Последняя песня в Париже

«Я оставлю тебе слова Под твоей дверью. Под луной, которая поёт Рядом с местом, где проходят твои ноги, Скрытые в отверстиях зимы И когда ты один на мгновение Поцелуй меня, когда захочешь...»

      Если бы у Феликса спросили, где больше всего чувствуется тяга к жизни, неимоверная вера в лучшее и неиссякаемая надежда, то он бы не задумываясь ответил — второй этаж госпиталя N.       На втором этаже госпиталя N лежат дети с онкологическими заболеваниями. Двери на этот этаж всегда плотно закрыты. Ни одно живое существо не проскочит: ни вовнутрь, ни наружу. И никто не знает, что в себе хранят палаты второго этажа. Никто, а Феликс знает.       Когда-то, несколько лет назад, друг Ликса был одним из тех обитателей второго этажа, кто сидел на окнах госпиталя и всматривался в лица людей, которые входили во двор больницы: это и врачи, и родственники больных, и сами больные. Кто пришёл впервые, а кто пришёл уже сотый раз. Пришёл без надежды и только потому, что так нужно. Ни для себя, а для родных, которые так эгоистично пытаются удержать родного им человека на этой почве. Бояться. Бояться лишь того, что жизнь изменится после того, как больной покинет их.       И Феликс был одним из тех, кто приходил сюда. Когда твой силуэт только появлялся во дворе, все дети рассаживались по окнам. Наблюдали за здоровыми. Разных возрастов, разных национальностей, с разной стадией заболевания. Кто-то совсем худой, кто-то с капельницей на подставке и у всех единый аксессуар на голове — шапочка. Ни у одного жителя второго этажа нет волос. Это издержки лечения. Но никто не печалится от этого, все верят, до конца и без остатка, что потеря волос — это приношение, обязательное для всех, во имя выздоровления. И друг Феликса верил в это, как и все жители второго этажа.       Феликс приходил настолько часто, что каждая медсестра уже знала в лицо этого маленького, светлого, светящегося веснушками мальчика. Ему было двенадцать лет.       Его друг — Ян Чонин, младше него самого на два года, но повзрослевший совсем рано. Так распорядилась жизнь.       Удивительный парадокс. Люди произносят эти фразы «Жизнь обделила!» или «Жизнь забрала!», зачем? Удивительно, не находите? Феликс всегда грустил от этих слов. Ведь жизнь, по своей сути, должна давать саму жизнь, а в итоге она забирает. Значит, она ничем не отличается от смерти? Ведь смерть ты встречаешь тоже на жизненном пути. Странно всё это, каждое слово. А Ян Чонин, в свои десять лет, точно знал, что жизнь у него только забирает. Хотя, из огромных подарков есть один: верный и преданный Ли Феликс. Он не оставит его, как это сделали родители, ещё в раннем детстве, на пороге одного из парижских приютов.       Двое друзей всегда много разговаривали в свои встречи. Феликсу разрешали проходить во внутрь, все знали, что у этого мальчика, с лисьими глазами, совершенно никого нет.       Для начала Феликс тщательно мыл руки, затем на него надевали стерильный халат, шапочку, маску и перчатки: любая инфекция, принесённая извне, могла быть смертельной для таких организмов, каким владел Чонин. И Ликс со всей тщательностью подходил к вопросу безопасности здоровья обитателей второго этажа. Ему было двенадцать.       Затем его провожали в бокс, где лежал Чонин. Лицо, уже давно неходячего мальчика, всегда озаряла детская, невинная улыбка, при виде своего друга. Феликс усаживался рядом и, беря совсем худую, с присосками и с кучей трубок от капельниц, руку, смеясь рассказывал разные истории. И лишь он знал, какие были правдой, а какие он придумывал на ходу, только чтобы его дорогой Чонин снова улыбнулся. Говорил про космос, растения, лягушек. Про новые раскраски, что завезли в киоск возле его дома. Про деревянный кораблик, что он недавно собрал и, обязательно, они сделают это вместе, ведь ещё Феликс купил модель самолёта, специально для них двоих. И Чонин верил ему, потому что больше не во что. Его сильнейшим и действенным облучением был Феликс: солнечный, белый, светящийся, живой. Феликс, которого будто поцеловало само солнце, чтобы он мог делиться этим светом с другими. Это всё был Феликс.

***

      — Говорят, что внутри земли большой шар, раскалённый до 15 миллионов градусов!       — Врут?       — Думаю, нет. Наверное, поэтому идёт дождь, чтобы остудить землю, иначе превратится в пепел. А ещё, я мечтаю посидеть на облаках. Думаешь, смогу?       — Сможешь, — грустно отвечал Феликс.

***

      На дворе 8 февраля 2001 года. Сквозь окна, на больничную койку, падают зимние лучи солнца, не такого тёплого света, как у Феликса. В палате пусто, пахнет мандаринами и лекарствами, а обитателя этой комнаты утром отвезли в морг. На этом всё и закончилось.       Феликс пришёл, как и обещал, через два дня. Как обычно, его встречали дети на окнах, но все они стояли без шапочек и с ладонью у стекла. Феликс всё понял. Его Чонин, его лучший друг, ушёл. А модель самолёта так и останется несобранной все последующие годы: так и не решится. Это обещание, которое он не смог выполнить.       И даже сейчас, Феликс ответил бы точно так же. Вся сила и тяга к жизни на втором этаже госпиталя N. Ведь там верят в чудо и верят, что жизнь будет к ним благосклонна. Там дают обещания на следующую весну и засыпают в страхе, что завтрашнего света уже не увидят. Но всё равно живут. Из последних сил, вопреки прогнозам врачей, вопреки снимкам и анализам. Недолго, но живут и верят в саму жизнь.       Стоя на крыше своего дома, Феликс, щуря глаза, всматривается в дождливый пейзаж Парижа. Холодно. Ранняя весна, но в воздухе совсем по-осеннему. Ему двадцать два года. От того мальчика, что дарил свет и тепло, практически ничего не осталось: его солнечная система была на грани гибели. Ведь каждому светилу когда-нибудь суждено увеличиться до невообразимых размеров, а потом, сжавшись до «чёрного карлика», остаться существовать лишь маленьким шариком воспоминаний о себе. Феликс был близок к этому.       В руках очередной бланк с анализами, а на глазах застывшие слёзы. Нет силы выдавить их из глазниц, чтобы хоть немного стало легче. Легче? Нет, теперь только сложнее и тяжелее.       Он поправил шапку на своей голове, под ней ещё чувствовались остатки волос, не убитые до конца химиотерапией. В прошлом, он ещё верил в то, что это приношение могло даровать жизнь, но спустя два года, вся эта вера в чудесные штуки куда-то улетучилась. Верить можно было только в лист с чёрными буквами и цифрами. А они не дарили чудо, только бьющую в темя реальность. Но ему хочется верить и он будет стараться.       Натянув на голову капюшон и засунув лист обратно в карман куртки, Феликс ещё некоторое время глядел вперёд. Там были огни, дома, свет фар, толпы людей: там кипела жизнь. А в нём кипела злость и обида на эту самую жизнь. Он слишком молод для такого конца, но его друг был куда младше.       «Ты нужен мне, Джини…»       В очередной раз, произнеся эти слова куда-то в пустоту крыш парижских соборов, домов, церквей, Феликс вытер уголки глаз от скопившейся влаги, и пошёл к лестнице вниз. Главное, дожить до зимы, ведь Хёнджин обещал вернуться на Рождество. И Феликс ждал. Только чего? То обещание было в прошлом, те слова были сказаны совершенно другими людьми, другими ими. Феликс сам его оттолкнул. А теперь у него нет возможности и времени. Ждать подарков от жизни он не приучен. Ещё в 2001 году, стоя на пороге госпиталя N и держа в руках, корявым почерком выцарапанную, записку от Чонина, где была только пара строк, Феликс понял, что подарки от жизни ещё нужно заслужить. И похоже, ни он, ни Чонин их не удостоились.

«Спасибо, что был моим другом! Благодаря тебе, я чувствовал, что живу! Я люблю тебя, Феликс! Твой Ян Чонин»

      Но Феликс верит, что жизнь будет к нему благосклонна и он снова увидит его. А пока ему двадцать два года, на дворе 2011 год и эта весна не последняя.

Сентябрь 2008 года

      — Просыпайся, солнышко! — раздался звонкий голос мамы с первого этажа, — Солнышко!       Феликс потянулся в кровати. Солнечные лучи играли на его ресницах: тепло и уютно. Щурясь от света, он неохотно приоткрыл веки. В комнате все заполнено осенью: оранжевые подсолнухи в вазе на окне, жёлто-зелёный пейзаж на холсте, что был начат вчера, коричневые обложки книг и ноты, под утро написанные огрызком карандаша, пластинки с «Времена года» Чайковского, подходящие осеннему настроению. И лёгкая, в лучах солнца с отливом золота, занавеска на окне, с которой играл ветер, через открытую форточку.       Сегодня Феликс проснулся студентом первого курса.       С кухни, вновь, раздался голос мамы, с раннего утра копошившейся над завтраком. Наконец переборов сонливость, Феликс опустил ноги на прохладные половицы и побрёл в ванную.       Пока чистил зубы, он долго разглядывал свои взъерошенные белые волосы. Они необычно блестели, напившись солнечного света в его комнате. Одной рукой потрепав их, вдруг снова вспомнил своего давно ушедшего друга. Чонин очень любил трогать его волосы, всегда сравнивал их с сахарной ватой. Немного грустно, что он не дожил до того момента, когда Феликс стал студентом. Но он уверен, что друг, сидя на одном из облачков, наблюдает за ним и радуется.       Юноша спустился на кухню.       — Доброе утро, дорогой! — поцеловав в лоб, поприветствовала мама, — Какой же ты у меня соня, я думала придётся идти наверх и будить тебя, как делала это в детстве.       — Тянула меня за ноги, а я держался за изголовье?       — Верно.       — Боюсь, сейчас я стал куда сильнее и больше, мам, и ты бы так легко со мной не справилась, — улыбнувшись внезапно возникшему воспоминанию, Феликс уселся за стол.       — Почему поздно лёг? Тебя что-то беспокоит?       — Нет, что ты! Просто вчера поздновато пришло вдохновение, а мелодию утерять я не хотел, вот и писал до утра, — объяснился сын, с аппетитом уплетая один блинчик за другим.       — Солнышко, ну почему ты не пошёл куда-то, что связано с искусством? Почему языки?       — Мам, не переживай, искусство никуда от меня не денется, а получить профессию, которая более серьезная, думаю, это важно. И папа так хотел, чтобы я выучил все языки мира, — смеялся он, — чтобы объездить с вами все страны.       — Жаль, что папа не сможет поехать, — вздохнула мама, смотря в окно.       — Прости.       — Да что ты, солнышко! Не вздумай извиняться! Давай шустрее, на автобус опоздаешь, — начала поторапливать своё, ещё до конца не проснувшееся, чадо.

***

      На улице жаром палило солнце. Феликсу нравилось: одно солнце питалось энергией другого.       Дом Феликса находился далеко от центра города, в той местности, где раньше были простые деревушки. Но они с мамой и не планировали никогда перебираться в шум большого города. Всегда хотелось быть ближе к природе: ближе к тихому, спокойному и натуральному.       Феликс шёл вдоль полевой дороги, рукой касаясь высокой травы, похожей на рожь. Вдыхал утренний жаркий воздух и казалось, что сейчас самое драгоценное время.       В книге жизни Феликса было всего двадцать страниц, но написав, казалось бы, не так много, он знал, что ценить нужно любое, самое незначительное мгновение жизни. Ибо никто не знает, вдохнёшь ли ты завтра утренний воздух, услышишь ли ты пение птиц и сможешь ли ты выпить стакан тёплого какао на завтрак. Феликс потерял слишком многих, чтобы думать иначе.       Добравшись до остановки, стал ждать автобус. Здесь выбор был небольшой: только один автобус ходил в этой местности. Феликс достал наушники и включил песни Челентано. Стоя под утренним палящим солнцем, ничто не подходило лучше, чем итальянские мотивы.

«Вдвоём - без одежды, Вдвоём - поглощаем один бутерброд. Ты и я... Вдвоём - постель в крошках, Вдвоём и еще немного ближе. Только я и только ты...»

      Забравшись в транспорт, Феликс, по привычке, поинтересовался о настроении водителя. Улыбчивый, уже в годах, француз сообщил, что всё просто замечательно, ведь сегодня такая прекрасная погода и они проснулись, что уже является самой большой благодатью. Потеряв жену в прошлом году, которая оставила его в одной из палат госпиталя N, таким образом, пытался заглушить боль. Порой выходило очень даже хорошо.       Феликс, вновь воткнув в ухо наушник, сел возле окна. Автобус, проехав две остановки, остановился, подобрав ещё одного пассажира. Феликс даже удивился, ведь ни каждое утро можно было встретить тут людей, которые хотели бы поехать в город на автобусе: в деревушке все взрослые имели машины, а дети посещали местную школу.       Пассажиром оказался молодой человек: в чёрных классических брюках, белая рубашка, рукава которой были закатаны до локтя, на плече коричневая сумка на длинном ремешке, а в руках пиджак, явно снятый из-за жары. Белые волосы, средней длины, собраны на затылке в хвостик.       Пройдя во внутрь автобуса, необычно для Феликса и водителя, он поклонился. Феликса тут же осенила мысль, что он точно приезжий, но поздоровался он на французском, совершенно без акцента. Необычный попутчик упал на сиденье напротив, достав из сумки бутылку воды, тут же прильнув губами, делая большие жадные глотки.       Феликс завороженно наблюдал за молодым человеком. И не интерес двигал им, а необычайная красота попутчика заставила его не отрываясь пялится в бок. Разглядывал каждый миллиметр лица незнакомца, пока тот не обратил свой взгляд к нему. Феликс резко отвернулся, ударяясь лбом об стекло. Неудобно. Он внимательно начал разглядывать поля за окном, будто видел всё это впервые.       Незнакомец улыбнулся юному созданию и, убрав бутылку обратно в сумку, обратился, наклонившись вперёд.       — Салю!* — нежно и до мурашек, пролетело это приветствие по телу Феликса.       — Бонжур…**— робко смотря в ответ, поздоровался Феликс.       Незнакомец легко улыбнулся, превратив свои глаза в блестящие щёлки и, больше не сказав ни слова, отвернулся к окну и закрыл глаза. А Феликс в недоумении смотрел на его профиль. Что это было?       Автобус, наконец-то, въехал в город. Казалось, прошла целая вечность, пока Феликс добрался до своего института.       Поднявшись с места и встав у двери, Феликс почувствовал, как другая рука обхватила поручень возле его ладони. Феликс застыл, лишь чувствуя дыхание позади себя: тихое и ровное. Не по себе. Когда автобус остановился, Феликс выскочил первый и быстро побежал вперёд, пытаясь скрыться от незнакомца, с которым ехал. И ему это удалось. Обернувшись, он не обнаружил позади никого.

***

      Пройдя в аудиторию, юноша устало упал за парту.       — Привет, Ликс! — раздался голос рядом. Феликс подорвался от испуга на месте.       — О, Минхо, привет, привет!       — Ты какой-то помятый с утра, всё хорошо? — располагаясь рядом, поинтересовался одногруппник, с которым Ликс познакомился еще летом, при подаче документов.       — О нет, всё в порядке. Просто жара невыносимая, а я так долго добирался на автобусе, думал умру. Кстати, ты уже знаешь, кто же будет преподавать корейский? Всё же здорово! Наконец-то, нам с тобой предстала возможность выучить родной язык! — радостно болтая, Феликс готовился к занятию, выкладывая учебный инвентарь на стол.       — Я точно не знаю, но говорят, что он молод. И приехал сюда совсем недавно, прямо из Кореи.       — Ого! — удивился Ликс, — Это потрясающе! Тогда мы уж точно изучим язык, так сказать, из уст первоисточника.       Дверь в аудиторию распахнулась и на пороге появился преподаватель. Феликс выронил карандаш из рук, которых звонко стукнувшись о парту, укатился на пол.       Преподаватель прошёл во внутрь, бросив пиджак и сумку на стул, обошёл стол и уселся на его край. В аудитории повисла тишина.       — Всем доброе утро! Меня зовут профессор Хван. Полное имя Хван Хёнджин. И этот год вы все проведёте со мной, изучая прекрасный восточный язык. Рад встрече!       А Феликс забыл, что раньше имел возможность дышать.