали настоящим чудом: говорили, что сама богиня благоволит этому месту, потому-то здесь и стоит знаменитая статуя. Богиня острова и бережёт. Не особенно пострадал архипелаг и от того страшного ветра — с десяток деревьев повалило, да и всё на этом.             Игтрауд со своими родными и семейством госпожи Аэльгерд сняли два домика по соседству — как и всегда. Домовладелица разрешала пользоваться садом и огородом, но за это взималась некоторая дополнительная плата. Игтрауд первым делом посетила храм, построенный вокруг знаменитой статуи, и нашла его грандиозным. Он был больше столичного раза в два, а прихрамовая территория, очищенная от дикого леса, теперь превратилась в обширный сад с цветниками, декоративными прудами, беседками и скамеечками. Источник неподалёку от статуи всё так же бил, но теперь тоже был благоустроен: над ним возвели изящную крышу на столбах, рядом разбили несколько пышных цветников и проложили к нему удобную дорожку со ступеньками в двух местах, поскольку родник находился на некотором возвышении.             — Как здесь стало чудесно! — сказала Игтрауд родительнице, когда они прогулялись по здешним преображённым местам.             — О да! — не могла не согласиться госпожа Эльвингильд. — Как давно мы были здесь в последний раз... Тогда острова были совсем дикими, почти не освоенными. Надо признать, они превратились в прелестное местечко.             Старшая жрица храма Волчицы, матушка Ильмирун, знала Игтрауд заочно: Силлегские острова участвовали в битве Хранителя с Голодной Бездной — всеми тремя храмами. Игтрауд прослезилась, услышав это, и они вместе с матушкой Ильмирун преклонили колени перед Волчицей. Старшая жрица сказала, что и в остальных храмах будут очень рады увидеть Игтрауд. Та, конечно же, пообещала туда заглянуть и сдержала своё слово в ближайшие несколько дней.             Поселились они в пяти минутах ходьбы от храма, поэтому Игтрауд стала частой его посетительницей. Вместе с ней стала туда ходить и госпожа Эльвингильд, а за нею и остальные потянулись. Игтрауд была очень рада такому единодушию. Храм виднелся прямо из окна её комнаты — к слову, восточного, и она, поднимаясь в пять утра по привычке, оставшейся после жизни в обители, совершала утренние молитвы, устремляя взгляд на это величественное здание, испускающее ночью мягкий, уютный свет. На ночной образ жизни Силлегские острова не перешли, даже в этом богиня благоволила этому месту: Макша светила здесь хоть и ярко, но глаз не обжигала, так как над островами витала некая дымка, которая задерживала вредное излучение. Многие видели, что дымка исходит от храма Волчицы и становится особенно густой в полдень, когда светило стоит наиболее высоко. Ну а чрезмерную яркость можно было приглушить тёмными очками и шляпой.             Игтрауд по-прежнему соблюдала два голодных дня в неделю и ни на миг не забывала об Источнике. Она чувствовала его тепло в своём сердце, и уже ничто не могло его оттуда изгнать. Совершая молитвы, она обращалась к нему, а в ответ ощущала усиление тепла. Настолько удивительным, блаженным и чарующим было это ощущение, что Игтрауд некоторое время после молитвы ничем не занималась, только прислушивалась к нему и лелеяла его в себе. Порой оно становилось столь сильным, что она застывала, точно в золотое поющее облако погружённая... Спустя какое-то время она поняла: это — Высшая Музыка! И она была ещё прекраснее, чем целебная музыка в храме. Впрочем, в храмовом пении слышалось очень много её отголосков, и сердце Игтрауд каждый раз сладостно замирало, улавливая их.             Когда она поговорила об этом с матушкой Ильмирун, та задумчиво молвила:             — Высшая Музыка действительно есть... И её способны слышать очень немногие. У нас только служительницы-творцы её и слышат, из неё и создают свои творения, которыми мы пользуемся на службах.             К слову, теперь, когда Навь исцелилась, жрицы стали переходить на новый вид службы, целью которой было уже не лечение души мира, а поддержание её в гармоничном и здоровом состоянии. В настоящее время в Нави действовали всего три композитора, которые работали над новыми творениями. Несколько из них жрицы уже освоили и ввели в ежедневные службы.             После этого разговора Игтрауд долго пребывала в задумчивости, а ласковое тепло всё не унималось, не стихало в её груди, как бы шепча: вот она, твоя стезя! Матушка Ильмирун вслух этого не сказала, но взгляд её наполнился сиянием. Не сказала она и того, что для создания музыки нужно уйти из мира и навсегда поселиться в обители — то есть, по сути, стать жрицей. Но к этому служению готовились очень долго, поступали в учёбу в юном возрасте, а Игтрауд из юного возраста уже давно вышла. Но она сама сказала: «Лучше поздно, чем никогда...»             И всё же что-то ещё удерживало Игтрауд в миру, ещё сильны были привязанности! А вскоре она увидела во сне своего волка, и он сообщил ей, что скоро воплотится снова. С любовью глядя на Игтрауд, девочка с удочкой сказала:             — Мне позволено выбрать семью. Я хочу быть с тобой, радость моя! Когда-то я предложила тебе стать моей супругой, а сейчас прошу: стань моей матушкой!             Игтрауд сперва онемела от счастья, но потом её осенило:             — Но для рождения ребёнка нужен мужчина... Кто же?             Девочка с удочкой, ласково улыбаясь, проговорила:             — В твоём окружении есть достойный кандидат, и ты его знаешь. Он — герой Гильгернской битвы и носит орден бриллиантовой звезды. А ещё он по уши влюблён в тебя.             — Арнуг? — пробормотала Игтрауд.             Девочка с удочкой кивнула.             — На меньшее я не согласна. Да и ты достойна только лучшего из лучших.             Игтрауд вспомнились мягкие тёмные глаза, и сердце заныло.             — Но... боюсь, я снова причиню ещё одному прекрасному коркому боль, — вздохнула она. — Я уже ранила её один раз своим отказом...             Девочка с удочкой мягко засмеялась, и в её глазах отразились шаловливые искорки — уже не звёздная бездна, а, скорее, ласковая мерцающая гладь тёплой летней воды.             — Ну, так что тебе мешает? Для кого я, будучи ещё Владычицей Дамрад, ввела реформу брачного законодательства? Для кого у нас в Нави вполне законно издревле существует обычай брать более одного супруга, м-м? В чём загвоздка-то, милая? Оба коркома прекрасны, оба любят тебя — так бери обоих!             Игтрауд застыла в сомнениях и раздумьях, потом прижалась к девочке с удочкой. Та грела дыханием её лоб и нежно ворошила пальцами её волосы, а цветы в саду шептали нежные слова, но уже голосом не хозяйки, а волка.             «Игтрауд... Моя Игтрауд», — вздыхали они.             Когда-то давно и у Дамрад были два капитана, причём тоже — один светленький, другой темноволосый.             — Ох уж эти твои шуточки, — покачала головой Игтрауд.             Девочка с удочкой вскинула бровь.             — Я совершенно не шучу, милая. — И со смешком добавила: — А вот судьба любит это дело!             Но должно было пройти некоторое время. Пробыв Владычицей совсем недолго, сражённая мучительным недугом Свигнева скончалась, и в Длани разразилась смута, в результате которой к власти пришла Седвейг, дальняя родственница Дамрад. Пользуясь неразберихой, Бооренвейг под шумок опять напал на Силлегские острова, надеясь оттяпать у давнего соперника эту землю, которая спустя годы стала просто лакомым кусочком. Для этой битвы он собрал значительные силы — мощные как никогда! Дамрад создавала свою империю, но и Бооренвейг даром времени не терял, развивал и укреплял свой флот, и вот теперь — настал его час!             Быть бы беде, но всё же вышла кое-какая польза от тайной службы безопасности и на внешнеполитическом уровне. Разведка доложила о намерениях Бооренвейга, сообщила и о том, что он собрал для удара серьёзные силы, а потому Силлегские острова не были захвачены врасплох. Флот Длани был готов к схватке, несмотря на крайне тяжёлую внутреннюю ситуацию в стране.             На подмогу патрульным кораблям к островам была выслана могучая эскадра из сорока пяти кораблей. Но вступить в бой противникам даже не пришлось: несмотря на спокойную погоду, море странно и жутко забурлило...             — Пятьсот якорей мне в ухо! — вскричал бооренвейгский адмирал Гриммлигг, бледный как смерть, и уронил подзорную трубу за борт. — Хераупсы! Они мчатся прямо на нас!             Стадо возбуждённых самцов даже не обращало внимания на корабли Длани — пёрло прямо на бооренвейгцев, причём времени на спасение у них уже не оставалось. Видимо, богиня всё-таки берегла Силлегские острова...             Главнокомандующий Тоннбранд, преемник погибшей госпожи Аэльгерд, глядя в трубу, разразился торжествующим хохотом.             — Поделом вам, засранцы! — вскричал он, потрясая кулаком. — Не бывать Силлегским островам вашими никогда! Слышите? Ни-ког-да!!! — И добавил: — Ну, силы природы без нас справятся! Уходим! А то и нам достанется.             Эскадра Длани, ликуя и хохоча, развернулась и пошла прочь, а сзади творилось... эпичнейшее любовное соитие, которое когда-либо видели здешние воды. Гриммлигг, упав на колени и рыдая, выл:             — Ну почему-у-у?!!             А над флагманским кораблём поднимался длинный, как грот-мачта, и толстый, как... в общем, необъятных размеров розовый «перст судьбы».             — Это любовь, что тут ещё скажешь, — пошутил Тоннбранд по поводу давнего пристрастия морских чудовищ к флоту Бооренвейга.             Уйти удалось только четырём кораблям, и это было самое страшное поражение, которое Бооренвейг когда-либо терпел на море, и от которого ему уже не суждено было оправиться. Поражение, нанесённое без единого выстрела ядром из хмари, а главное — с любовью!             Игтрауд ждала своих капитанов, изнывая от тревоги. На озарённой ночным светилом пристани собралась куча народу, стоял рядом и дядюшка Роогдрейм с платочком наготове (на самом деле его карманы были полны платочков — на всякий случай). Игтрауд куталась в белую накидку и всматривалась в паруса показавшихся вдали кораблей. Толпа ликовала: победа!             — Победа! — вскричал дядюшка, и глаза его, конечно, тут же намокли.             Игривый ветер сорвал с плеч Игтрауд накидку, она обернулась. К ней шла Одгунд, а накидка трепетала в её руке. Мягкие тёмные глаза смотрели пристально, мерцая вопросительно и чуть грустно, и Игтрауд, отринув все преграды, бросилась и обняла за шею прекрасную госпожу коркома.             — Родная моя... Хорошая моя, — со слезами бормотала она. — Поздравляю вас с победой!             — Поздравлять тут, право, не с чем, — усмехнулась Одгунд. — Нам даже сражаться не пришлось.             Окутав плечи Игтрауд накидкой, она немного задержала руки на концах лёгкой белой ткани. Они стояли очень близко, глядя друг другу в глаза, и расстояние между их губами медленно сокращалось. Вдруг раздался сухой кашель.             Игтрауд обернулась и увидела Арнуга. Его светлые пронзительные глаза поблёскивали, а в руке он держал сорванный где-то по дороге цветок. Одгунд изрядно напряглась при виде подношения, которое её друг-капитан, несомненно, приготовил для Игтрауд.             Игтрауд же, сжав руку Одгунд в своей и не выпуская, вторую протянула Арнугу. Он медленно приблизился и осторожно, не вполне уверенно принял её пальцы в свою ладонь.             — Одгунд, Арнуг, — сказала Игтрауд ласково, глядя попеременно то на одного капитана, то на другого. — Всё хорошо, оставайтесь друзьями, прошу вас! Вы мне оба очень дороги. Я не могу выбрать кого-то одного, и, хвала богине, нет никаких законных препятствий для того, чтобы сказать следующее. — Набрав воздуха в грудь, Игтрауд закончила: — Мои дорогие Одгунд и Арнуг, прошу вас стать моими супругами.             С этими словами она поочерёдно поцеловала обоих в щёку. Раздался звук сморкания, и все трое обернулись к Роогдрейму, который растроганно вытирал глаза и нос.             — Дядюшка!!! — вырвалось у всех троих.             Роогдрейм вскинул руки в примирительном жесте.             — Всё, ушёл, ушёл, ушёл! — И, направляясь прочь, он выискивал кого-то взглядом: — Трирунд! Я не пойму, где Трирунд?             Он отправился на поиски третьего капитана, а Игтрауд переводила вопросительный взгляд с Одгунд на Арнуга.             — Ну, так что же вы мне ответите?             Оба были крайне взволнованы, но с одним отличием: глаза Арнуга сверкали от радости, а взгляд Одгунд потемнел и стал печально-горьковатым. Её рука выскользнула из руки Игтрауд.             — Прости, — глухо проговорила она. — Арнуг — мой друг, но... Я не в силах. Я не смогу делить тебя ни с кем. Прости... Нет.             И она, развернувшись, быстро зашагала прочь. Игтрауд несколько мгновений стояла, придавленная горестным ошеломлением, а потом расплакалась. Звук её рыданий долетел до уходящей Одгунд, и та дёрнула верхней губой, словно от зверской боли, но не остановилась. Арнуг окликнул её, потом бросился вслед, попытался остановить, но та высвободила руку и продолжила свой путь.             Когда Арнуг вернулся к Игтрауд, та сидела на песке и плакала, закрыв лицо руками. Мгновение он смотрел на неё с нежным состраданием, а потом сгрёб в объятия и понёс в сторону её дома.             — Ну-ну... Не плачь, госпожа Игтрауд, умоляю, — шептал он. — Она остынет и передумает. Всё будет хорошо. — И с поцелуем в висок добавил: — Мой ответ — да.             Игтрауд горько рыдала, обнимая его могучие плечи. В саду Арнуг усадил её на лавочку под двумя рубиновыми деревьями, сел рядом и склонился над её руками в поцелуе.             — Госпожа Игтрауд! — воскликнул он приглушённым от волнения голосом. — Я не могу поверить своему счастью... Столько лет в моём сердце жила и тихо, молчаливо сияла любовь к тебе — и она дождалась этого дня. Её первый проблеск появился, когда ты собирала рассказы участников Гильгернского сражения, и я оказался в числе тех, кого ты опрашивала. А когда я прочёл написанные тобой строки... Моё сердце окончательно стало твоим.             Игтрауд устало склонила голову на его плечо, уткнулась.             — Я выглядела ужасно, когда ты пришёл вручать мне орден, — простонала она.             — Я был потрясён этой встречей, — сказал он тихо и серьёзно. — И не мог перестать думать о тебе, тревожиться о твоём здоровье. Ты отвечала на мои письма, и каждый твой ответ приносил облегчение.             — А потом была моя свадьба с Дамрад, которая разбила тебе сердце, — печально вздохнула Игтрауд.             Арнуг на миг опустил глаза, его губы дрогнули и сжались, но затем он устремил на неё серьёзный и нежный взгляд.             — Твоё счастье было самым главным для меня, — сказал он. — А ты выглядела счастливой в тот день. В твоих глазах были следы слёз, тревога и боль, но и счастье тоже было. Мне оставалось лишь принять это... Хотя слёзы меня беспокоили. Вероятно, они были связаны со скорым отбытием Её Величества на войну.             Тот день вспыхнул в сердце, и цветы в саду зашептали голосом волка: «Игтрауд... Моя Игтрауд!» Она спрятала лицо на плече Арнуга с рыдающим выдохом, и он сжал её руку.             — Прости... Прости, что напомнил.             Игтрауд втянула воздух в грудь и взяла себя в руки. Печально и ласково улыбнувшись, она сказала:             — Тебе не обязательно покидать службу после свадьбы. Море — это любовь на всю жизнь.             Арнуг смотрел пристально-задумчиво, почти не мигая, точно навеки зачарованный её сияющими, чуть грустными глазами.             — Я не знаю, как, но тебе удалось понять и прочувствовать это удивительным образом, — промолвил он. — Вся твоя поэма полна этой любовью. Вот что поразило меня больше всего. Я до сих пор к ней возвращаюсь. Ты не представляешь, сколько раз я её уже перечитал!             У Игтрауд вырвался тихий смешок.             — Угадай, чьего осуждения я больше всего боялась в том случае, если напишу плохо?             — Боюсь, что не представляю, — улыбнулся он.             — Да твоего же! — Игтрауд, блеснув в ответ светлой, очаровательной, белозубой и чуть клыкастой улыбкой, заскользила пальцами по его наплечнику. — Когда я увидела тебя в первый раз, такого сурового, меня мороз пробрал по коже! И я подумала: нельзя написать плохо! Иначе что скажет корком Арнуг?! Да он плюнет мне в лицо... И бросит книгу в огонь!             Тот снова прижался губами к её руке.             — Госпожа Игтрауд... Что ты, разве мог бы я так поступить?! Во-первых, ты просто не могла плохо написать... А во-вторых... у тебя не было никаких причин меня бояться. Не знаю, что в моём облике тебя так напугало, но я никогда не смог бы оскорбить женщину. Тем более, столь прекрасную.             Игтрауд опустила ресницы, потом окутала его мягкой грустью ласкового взора.             — И всё же я не хотела тебя разочаровать. И ещё об Одгунд думала... — Слёзы снова встали в горле, и она стиснула зубы, а потом зажала пальцами рот и зажмурилась. Перед её взглядом снова встали горькие тёмные глаза, резкий разворот Одгунд и её стремительные удаляющиеся шаги.             Арнуг позволил себе заключить её в бережные, всё ещё учтивые, но уже довольно страстные объятия.             — Не понимаю, что на неё нашло, — проговорил он, хмурясь. — Как можно было сказать «нет»? И кому? Тебе... Клянусь, готов вызвать её на поединок лишь за то, что довела тебя до слёз!             — Не надо, что ты! — испуганно воскликнула Игтрауд, заблестев влажными глазами. — Я уже имела несчастье разбить ей сердце и причинить боль, ответив отказом на её предложение. Вероятно, так судьба меня наказала — её таким горьким для меня «нет».             — Когда это она успела сделать тебе предложение? — вскинул бровь Арнуг.             — В плавании, — вздохнула Игтрауд. — Оно тоже требовалось мне для поэмы... И я напросилась с ней.             Арнуг обнял её крепче и защекотал ей дыханием лоб.             — Вот оно что... Не кори себя, дорогая госпожа Игтрауд. Если ты и отказала, то не без веских причин. Уверен, она пожалеет о своём ответе.             — Ты, я вижу, совсем не возражаешь против неё? — чуть улыбнулась Игтрауд с ещё мокрыми ресницами.             — Она — мой давний друг, я глубоко уважаю её и люблю, — ответил тот. — А Гильгернская битва сделала эти узы ещё крепче. Как я могу возражать?             Игтрауд содрогнулась, подумав: их объединили те страшные «кровавые поминки». Жутко, дико... Но, по словам Одгунд, они все тогда пребывали в особом состоянии, которое не поддаётся описанию и пониманию с точки зрения здравого смысла. Арнуг был рядом, видел своими глазами всё от начала до конца: и первое ранение госпожи Аэльгерд, обездвижившее её, и второе, уже смертельное попадание... И её последние вздохи. Это роднило Игтрауд с ним, вот почему она не могла относиться к нему равнодушно: она разодрала себе сердце в кровь об эту битву, растерзала себя, дошла почти до смертельной грани, отдавая всю себя поэме. Всё, что касалось госпожи Аэльгерд тем или иным образом, трогало её — не могло не трогать! Она была готова расцеловать всех, кто был тогда рядом с ней в её последние мгновения, обнять всех — душой и сердцем. Арнуг был капитаном «Победы», на него попала кровь госпожи адмирала, он был частью всей этой огромной боли Игтрауд, частью её любви к госпоже Аэльгерд, частью всего, что она по крупицам, по капелькам, по щепкам вобрала в себя так, что сама чуть не рассталась с жизнью. Арнуг стал частью её самой, она впитала его вместе с этой болью.             Всё это она прошептала ему, не вытирая потоков слёз и почти касаясь его губ своими. Сначала его лицо окаменело, став суровым и почти страшным, а когда её слова иссякли и захлебнулись в рыдании, он поцеловал её. Ощутив его губы, она сперва вздрогнула, застонала, но через миг обняла и вжалась в него телом, душой и сердцем. Арнуг, ощутив её исступлённый отклик, стиснул её ещё крепче, но с бережностью к её изящной хрупкости, а его поцелуй стал обжигающе-нежным. Её слёзы попадали на его губы, он ощущал их соль и пил её жадно, проникновенно, трепетно.             Затем он, опустившись на колено, нагнулся над её рукой в почтении и преклонении. Увидев её при вручении ордена, он сразу понял, обо что она так растерзала крылья своей души, чему отдала всю себя; написанные ею строки уже были в его сердце, и когда она предстала перед ним, совсем невесомая, едва различимая под одеялом, с огромными сияющими глазами, он понял, что она сделала и чего ей это стоило. Ему оставалось только полюбить её окончательно и бесповоротно — навеки...             Одгунд, вернувшись на свой корабль, закрылась у себя в каюте, достала припрятанную едва початую бутылку «крови победы», наполнила чарку и опрокинула в себя без закуски. Потом она вынула из-под подушки поэму Игтрауд, зажгла светильник и раскрыла книгу на середине. Она могла начать перечитывать с любого места и знала весь текст наизусть. В этой поэме жила душа её матушки, а также удивительная душа самой Игтрауд — светлая, крылатая, ослепительная.             Вспомнив звук рыдания любимой женщины за спиной, Одгунд зарычала. Душа переворачивалась от него и рвалась на части, клыки обнажались. Влив в себя вторую чарку, она перевернула страницу и продолжила читать, но потом поймала себя на том, что просто повторяет строчки наизусть, не видя их.             Крепость у «крови победы» была не такая убийственная, как у чистой хлебной воды — всего сорок пять градусов, но на почти пустой желудок и без закуски Одгунд весьма сильно охмелела. Когда она с книгой в одной руке и с недопитой бутылкой в другой плелась по берегу, её ноги в начищенных по случаю победы сапогах выписывали заметные кренделя.             Ночное светило уже почти зашло, близился рассвет. Одгунд остановилась в саду под окном спальни Игтрауд. Она не стала звать её, просто начала декламировать отрывок из поэмы, и её язык на удивление почти не заплетался, только время от времени вырывалась икота.             — Одгунд! — услышала она зов нежного голоса.             Она вскинула лицо. Вид у неё сейчас был, вероятно, весьма отчаянный и не самый подтянутый: она оставила кафтан в каюте, шляпу тоже забыла, жилетка — на одной пуговице. Да ещё и книга с бутылкой в руках.             — Одгунд, — повторил нежный и самый любимый на свете голос уже совсем близко, почти у самых губ.             Вместо ответа у неё вырвалась икота, и она невольно обдала любимую перегаром. Та укоризненно сморщилась, а Одгунд, зажмурившись и встряхнув головой, глухим спотыкающимся голосом пробормотала:             — Ничего не говори... Самой противно. — Несколько мгновений она шумно дышала через нос, потом добавила: — Да, я пьяна, как... как сто пьяных матросов. И если ты... швырнёшь в меня вон тем стулом... — она кивнула в сторону садовой мебели, — то будешь сто тысяч раз права.             — Одгунд, ради всего святого, зачем мне швыряться в тебя стульями? — с нежностью и беспокойством заглядывая ей в глаза, тихонько засмеялась Игтрауд.             Та снова засопела, покачнулась, но удержалась, расставив для устойчивости ноги.             — Потому что я посмела заявиться к тебе в таком отвр... отвратительном виде! — процедила она с омерзением к самой себе.             — Ну... Я вижу, что ты выпила немножко, — мягко проговорила Игтрауд. — Но я приму и выслушаю тебя любую.             Одгунд посмотрела на бутылку, в которой плескалось совсем немного — чуть меньше четверти.             — Да... «Немножко», — хмыкнула она. — Ты очень добра ко мне.             — Я слушаю тебя, — ласково сказала Игтрауд, заглядывая ей в глаза. — Что ты хотела сказать?             Одгунд шевельнула второй рукой — с книгой.                          Сто тысяч раз обнять вот эти волны,             Сто тысяч раз поцеловать седые паруса,             И сердца стук, любви и ветра полный —             Удар его последний слышат небеса.                          Она не прочла эти строки — проскрежетала сквозь зубы, сквозь хмельные слёзы, не сводя с лица поэтессы пристальных немигающих глаз, а потом втянула в себя воздух, чтобы не разрыдаться. Пальцы Игтрауд нежно смахивали влагу с её щеки.             — Прости, сейчас я... сейчас я начну выглядеть ещё отвр... отвратительнее, — выдохнула Одгунд и с хлюпаньем носа опять втянула воздух. — Сто тысяч раз люблю тебя... Сто тысяч раз повторяю эти строки... Сто тысяч раз... не могу без тебя...             Самые чудесные на свете руки обняли её: одна обвивала за шею, вторая ласково вытирала слёзы. А самые нежные и удивительные на свете губы шептали:             — Одгунд, родная моя... Мой самый отважный и прекрасный корком... Ты тоже есть в этих строчках. Ты — часть меня. Я впитала тебя вместе с этой битвой... вместе с этой болью... вместе с этим последним ударом сердца твоей матушки... вместе с этой «кровью победы». Ты — в моём сердце. И всегда будешь!             Одгунд взревела хриплым, грубым, пьяным рёвом и сползла на колени перед ней, скользя по ней обнимающими руками. Она зарылась мокрым от слёз лицом чуть пониже её пупка.             — Сто тысяч раз твоя, — рычала она, икая и хрипя. — Сто тысяч раз «да»...             Нежные, пахнущие душистым мылом и храмовыми благовониями руки гладили её короткий ёжик, нежно мяли заострённые волчьи уши, а она ловила их уже совсем обезумевшими пьяными губами.             — Одгунд... Моя хорошая... Моя родная, — ворковал самый ласковый на свете голос. — Пойдём... Пойдём, тебе надо прилечь...             — Ты слышала, что я сказала «да»? — взревела Одгунд, вскидывая лицо и вцепляясь пальцами в её локти почти до боли.             — Слышала, моя дорогая... Я счастлива, — душистым лёгким лепестком слетел ответ и растаял на губах Одгунд.             Игтрауд попыталась поднять её на ноги, но не тут-то было. Госпожу капитана развезло окончательно, она сидела на земле, икала и стонала. Пришлось позвать Арнуга, который, конечно, проснулся и слышал весь разговор. Понимая, что может понадобиться его помощь, он ещё на строчках про «сто тысяч раз» был уже одет. Нет, он спал в гостевой комнате, и ничего с госпожой Игтрауд у него ещё не было: воспитанный в самых чопорных правилах, он не смел без приглашения напрашиваться в постель женщины, даже если она — уже его избранница... Даже если он сгорает от любви и желания. Она позволила ему остаться на ночь в её доме, и уже только от этого он был невообразимо счастлив.             Выйдя во двор, Арнуг без труда поднял Одгунд на ноги и закинул её руку себе на плечи.             — Ну что, сестрица, одумалась? Пришла? — добродушно усмехнулся он. И, оценив количество выпитого по остаткам в бутылке, присвистнул: — Смотри, не вздумай наутро отнекиваться, что мол, спьяну сболтнула... Если ты ещё раз госпожу Игтрауд до слёз доведёшь, я точно тебя на поединок вызову!             — А с тобой... С тобой я ещё разберусь! — со смутной, спотыкающейся и не совсем внятной угрозой процедила Одгунд и икнула.             — Непременно, — усмехнулся Арнуг.

*

            Игтрауд задремала на садовом диванчике, а на столике стояли две пустые чашки и открытая коробка пирожных, четыре из которых отсутствовали. У её изголовья на стуле сидел её волк, пристально и ласково любуясь ею.             Её молодой, восемнадцатилетний волк, светловолосый, с нежной мерцающей бездной взгляда — её дочь Эллейв, вернувшаяся из своего первого учебного плавания.             Они все так и остались на Силлегских островах, построив два собственных дома и разбив два сада, так и жили по соседству, почти как одна семья. Новая Владычица Седвейг, достаточно мудрая и отнюдь не воинственная, назначила госпожу Эльвингильд своей наместницей на Силлегских островах, а Игтрауд стала её заместительницей. Дядюшка Роогдрейм, будучи уже в достаточно солидных годах, не оставлял, тем не менее, активной деятельности — преподавал в отделении Корабельной школы. Орбрин с Керстольфом занялись садоводством и развитием зелёных насаждений на островах. Дугвен стала советницей госпожи Эльвингильд по вопросам образования. Младшая сестра Игтрауд, Иноэльд, внезапно увлеклась морем, хотя прежде занималась математикой. Да и как им не увлечёшься, когда оно — вокруг?! Да ещё в таком прекрасном месте, как Силлегские острова... Окончив Корабельную школу, она теперь служила капитаном охранного судна, сопровождавшего грузовые корабли, которые ходили между Силлегскими островами и большой землёй. Ну а батюшка Гвентольф... Он был просто старый добрый батюшка, милый и родной, с сытым брюшком и румяными щеками, седой, но ещё бодрый.             Игтрауд издала последний том мемуаров госпожи Аэльгерд, оставшийся незаконченным из-за смерти автора. Его дополнили воспоминания Одгунд и Арнуга, а также ещё нескольких участников Гильгернского сражения. Теперь все четыре книги стояли у неё на полке — рядом с поэмой «Сто тысяч раз». Внутри этого томика можно было прочесть надпись, сделанную рукой Дамрад. От поцелуя уже ничего не осталось — ни самого запаха, ни его призрака, но страницы книги были заложены обрывком приглашения на свадьбу, из расплывшейся надписи на котором читаемыми остались только два слова: «Жду тебя». Волк ждал хозяйку там, в Бездне, а потом уже в новом саду, пока та была беременна. А когда однажды вечером Игтрауд с намокшими глазами переворачивала страницы поэмы и наткнулась на эту закладку, от её всхлипов проснулась маленькая Эллейв. Выбравшись из своей постельки, она залезла к матушке на колени и принялась утешать её. «Я с тобой, матушка, не плачь», — повторяла она, покрывая поцелуями мокрые щёки родительницы.             Два дорогих сердцу Игтрауд капитана не оставили службу после свадьбы: она как никто другой понимала, что такое любовь к морю. Она целую поэму пропитала этой любовью и оставила между её строк кровь крыльев своей души. Между собой капитаны ладили и по-прежнему оставались друзьями, но на побывку домой старались возвращаться в разное время: так они «поделили» любимую женщину между собой. Так уж получилось, что она была у них одна на двоих, и оба любили её каждый по-своему, но горячо, искренне и глубоко.             Её волосы стали такими же белыми, как у родителей, хотя лицо ещё оставалось свежим и гладким. Она начала стремительно седеть сразу после битвы с Голодной Бездной, но не считала это большой бедой: ведь у матушки Аинге волосы были такими же, и она оставалась прекрасной.             Всё чаще Игтрауд слышала во сне Высшую Музыку. Сначала она просто наслаждалась ею сама, а потом стала записывать и исполнять на арфе дома, для родных. Она понимала, что жрицей-композитором ей уже не стать, слишком много времени упущено, ведь настоящие служительницы-творцы посвящали этому всю жизнь с юных лет. Хоть она и старалась поддерживать глаза своей души зоркими, часто посещала храм и была, по словам матушки Аинге, духовным маяком для всех своих близких и любимых, она не могла не понимать, что слишком многое её держит в этом мире. Она не смогла бы оставить тех, кто ей дорог, и навсегда уйти в обитель... Да и не было сейчас в этом для неё ни смысла, ни действительной надобности.             Главным долгом она считала быть духовным маяком для своего самого родного на свете волка — его обителью света, его храмом любви. С первых дней, когда его телесные глаза снова открылись на земле, он попал в её самые родные и любящие на свете объятия — объятия матушки.             Игтрауд дремала в саду, напившись отвара тэи с любимыми пирожными, а волк у её изголовья нежно любовался ею... Как будто что-то помнил из прошлого. Нет, он не помнил ни своего прежнего имени, ни даже того, что был когда-то её волком... Единственным, что он помнил, была любовь. Он уже родился с нею в сердце, и именно она сейчас тихо сияла в его глазах, устремлённых на спящую матушку.             Любовь, которой суждено было длиться вечно.                                                    Время написания: 19.09.2021 — 28.12.2021