Луноликая: В Эпоху Войны

Тобирама резко выпустил воздух из лёгких, стоило брату покинуть кабинет вместе с...занозой в заднице. Стоило признаться, что подобные выражения нетипичны для богатого лексикона младшего Сенджу. В конце концов, хотя бы ему из троих выживших наследников стоит придерживаться приличий, сохранять достоинство, гордость правящей ветви клана. Кто, если не он? Итама? Выживший, здоровый и совершенно свободомыслящий, выбравший мирную ветвь жизни шиноби, домашнего ирьенина, не заботящийся о политике, думающий исключительно о выживании и лечении соклановцев. Тот ещё весельчак, игнорирующий этикет, а с возрастом полюбивший сквернословие. Об одной мысли о нём Тобирама массирует переносицу носа, кривясь от фантомной мигрени. Хаширама? Балагур, отвратительный пьяница(его любовь к алкоголю напоминает об одной занозе, заставляет вспыхивать от негодования), наивный, добродушный, до неприличия несерьезный! Противоположность их отцу, тут резонно возникает вопрос о воспитании и родстве, который отпадает после близкого знакомства с Хиширамой. Уж сколько не было бы у него отрицательных черт, в отсутствии лидерства упрекнуть невозможно.  За ним идут, на него равняются и лишь старейшины уравновешивают это поклонение новому главе, сбрасывая брата с пьедестала величия. Нет, тот не возгордился властью, не отравился тщеславием, от которого пал их отец - это стоило признать уже давно - однако его милосердию должны стоять границы, ведь этот обалдуй не всегда понимает когда проявленное благородство породит вред для клана. Упрямство с глупостью Хаширамы удается сглаживать попеременно, благодаря Тобираме и разумной части клана. Впрочем...Он сомневается, что в этот раз его голос будет что-то значить. Всё, чего касалась Учиха...Рины становилось заражено. Её язык - отрава, её характер - воющая пурга, её манера разговора, голос - исо-онна в самом лучшем проявлении, сама женщина подобна вязкому болоту, куда Тобирама угодил в детстве. И как бы он не кричал, как бы не давился...Бесполезно. Рина...Вновь его мысли плавно вышли на неё, точно он тяжелобольной, страдающий лихорадкой, имеющей снежные, белые, мягкие на ощупь волосы, охотно струящиеся между пальцев, неожиданно неощутимый вес, будто он держал в руках бумажный кунай, поражаясь как в таком теле прячется превосходящая многих сила... Он прижался лбом к оконной раме, едва осознавая текстуру, зажмурился до боли в глазах. Попытки прогнать воспоминания тщетны. Вкус её обветренных, полных ранок губ не сладок ни разу, как обычно он ощущает поцелуи других девушек. Её поцелуй властный, повелевающий, со вкусом горечи и железа, почему-то не отталкивающий, а затягивающий в водоворот смерти, туманности и беспросветности. Он бы отдал многое за возможность выкорчевать эти чувства, эту ненормальную тягу из болезненно стучащего сердца. Тобирама облизнул губы, с порывистой злостью ударил кулаком себя в грудь. Больно? Неприятно? Нет. Ничего не помогает уже давно. Кажется, он упустил шанс выкинуть из головы и души ненавистную Учиху.  — Когда? Когда всё пошло не так? — пробормотал охрипшем голосом Тобирама, с прищуром бесцельно глядя в окно. На зимнее небо, стужу, водящую аляпистыми узорами по стеклу, снег, мягкий с виду, острый, пронизывающий по сути. Как Рина. Он уверен, что она в детстве выглядела как ангел. Как ненавистный ему Учиха Изуна, братец Мадары. Не в первый раз подобные раздумья отягощают светлый ум, в этот же подобные раздумья не вызывают тошноту. Итама назвал бы это "пиздецом отчаявшегося влюбленного идиота", сам младший Сенджу предпочел классическое, приличное определение: обреченность. Какой по счету год он борется с собой? Двенадцатый год, сто сорок четыре месяца...Он оборвал себя от знакомых подсчетов, понимая как долго и безрезультатно тратит усилия.  Тобирама прикрыл глаза, пользуясь тишиной некогда лелеемого одиночества позволил себе вспоминать. Переживать заново в очередной попытки объяснить противоестественную тягу, чувствуя себя извращенцем в этой несносной привычки.  *** Когда. Когда всё началось? С появления Неджи? Да. Кажется, да. Стояло лето, не самое жаркое из переживаемых маленьким Тобирамой, но какая разница? Новость о исчезновении разведывательной группы встревожили каждого в клане, старейшины пытались скрыть тревожащие вести, безуспешно. Хаширама отправился со спасательной группой по заранее оговариваемому маршруту, где последний раз отсылали почтового орла пропавшие, а через несколько дней они вернулись с Хьюга. С заклейменным Хьюга, не желавшим ничего объяснять. Сенджу, в отличие от Учиха, поголовно благородные шиноби, воины, благодарные за спасение одного из наследников. Отец в то время предложил Неджи покровительство, помощь в обустройстве жизни, даже женитьбу на девушке - не из главной ветви, естественно - для вхождение в клан на официальных правах.  Неджи отказался. Тот прибывал в странном задумчивом состоянии, проводя все время за медитацией, чаепитии или каллиграфии. Тобирама, в детстве нелюдимый ребёнок, слишком непохожий на соклановцев из-за внешности, недетской сообразительности и хмурого взгляда не мог не обратить внимание на Хьюга. Любопытство подозрительного ребёнка, не более. Но это слишком быстро переросло в долгие беседы и наставления со стороны Неджи. Тихие, спокойные и ненавязчивые советы как лучше подать себя в клане, чтобы перестать слыть белой вороной. Тобирама осознал быстро: для него это знакомо. Чувство родственности оказалось чуждым...но не неприятным. Со временем Итама, оправившейся физически, но не морально от пережитого, пиявкой прилепился к Неджи, вопрошал на счет второй спасительницы, чем подстёгивал интерес Тобирамы. И, соответственно, Хаширама отказывался оставаться в стороне, а где наследники, там и Бацума, считавший своим долгом контролировать каждый шаг и вздох. Так ранее разрозненные члены семьи собрались вокруг Хьюга, сблизившись само собой. Благодаря ему Тобирама перестал чувствовать отчуждение. Одиночество. Семья стала семьей, а Неджи постепенно оттаял, прекратив напоминать глыбу льда.  Все вновь изменилось достаточно быстро. Первая встреча с Риной. Он до сих пор не мог понять почему в тот день преследовал ее от лавки Ямомото. Слишком много вопросов крутилось в детской голове, подстегнутые молчанием Неджи и взбудораженностью братьев. С того момента запомнились ярче всего запахи. Вонь дыма, обволакивающего лицо, тепло лета, жалящего сквозь кроны деревьев, шершавая поверхность кары, впивающаяся в напряженную спину, саднившее горло, хватка, перекрывающая кислород. И голос. Снисходительный, хриплый, отвратительный. Не такой, как у Неджи, а взгляд равнодушный. Не тот, полный праведной ненависти. Любопытства, отвращения. А безразличный к нему, как к мухе, повредившей свои крылья, упавшей под ноги. Ты можешь наступить на нее, а можешь пощадить. Унижение ли заставило продолжить глупую затею? Из воспоминаний стерлись мотивы, преследовавшие его, лишь отголоски тех чувств отзываются в грудной клетке, как глухая боль в заживающей ране. Только вот эта...одержимость никуда не исчезала. Не исцелялась. Словно с тем дымом, который она выдохнула ему в лицо Тобирама впитал зачатки инфекции, носящей несколько имен.  "Сумасшедшая" — вот о чем подумал маленький Тобирама, пышущий ненавистью рядом с Бацумой, Неджи и Хаширамой. Негодяйка, самодовольная кретинка, появляющаяся в особенно неподходящий момент.  Несмотря на все отталкивающие чувства к ней, вопреки им, подталкиваемый негодованием за Неджи, за названного брата, решил углубить знакомство с этой непонятной личностью. Что стало одной из роковых ошибок.  Безразличная, жестокая, сама себе на уме, непредсказуемая, своенравная, Рина оставила о себе впечатление как о типичной бандитке. Сенджу потерпел поражение, унижение, за которое он обещал себе отомстить. В нём впервые бушевали эмоции такой силы, ярости, ураганом бьющегося сердца разносились по всему телу кровью. Она стала наркотиком, а Тобирама оказался болезненно зависимым слишком быстро, чтобы осознать это.  Чувства всему причиной. Такие, которые он не мог никогда контролировать рядом с ней, которые росли, как прочные сорняки. Даже после архипелага Узумаки и смерти химэ он не смог погасить этот огонь трепетных чувств. Первая любовь, омрачённая ненавистью. Тобирама тщательно обволакивал себя ей, лелеял все обиды, готовясь окончательно добить надоевшую привязанность одним свистом клинка при следующей встрече. От желания ли отомстить за смерть химэ? Подруги и недолгой невесты? Нет. Признаться себе в этом не стыдно, не сейчас. Тобирама издал протяжный вздох, вновь ударяясь лбом о оконную раму, его губы поджались, побледнели, невовремя он прочувствовал фантомный вкус губ ненавистной Учиха. Его наваждение. Его личная одержимость. Безумная Учиха, не знающая пощады. Появившаяся спустя десяток лет, взмахом клинка срезавшая все сплетенные канаты сдержанности, испепелившая замок, охраняющий запертые чувства. Возродившая их с непринужденностью порхающей по саду бабочки. — Ненавижу тебя, — суровый шепот, взволновавший воздух, дрогнул, его горло сжалось в спазме.  Ничего бы этого не было, если бы не Кенджи, возжелавший себе в напарницы Учиха. Это долгое путешествие, эта пытка объединила их троих, а Тобираму добила. Месяц в зиндане подталкивает к разным мыслям, размышлениям, переосмыслению всех аспектов жизни. Ведь...его личная мания была на грани смерти, ближе, чем он. До сих пор Тобирама спрашивал себя: а стоила ли вся ненависть её страданий? Если бы он был умнее, они бы не разделились. Возможно именно Рина смогла предотвратить попадание в зиндан. Столько роем жужжащих мыслей омрачали пребывание в этой пыточной. Каждый кашель и хрип Рины отзывался острой болью в грудной клетке. Тобирама многое осознал.  Осознал, что не готов больше видеть боль Рины. Осознал позже, что даже такой стервозный, отвратительный человек, как она имеет свои слабости, страхи, танцующие демонический танец в ее нестабильном уме. Это не оттолкнуло Тобираму. А сегодняшний поцелуй...Сорвал все оковы окончательно.  Конечно, это не значит, что он готов продать клан задумкам Рины. Он достаточно разумен и рационален, чтобы понимать всю гнилую натуру Учиха. Захоти она, Тобирама отправиться в рабство к ней до конца дней своих, но клан это не должно коснуться. Не должно... —...Это не твое дело, — сухой, безжизненный голос отозвался содрогающейся болью в сердце. Уши на секунду заложило от басистого биения в грудной клетке. Тобирама вздрогнул, повернул голову к двери. Все мысли, омут воспоминаний в этот момент показался глупостью подростка, погрязшего в первой любви и гормонах. Лицо налилось румянцем, горло запершило. Тобирама моргнул, приходя в себя после грозного тона Хаширамы: — Нет, это мое дело! Как ирьенина и как твоего друга! Казалось, между Риной и его братом произошло нечто, выбивающее Хишраму из обычного легкомысленного поведения напрочь. Тобирама хмуро переводил взгляд с одной на другого, но, кажется, никто из них не собирался обращать на него никакого внимания, поглощенные ссорой неизвестного ему происхождения. Воздух в кабинете сгустился от невысказанной претензии, Рина незаинтересованно теребила серьгу в ухе, игнорируя пыхтение Хаширамы. — Друг? — хрипло переспросила она безжизненным голосом, от которого по спине Тобирамы прокатился столп мурашек. Нехорошее предчувствие поселилось где-то внутри, где судорожно сжалось сердце, и прежде чем произошло неизбежное Тобирама шагнул, окрикнув ссорящихся друзей. — Что происходит? — Ничего, — мгновенно ответила Рина, небрежно отмахнувшись от задохнувшегося Хаширамы.  Она подошла к столу, достала из ящика бамбуковый тубус, откупорила его и сунула внутрь осторожно скрученный пергамент, при виде которого Тобирама поджал губы, кинув на Хашираму тяжелый взгляд, скрестив руки на груди, а ладони сжав в кулаки до появления на коже лунок от впивающихся ногтей.  — Ничего, — повторил задохнувшийся Хаширама. Его щеки покраснели, отпечатываясь на темной коже нелепо, как краска на лице у шута — Она больна, Тобирама! Ее сердце и легкие теряют свои базовые функции, легочные ткани повреждены, внутри скапливается неопознанная черная жидкость, из-за перегрузки правых отделов сердца у нее развилась прогрессирующая недостаточной кровообращения! Хаширама терял запал, то снова начинал кричать, неконтролируемо выпуская ки наружу. Стены дрожали под подобной силой, створки окон с пронизывающим скрипом отворились, впуская внутрь прохладный, колючий ветер. Тобирама напрягся, покосился на невозмутимую Рину, застывшую мраморной статуей. Услышав скомканный диагноз брата он целенаправленно присмотрелся внимательнее к микроскопическим признакам болезни, не считая синяков под глазами в следствие недосыпа, болезненную бледность кожи, просвечивающую тонкие нити пульсирующих вен на висках. Рина дышала с отдышкой, неприметной, но которую она не в состоянии полноценно контролировать. — Ей осталось жить полгода! Шесть месяцев при благоприятном уходе за собой! — провозгласил почти с праведным пылом ирьенина Хаширама, темные глаза блестели то детской обидой на игнорирование Рины, то той пугающей силой, обыкновенно замаскированной под налётом легкой натуры.  Тобирама подозревал нечто подобное, не оказался удивлен диагнозом плюющей на свое здоровье Учиха, но реальность всё равно дала под дых, как всегда это бывает когда касается Рины вызывает у него самые яркие реакции. Он шагнул на встречу Учиха, но уже пришла в движение, убирая тубус в рукав вновь накинутого хаори. Она избегает его?  Что бы Рина не планировала прямой ход к двери загородил Хаширама. Воздух в кабинете сгустился, но нападать никто из них не спешил, пусть в глазах Главы Сенджу отражалось желание скрутить Учиха и привязать к койке. Рина сдержанно хмыкнула, весьма прозрачно выказывая свое отношение к боевому настрою Хаширамы, качнула головой и под стрекот молнии, разрядами опалившей пол исчезла, оставив в воздухе запах подпалин.  — Она невозможна! — воскликнул возмущенный от волнения Хаширама, запустив пальцы в свою длинную шевелюру, наводя на голове шухер, вдруг переключившись на закаменевшего Тобираму — Ты так и будешь стоять?! — А что я могу? Все плохое, что было возможно, для клана ты сотворил своими руками, подписав нелепый документ для Учиха, — невозмутимо передернул плечами Тобирама, скрестил руки на груди. Хаширама закатил глаза с тем самым вздохом, который издают матери, услышавшие от отпрыска чушь. Он подошел, потянул младшего брата за руку, открыл дверь и бесцеремонно толкнул в нее ничего не понимающего Тобираму, который оглянулся с немым вопросом в хмурых розовых глазах. — Она улетит, Тобирама. Ей правда осталось полгода в лучшем случае и если это так, то ты правда хочешь бездействовать? — Учиха сама отказалась от лечения, — сухо напомнил Тобирама, не оборачиваясь к брату, делая всячески вид, что ему наплевать и он не понимает намеки. Игнорируя этот тугой комок, поселившейся в грудной клетке после диагноза Хаширамы для Рины. Он и не думал, что старший брат окажется сейчас таким проницательным и только мягко рассмеется его упрямству. Тобирама ощетинился, отчего-то ощутив жар на щеках, раскрыв рот для того, чтобы привычно осадить, но наткнулся на взгляд Хаширамы. Почему-то он показался необычайно печальным. — Иди, а то пожалеешь об этом. Пожалеет? Это слово не вязалось со всей панорамой его личности, шло в разрез с принципами, догмами жизни. Он не щенок, брошенный хозяином, не влюбленный мальчишка, он не!...Так почему же чакра сама течет на активацию маячка, в нос ударяет запах озона, перед глазами расплывается и Тобирама оказывается на границе защитного барьера? Осознание приходит с чем-то разбившимся внутри, осколки неведомого смертельно впиваются в нутро, застривают в горле, а ему ничего не остается, кроме как вскинуть голову.  Небо затянуто тучами, густыми, как молоко, снежинки нестройным роем парят в воздухе, танцуют во власти колючего ветра, чьи порывы ударяют в бледное лицо, царапают щеки, смахивая с них ту неощутимую влагу, текущую с глаз. Под ногами раздается скрип, Тобирама делает пару шагов, словно так способен остановить стремящегося ввысь Агата. Широкие крылья этого чудесного существа рассекают пространства с громоподобными раскатами, копыта двигаются, словно он не летит, а бежит к небу, а хвост напоминает золотую вспышку, мелькающую из стороны в сторону. Тобирама стискивает дрожащие кулаки, не замечая горячих алых дорожек, безмолвно очерчивающих пальцы и падающих в чистый снег аляпистыми узорами. В мыслях все одно прокручивается: Умрет. Она правда умрет. Её не станет, как этого снега по пришествии весны. Рина умрет, а он так и не скажет ей то, что терзает его на протяжении двенадцати лет. Он любит её, вопреки жестокости, безжалостности и эгоизму, вопреки всем ужасам, ею учиненным. Любит, потому что не знает уже как жить без шанса встретить её на просторах Страны Огня.  — Не уходи, глупая Учиха, — шепчет он, не зная как искривляется его лицо в гримасе ужаса — Не умирай.  *** Как уже привычно бывало в легких на мгновение застрял воздух, когда Агат воспарил и выпрямился, прекратив так неистово хлопать крыльями. Ледяная температура неприятно сдавила со всех сторон, посылая мурашки по коже с кратким ощущением оголенности. Ветер мягко игрался с лентой, скрывающей пустые впадины глаз, элегантный атлас периодически шлепал по щеке, однако она никак на это не реагируя, больше отвлеченная зудом в шраме на лице. Само его появление трогало уголки ее губ в намеке на улыбку, сметая все отвратительное самочувствие в пыль. Изуна вцепилась в шерсть Агата, стоило ему по неизвестной причине замереть, но не успела она что-либо спросить, как Айнон коротко присвистнул. — Кто бы мог подумать, Изуна-сан, у тебя появился поклонник? Изуна наклонила голову, различая, как ни странно, среди тлевших огоньков душ на территории клана одну единственную, замершую цвета безоблачного неба зимой. Она горела привлекательнее многих, приковывая несуществующий взгляд так, что сложно было оторваться. Изуна поняла кто это без подсказок эльфа, но не хотела допускать разумную мысль, объясняющую поведение одного младшего наследника Сенджу. Против воли в памяти всплыли не касания его пальцев в ее волосах, даже не страстный поцелуй, а та забота, которую он проявил прежде чем уйти на разговор с Хаширамой. Он без просьб поправил на ней боевое кимоно, чья ткань на груди съехала, заправил пояс, вернул ленту на глаза и оставил этот глупый поцелуй в середине лба, сознательно или нет запечатлев его на хиганбане.  Какое-то время понаблюдав за синим огоньком души Тобирамы, Изуна крепче сжала между пальцев шерсть, потянула ее и резко отвернулась, равнодушно отвечая: — Хватит, хн. Пора возвращаться, нам еще Нептуна с Итачи искать. — Не думал, что ты успела восстановить связь с Мирозданием, — острые уши Айнона дернулись, раскосые глаза заинтересованно метнулись к наследнице Шинигами. Та смолчала, тихо фыркнула, не обременяя себя ответом. Агату ничего не оставалось, кроме как продолжить полет, но он не удержался от сочувствующего вздоха.  Изуна тем временем безуспешно отмахнулась от всех мыслей, стараясь удержать себя от того, чтобы обернуться в последний раз. Все это не важно: они скоро вернуться и у нее будет всего полгода, чтобы закончить все дела до смерти. Без разницы что чувствует один глупый котенок. С замиранием сердца она допустила себе эту вольность. Повернула голову, выпрямилась, но они уже вылетели за барьер и синий огонек мелькнул среди десятков как прощальное знамя.