Луноликая: В Эпоху Войны

Изуна о многом размышляла. Стоит упомянуть, мысли в последнее время разрывают ее голову, вызывают мигрень, тупой болью отдающей по вискам. Беспокойств достаточно для одной наследницы Шинигами и то, что происходит сейчас — мелочи. Тем более благодаря котенку ситуация разрешилась без потерь со стороны Сенджу. Умный мусор. Она признает: следовало предупредить заранее через сонного мусора, чьи письма пропускает защитная система барьера. Бесспорно, Агат мог поработать посыльным, но на его несанкционированное вторжение ответили бы агрессивно. Слишком много хлопот. — Зачем ты явилась? — хмуро прервал раздумья сухой голос Тобирамы. Теплый ворс ковра ответил ему тихим шуршанием. Изуна поправила ленту на глазах, туже затянув узел. На ароматы заваренного чая она не обратила внимания. Две чаши, полные горячего напитка, фарфоровый чайник, блеском отражающий холодные зимние лучи, проникающие из прикрытого полупрозрачным тюлем окна, блюдца с угощениями — про все пара сидящих друг напротив друга за низким лакированным столиком шиноби даже не вспоминали. — Потребовать плату. Ты же не любишь ходить в долгу у Учиха? Тобирама долго, молчаливо смотрел на Изуну, сверлил ее взглядом так, что она рефлекторно сжала рукоять куная в подсумке на бедре. Нагамаки услужливо забрали слуги Сенджу. — Мм, Кенджи присылал мне письмо про твой визит, но это было слишком давно. Где все время пропадала? Хиганбана привычно обожгла лоб чужими эмоциями. Изуна наклонила подбородок, прядь, свободная от тисков кандзаси спала на плечо, приковав острый взгляд Сенджу. Это так странно. Если разобраться, она может точно сказать почему ощущает дежавю, в какой-то мере любопытство побуждает копнуть глубже. Узнать почему это появилось. И причем здесь она. — Гуляла то там, то сям, слонялась без дела, хн. — Вот как, — Тобирама постучал пальцем по своему бедру, затем спрятал ладони в широких рукавах домашнего кимоно. Столь глубокомысленный ответ настолько короток, что Изуна наклонила к плечу голову, однако продолжения не последовало, за исключением гремящего молчания. Тишина для ее слуха чересчур неестественная, замкнутая, будто эта комната ограждена барьером, блокирующим любые, даже повседневные шумы. После продолжительной паузы она неспеша поднесла к губам чашу с прохладным чаем под пристальным вниманием Сенджу. Горячие, пламенные эмоции пытались пробиться к ней, осознанно или нет, причиняя дискомфорт, потыкая участившейся головной боли, происходящей из-за хиганбаны. Это безумие может длиться вечно. Изуна хотела бы узнать поближе чувства Тобирамы, для неё непривычные, чужие и дикие, пробуждающие в сердце нечто давно позабытое, утерянное в прошлой жизни, чему в этой она противиться. — Хватит — выставила вперед ладонь — Прекрати доказывать мне свою сталкерскую любовь. Охотно верю в ваши чувства и отношения, но меня не вплетай. Любовь не может возникнуть за короткий срок. — А кто сказал, что я люблю? — шире обычного улыбнулся Кио, всё больше смахивая на хитрого кота — Я говорил о влюбленности, но никак ни о любви. Влюбиться можно всего за три минуты, кому-то на это понадобиться дни или годы. У всех по разному, поэтому глупо утверждать, что мы мало знакомы для возникновения влюбленности. Изуна скривилась от возникшего в уме воспоминания, уголок ее губ дрогнул в намеке на гримасу пренебрежения, неверия. Однако если раньше она бы отмахнулась, посчитав чушью, то сейчас решила проверить догадку. Заодно посодействовать согласию одного белобрысого котенка. Раскрыла рот, привлекая внимание молчаливого Тобирамы. но вместо слов из него полился кашель, будто выкинутый из самой преисподней, который она с силой подавила, проглотив жжение в горле. — Главой клана Сенджу является Хаширама, верно? — голос пришлось понизить, но все равно он скрежетал, как острие клинка на металле, она пальцем стерла мазок крови с уголка губы, невозмутимо продолжив — Просьба, ты ведь помнишь. Пусть в будущем глава клана выполнит одну мою просьбу на тех же условиях, на которые согласился ленивый мусор. Тобирама нахмурился, розовые глаза под белестными ресницами сверкнули то ли от спонтанного солнечного луча, теплившегося на бледном лице, то ли от шальной мысли, заселившейся в гениальном уме. Он неторопливо поднес к губам порядком остывший чай, посмотрел на блики, играющие на поверхности, этот взгляд, его отражение, извивающееся, поломанное, точно через разбитое зеркало, будто издеваясь показывало нечто не нравящиеся ему, отчего Сенджу слишком резко поставил чашу на место, множество капель хлестко взметнулись в воздух, разлившись по столу и осев на рукаве неказистыми пятнами. Долгое молчание ничуть не помогло чувствам, напоминавшим шторм в банке из стекла, где вот-вот оно потрескается. — Нет. Я готов выполнить и помочь тебе в чем угодно. Не приплетай к этому мой клан. — Понимаю твоё негодование. — Не понимаешь. Либо ты, либо твои потомки, выполните одну мою просьбу, не несущую вреда клану Сенджу, — резким тоном прервал ее Тобирама, стукнувший кулаком по столу. Чайник задребезжал, обе чаши окончательно упали, скатились на пол, разбиваясь на несколько осколков, ворс ковра потемнел от пролитого чая — Твои слова, если забыла. От степени ядовитости последней брошенной фразы Изуна улыбнулась уголками губ, почти искренне. Тобирама вздрогнул и отвернулся, чтобы позвать служанок. Пока девушки спешно убирали наведенный беспорядок, в любопытстве поглядывая на самую странную парочку, между ними устоялась вязкая тишина. Ни один из них не решался заговаривать при посторонних. Изуна поправляла идеально сидящую повязку, теребила серьгу в ухе, Сенджу косо глядел на неё, чему-то хмурился, мрачно поджимая губы. Сёдзи за служанками с хлопком закрылись. — Если у тебя нет никаких дел ко мне более, то я прошу... Тобирама поднялся на ноги, поспешно развернулся, собираясь выйти, как его привлек кашель. Снова. В этот раз продолжительный, с хрипами. Он обернулся к ней и увиденное заставило судорожно сглотнуть. Изуна согнулась, нависла над столом, едва не упираясь в него лбом, грудная клетка содрогалась, тело била крупная дрожь, на побелевшей коже особенно выделялся уродливый шрам на лице. Алые брызги окропили некогда идеальный столик, капли текли по подбородку крупными жемчугами. Полная уязвимости картина не соотносилась с Изуной, вызывая в уме Тобирамы долгий ступор. — Учиха...Рина, что с тобой?! Вместо того, чтобы наблюдать сверху своего роста Сенджу пал ниц, на колени перед Изуной даже не замечая паники собственного голоса, инородного, отдаленного. Он видел. Знал о её проблеме со здоровьем, становился свидетелем признаков болезни, но приступы им не были замечены и сейчас особенно сильно подкашивало равнодушную линию поведения. Тобирама подсунул свою ладонь ровно на середину грудной клетки Изуны, кожа засветилась бирюзовым светом, чакра потекла ровной струей ручейка в чересчур горячее тело. Поверхностное сканирование показало весьма ожидаемые для неё, но не для него результаты. — Ты... Его схватили за запястье, мазолистые пальцы сжались кольцом, оставляя красные следы. — Я видел как ты принимала пилюли. Они перестали помогать? Конечно, — пробормотал Тобирама, скривился, да цокнул языком, плохо скрывая собственное волнение за недовольным ворчанием — Ты же всесильная, гордая и неприступная. Отвратительно и жалко, всё это просто по идиотски. Рина, Норико бы за это тебя заставила все круги медицинского ада проходить. Сам не понял, как упомянул ту самую болезненную мозоль, а когда осознал Изуна от собственного бессилия качнулась, уткнувшись носом ему в ключицу. — Рина!... — от ощущения чужого частого дыхания щеки вспыхнули румянцем, он сжал плечи Изуны, застыв после ее следующих слов: — Врала...Я врала тебе. В тот день Горо оказался хитёр, как лис. Все произошло слишком быстро...Отвлек меня своим подчиненным...Норико спасла мне жизнь, пожертвовав собой. Мне жаль. Мне так жаль... — Ты несешь чушь и не понимаешь что говоришь из-за своего самочувствия, — понимая ее неприятие к прикосновениям Тобирама попытался отстраниться. Изуна продолжила бормотать, казалось, сдерживая слёзы. Окончательно добивая сбитого с толку Сенджу. Тобирама вздохнул, поднял Изуну на руки, прислонив ее голову к своему плечу и стараясь игнорировать ее нос, уткнувшийся в его покрасневшую шею. Преодолев пару коридоров, поднявшись на второй этаж и зайдя в минималистичную комнату он уложил Изуну на заправленный, но не скрученный футон. Несколько секунд пронзительный взгляд ощутимо тяжелел над ней, поглощенный нелёгкими мыслями. Сенджу заправил за ухо белую прядь волос Изуны, проведя по ее щеке тыльной частью ладони, непривычно трепетным жестом. Вздохнул, сжав руку в кулаке. — Я позову Хашираму. И твоих спутников. — Нет, — прохрипела она, стискивая его за предплечье болезненной хваткой, он сцепил зубы, сдерживая удивленный вскрик. Эта сила плохо ассоциировалась с истощенным, уязвимым видом. — Не зови...Агата и...Никого — Изуна зашлась глухим, ослабевшим кашлем, ее костяшки пальцев побелели, страдающие от упрямства. Странное выражение дрогнуло на лице Тобирамы, он зажмурился, вздохнул и накрыл своей ладонью чересчур холодные пальцы Изуны, как у мертвеца. Подобное сравнение навело хмурость, он свел брови к переносице, крепче сжимая чужие пальцы, в спонтанном желании поделиться своим теплом. — Хорошо. Не перенапрягайся, — когда-то твёрдый, волевой голос дрогнул. Сенджу ругнулся себе под нос, создавая столь непривычное зрелище, что уголки губ Изуны дрогнули в притворной усмешке. — Ай, котёнок...Кх, что за лексика звучит из твоих сладких уст? Уж не брань ли это? Она попыталась рассмеяться, но от вбирающей в себя всё слабости сникла, отпустила его предплечье, с свистящим вздохом опершись о футон на локтях, распахнула рот в попытке впустить в лёгкие больше воздуха. — Дурочка, — прошипел Тобирама, вдруг порывисто, игнорируя любые протесты внутреннего голоса притянул Изуну к себе в неловком объятии, положил польородок на ее волосы, пропахшие незабываемой вонью войны, полем боя, полным гари земли от техник катона, тухлым железом, гнилью смерти. Несмотря на это кольцо рук с шуршанием ткани кимоно цепко сжалось вокруг нее. Он зажмурился до появления темных пятен в глазах. Секунды текли, тепло становилось невыносимым, слишком ярким, слишком пресыщенным ею. Постепенно её дыхание выровнялось, затихли пронзающие сердце хрипы, уменьшилась дрожь и исчез кашель. В комнате зависло иллюзорное спокойствие, сюрреалистичность их объятий побуждало неконтролируемый поток навязчивых мыслей, туманом обволакивающих разум. Каждый удар сердца Изуны отдавался эхом в его груди. Тук. Тук. Тук. — Котёнок? — хриплый, треснутый голос разбил внутри проклятую банку, по позвоночнику вспыхнули разряды райтона, точно от какой-то техники. Сенджу медленно отстранился от Изуны, взгляд хмурых глаз сверлил повязку на ее лице долго, мучительно нерешительно, пока ладони вдруг резко не обхватили острые скулы, губы опустились на ее губы. Глаза Тобирамы расширились, зрачок едва ли не заполонил собой всё, как у бывалого наркомана, шок отобразился на лице, однако он не спешил отстраняться. Мышцы задеревенели и только Ками известно какие мысли летали в его голове или они вовсе испарились подобно горячему пару в открытое окно, когда Изуна подалась вперёд и это касание губ перетекло в настоящий поцелуй. Чересчур электризующий, напоминающий пересечение клинков, непрекращающиеся сражение, где победитель получит всё от проигравшего. Оглушающий вдох перетёк в шорох простыней футона, треск ткани разорванного хаори. Эти лоскуты скользяще упали на пол. Тобирама окончательно уложил Изуну не разрывая поцелуя, его нависающая фигура отбрасывала причудливую тень на стену. Извилистую, почти чёрную, кривляющуюся как полыхающие языки огня в костре. Его пальцы запутались в белоснежных волосах Изуны, кандзаси под звонкий цокот покатилась по деревянному полу, распуская пряди по простыням. Поцелуй прервался, между ними зависла липкая слюна, но он не давал себе оторваться, подумать ни на мгновение, проложил путь короткими касаниями губ по челюсти, щеке и до раковины уха Изуны, прикусывая мочку, вырвав у неё полувсхлип. В порыве притворного сожаления он поцеловал место за ухом, привстал, мимолетно оглядывая непривычную, чужую Изуну, которую он никогда и не думал застать. Вся одежда измялась, задралась, обнажая десятки шрамов: где-то белые полосы, бледные, почти незаметные, где-то они толстые, рваные, при напряжении разбухающие. Невероятно страшная картина даже для бывалого шиноби. Тобирама неспешно провел ладонью по её животу, сильнее распахивая верхнюю часть боевого кимоно, подушечки пальцев гладили следы сражений на рёбрах, ветвистую сеть на боку, обводил всё, следя взглядом, затуманенным, завороженным, чуждо мягким. Он отодвинулся, спускаясь вниз. Его губы нашли чистый участок кожи Изуны внизу живота, оставляя лёгкий поцелуй, красную отметину на нём, только чтобы переключиться на гобелен следов страданий, выгрированных на ней. Касания порождали дрожь, тонкие пальцы Изуны до боли впились ногтями в спину Сенджу, но ему будто бы было все равно. Он добрался до самого страшного шрама, заплонившего собой большую часть груди. В нём безошибочно угадывалась неизвестная техника райтона. — Рина, как же ты выжила? — голос изменил тональность, стал глубже, приобрёл горячие хриплые нотки. Он вскинул взгляд на, поразительно, покрасневшее лицо Изуны, кривящей губы в напряженной ухмылке. Воспользовавшись заминкой она хмыкнула, ногами схватила его за талию и перевернула на спину, забираясь сверху. Изуна подцепила пальцем подбородок Сенджу, выдыхая ему в губы смешок. Глаза Тобирамы расширились, но вскоре в них появился жаркий блеск, он сощурился, одна его ладонь пригрелась на крепкой талии Изуны, большим пальцем обводя тонкий шрам. — Хотя о чём это я, ты же как змея. Скользкая, живучая и... Изуна поглотила нарочито жгучие слова глубоким поцелуем, захватывая языком язык Тобирамы, властно, вырывая из него протяжный стон. — И? — поддержала она полным насмешки тоном. Он досадливо скривился, вздохнул, уголки губ растянулись в мягкой улыбке. — И сводишь меня с ума. Раздражающая Учиха. Сенджу подался вперёд, инициируя медленный, тягучий поцелуй, соприкосновения чего-то неизведанного, непривычно сладкого, продолжительного, ощущения распустившегося цветка, вознесшего к бесспорно правильному. Стук сердец оглушал, кровь закипала, а мир почти пропал, низвергнулся до преисподней. Сквозь дурман раскрывшиеся сёзди равные ледяной воде, а один знакомый голос смог нажать на невидимый переключатель. — Цуки, Тобира...ма, — растерянно замер Хаширама, вылупив на них ничего непонимающий взгляд — А...Что... Сидящая на бёдрах брата Изуна произвела на него особенно сильное впечатление, вогнав в ступор, шокировав до крайности. Он бы и рад обмануться тем, что это другой человек, но белые волосы с весьма говорящей внешностью не дали погрузиться в эту пучину. Оба растрепанные, с припухшими, красными губами, кимоно с Тобирамы сползло к талии, а у Изуны обнажилась грудь — вся картина заставила Хашираму то краснеть, то белеть, то вовсе становиться серым. — Хаширама... Тобирама процедил имя брата сквозь зубы, внезапно сел, заставляя Изуну машинально отдалиться, она вовсе слезла с него, но вместо того, чтобы сразу уйти младший Сенджу поправил боевое кимоно на ней, прикрывая грудь, завязывая пояс обратно, разглаживая складки. Он невозмутимо поднял упавшую с слепых глаз лету и вернул ее на место, соединяя кончики узлом. Тобирама последний раз посмотрел на Изуну, подался вперед, оставляя ласковый поцелуй на середине ее лба, прямо на незаметно сверкнувшей алым хиганбане. Он с неохотой отстранился, последний раз сжимая ее ладонь в прощальном касании. — Пойдем, нам нужно поговорить, — сухо произнес он, когда встал рядом с не сводящим взгляда с Изуны Хаширамой. Закатив глаза, Тобирама грубо схватил его за плечо и поволок вон из комнаты. Хлопок седзи погрузил пространство в натянутую тишину. Изуна неподвижно сидела несколько минут. А возможно час или два. Ощущение времени поглотилось заторможенностью, дрожь прокатилась по коже мурашками. И тени больше не тянулись на стенах — воздух разорвал стрёкот молнии, не оставивший после себя ничего. *** Айнона с Агатом оставили за границей барьера. Сенджу не желали пускать никого, однако слово Тобирамы слишком весомо в этом вопросе, пускай и не всемогуще. Ветер стал холоднее обычного —Как будто это в принципе возможно! — часто ворчал эльф, не любивший подобную погоду. Снег хрустел под ногами созвучно со скрипом веток окружавших деревьев. На фоне неба они переплетались и танцевали в весьма жуткой манере. И ни единого птичьего пения, придающего оживления в это могильное молчание природы. Айнон дернул ушами в недовольстве. Раскосые глаза наблюдали за копающим ямку от нечего делать Агатом, которому подобный расклад начинал надоедать. Тот вскинул голову. — Что? — Ничего, — беспечно пожал плечами, впрочем, не потрудился переключить внимание. К сожалению, этим он вряд ли добьется желаемого — Просто интересно зачем всё это. — Что "это"? — Ну~ — он покрутил кистью, подбирая более пристойное обозначение — Предательство. Выражение морды Агата скисло. Он отвернулся, сел на сугроб снега, хлопком крыльев избавив себя от лишних горок холодного полотна. — Согласен, неудачно поставил вопрос. Хм...Что тебя держит рядом с ней? Нептун вот не спешит объявляться. Якобы присматривает за Итачи. Мы же оба знаем, что это не так. — А тебя? Ты Хранитель, но не раб. Столь короткое, но емкое утверждение могло бы поставить точку в этом бессмысленном разговоре. Айнон тонко улыбнулся, невольно покосился на шрам, искажавший идеальную кожу руки. — Пока что я раб, — эльф вскинул голову к небу, подставляя лицо под освежающий порыв ветра — Но и ты, и я, и Нептун...Все мы вскоре уйдём от неё. Ты знал, что рядом с Шинигами никогда не оставались их Хранители? — Возможно все просто умирали. — Нет. Шинигами не нуждаются в поддержке, обречённые до самого конца своего срока вести одинокое существование. Это их проклятие, — добавил чуть тише, еле слышно — Проклятие адуляра. Этим с ним поделилась госпожа Адель. Давно, до появления в его жизни Изуны, когда рассказывала о своей судьбе, пройденном пути в роли Хранительницы. Каждый раз добавляла, что у всех Шинигами неизменно печальный конец. Единственное, с чем эльф не согласен — с тем, что будет скучать по наследнице. Как скучает Адель по своему Шинигами. Как скучает Ямара. — С Богом Жизни тоже самое? — уже позабыв о своем недовольстве любопытствовал Агат — От мастера я слышал о проклятии, без деталей, но ничего не говорила о наследнице Богини Жизни. — Ха, конечно, — эльф закатил глаза — История отношений этих Богов сложна, нити истории переплетены размолвками, конфликтами. Кто знает чего лишилась Богиня Жизни, что взамен получила от Шинигами за насланное проклятие. Агат немного разочаровался, вскопнув ямку копытом чуть глубже. — Мать мастера оставила ей письмо. Письмо о проклятии...И об избавлении от него. — Не было в нем ничего, — вдруг раздался полный напряжения голос — Лишь наставления и стенания. Ну и шанс на взаимное уничтожение. А зашифровала все так, словно тайну Мироздания скрывала...Кх... Изуна подумала об этом пергаменте несчастном, думала только одно — ненавидела свою мать так же сильно, как и отца. Родилась от меланхоличной суки и мудака. Неудивительно то, насколько её характер поганый. По сути в пергаменте была полезная информация. История противостояния двух противоположных сил, необходимых для существования Мироздания. Но в тоже время избавления от хиганбаны уделена лишь одна строчка, отсылающая её ко второму Хранителю Луноликой. Айнон обернулся, заметив бледную, дрожащую наследницу, с засохшей кровью на подбородке, без хаори, он под скрип снега подбежал к ней, вовремя удержав от болезненного падения. Изуну лихорадило, трясло, она сжала предплечье эльфа, склонилась к земле, отчаянно выкашливая остатки своего прошлого ужина. Рвота испачкала девственно белый снег, капли крови в ней насторожила Айнона. — Что случилось? Эй! Изуна скривилась, ее тело обмякло в руках Айнона, растеряв остатки сознания. Реакция психики на вытворяемое Тобирамой с ней была ожидаема. Весьма и весьма ожидаема. Самогендзюцу лишь отодвинула обратный удар, отдалила его, но не уничтожила. Какое унижение. *** Хаширама сидел за своим столом надутый, как ребёнок, которому не дали леденец. Он косился на своего брата, стоящего у окна в том же самом кимоно, но его взор все равно останавливался на Изуне. На знакомой незнакомке, изменившейся за десяток лет. Самое ужасное, вызывающее недовольство были отношения этих двоих. Хаширама сам мало понимал причину, но сцена поцелуя двух дорогих ему людей до сих пор не уходила из головы. Послышался треск сломавшейся кисти, несколько черных клякс расползлись по пергаменту. Написанное ранее пришлось писать заново. Не то чтобы он об этом жалел. — Как твои дела, Цуки? Давно не виделись, между прочим! Тобирама у окна закрыл лицо ладонью, глубокий и громкий вздох полноценно показал все его отношение к излишнему веселью брата. Фальшивому. Их взгляды пересеклись и они оба отвернулись друг от друга, оба нахмурились. — Ты знаешь зачем я пересекла границу вашего барьера с самого начала, хн, — Изуна медленно, скучающе наклонила голову, постучав пальцем по гарде нагамаки. Благодаря воле главы клана ей его вернули, что не могло не радовать. Её мало волновали эмоции двух Сенджу, среди которых парит напряжение. В конце концов...Причина, почему она так разошлась с Тобирамой не только в желании получить гарантии для Неджи — ради этого она обнажила перед ним свою слабость, свою болезнь, а дальнейшее непонятно для неё. Изуна подозревала, что слишком погрузилась в его эмоциональный фон, который буквально снес её после поцелуя, вскружил голову. Ей едва удалось заблокировать реакцию отвержения собственного тела. Не хватало ещё в тот момент впасть в ступор, быть поглощенной пеленой воспоминаний более десятилетней давности. Эта близость с Тобирамой, подумала тогда она, может быть поможет ей избавиться от боязни физического контакта с мужчиной. Глупость. Зато она убедилась в том, что он хочет её. Или любит? Для неё все это слишком запутано. — Да, знаю и готов тебе это дать. Тобирама уже объяснил мне все детали, — сверкнул широкой улыбкой Хаширама, наспех черкнув несколько строк на пергаменте. Протянуть его помешал приблизившейся к столу Тобирама. — Дай сюда, бестолочь! От пылающего взгляда младшего Сенджу губы фантомно закололо. Она высунула язык, смочила их, невозмутимо вскинула правую бровь. Тобирама фыркнул и уткнулся в написанные иероглифы. — С такими обещаниями ты клан отправишь в Чистый Мир, — проворчал он после прочтения написанного, разорвал пергамент, смял его и метко кинул в урну рядом со столом — Это Учиха, если не забыл. Я сделаю всё, что она хочет, пообещаю всё, на что хватит её фантазии... — О, да, я видел как прилежно ты исполняешь её желания. —...Не смей вмешивать в это клан, — тяжёлый кулак прилетел по макушке главы клана. — Ой, за что?! — Заткнись, идиот! Просто отправь её вон с территорий клана! — Так вот что ты делал! Ты со всем усердием прогонял её! Как я мог не догадаться! Тобирама скрипнул зубами, его кожа вся покрылась красными пятнами, заползшими по шее дальше за воротник кимоно. Они долго сверлили друг друга взглядами, воздух сгустился, потяжелел, дышать стало практически невозможно. Хаширама вскочил на ноги, сжимая ладони в кулаках, костяшки побелели. — Хватит. Братья вздрогнули, по спинам пробежал холодок. Запахло гнилью, разложением, деревянные доски под стулом Изуны потемнели, пошли неровными трещинами под воздействием ки, столь же незаметно убравшейся. Она вздохнула, выпуская из лёгких воздух со свистом, не сдерживаясь закашлялась в кулак. Младший Сенджу дёрнулся к ней, но замер, как ледяная статуя, его взгляд дрогнул, по челюсти прошли желавки и он заставил себя вернуться к окну. — Осмотри её, Хаширама. Учиха больна, — глухо бросил он, обращая внимания исключительно на темнеющее небо за стеклом, хмуря брови. — Я в порядке. — Нет. И не спорь хотя бы в этом. Хаширама встряхнулся, мягкие черты лица непривычно заострились от серьезности. Он вышел из-за стола, заплетая на ходу волосы в низкий хвост взятой из кармана лентой. — Тобирама прав. Пожалуйста, дай себя осмотреть, Цуки. — Тростинка... — Только после этого я письменно, как глава клана, пообещаю все чего твоей душе угодно. Хаширама проигнорировал острый взор брата, кольнувший его затылок и протянул Изуне руку с мягкой улыбкой на пухлых губах. — Пожалуйста, Цуки. Она проигнорировала его ладонь, встала с молчаливым кивком. Младшему Сенджу оставалось в одиночестве разглядывать почерневшие доски пола, пока эти двое выходили из кабинета. Пустое пространство не принесло ему ничего, помимо жжения в грудной клетке. И до странного часто бьющегося сердца.