В гостях у дядюшки Фридриха

Йенс бросился на кровать и уткнулся лицом в подушку. Страх, горечь и злость на себя душили так сильно, что даже слёзы не могли пролиться. Горло будто сковало обручем, не вдохнуть толком. Он пролежал так до самого ужина, отмахнулся сначала от служанки, звавшей к столу, потом от обеспокоенной матери. Всё равно они ничем не помогут. Даже отец, будь он не в отъезде, не помог бы. Даже если бы проявил твердость и выпорол. Марта всё равно теперь останется калекой, если выживет, а всё из-за него, из-за Йенса. Наконец, когда на улице уже окончательно стемнело, а от непролитых слёз загудела голова, Йенс приподнялся, потянулся к стоящему у кровати стеклянному шару и позвал: — Дядюшка! Дядюшка Фридрих! Конечно же, ответа не было. Все эти невероятные приключения Йенсу только пригрезились в горячке, иначе не могло и быть. — Эх, дядюшка, как бы я хотел, чтобы это было правдой, — прошептал Йенс. — Я бы остался у тебя хоть на год, лишь бы всё исправить… Он закрыл глаза и стал вспоминать дядюшкин особняк, множество комнат, кукольный домик и того другого дядюшку, Духа Рождества. — Доброе утро, Йенс! Йенс резко сел на кровати, не веря своим ушам. — Дядюшка? Дядюшка! Он кинулся обнимать дядюшку Фридриха, совершенно его смутив и сбив с толку, и только потом огляделся по сторонам и понял, что за ночь каким-то образом перенесся в особняк. — Ох, дядюшка… Я опять без сознания, да? — Что ты, Йенс! В твоем мире всё ещё ночь, никто не заметит, что ты у меня. — Но как же… — Нам хватит одной ночи, чтобы всё исправить, не бойся. Я смотрю, ты оделся подобающим образом. — Дядюшка одобрительно оглядел Йенсову пижаму с клапаном и кивнул: — Да, лучше не придумаешь. — Ты будешь меня пороть? — вздохнул Йенс. — То есть он. — Боюсь, без этого не обойтись, — с сожалением ответил дядюшка. — Но ты же хотел всё исправить, правда, Йенс? — Правда, — кивнул Йенс. — Но хватит ли одной ночи? — Ты искренне желаешь всё исправить и пришел добровольно, — ответил дядюшка. — Обязательно хватит. Правда, есть один крохотный нюансик… — Подарков не будет? — И следы не исчезнут с наступлением утра. Всё, что получишь здесь, унесешь с собой, — сказал дядюшка и окинул Йенса виноватым взглядом. — Лишь бы с Мартой всё было в порядке, — ответил Йенс. — Как же ты всё-таки вырос, — покачал головой дядюшка. — Я прямо горжусь. Йенс покраснел и буркнул: — Да ну… Так что, какую дверцу открывать? — А вот эту, — ответил дядюшка, кивая на камин. — Ты в своем уме? — поинтересовался Йенс, но тут же вспомнил свои предрождественские приключения и сам себя одернул: — А, ну да. Здесь всё возможно. — Именно, — заулыбался дядюшка, и Йенс залез в камин. К счастью, огонь не был разведен, но на этом все плюсы и заканчивались. Йенсу было жарко, тесно и неуютно, старая зола щекотала нос, заставляя непрерывно чихать. — Будь здоров! — Спасибо, — буркнул Йенс. — А когда уже… Он умолк, разглядев сквозь облачка сажи дядюшку. Это определенно был Дух Рождества: подтянутый, солидный, в черном фраке и с тонкой тросточкой в руке. — Ой! — Рад тебя видеть, Йенс. Может, вылезешь уже из камина? Йенс послушно выбрался и отряхнулся, распространяя вокруг себя хлопья сажи и золы. — Ой. — Ничего страшного! Дядюшка щелчком пальцев убрал всю грязь с пола, а заодно и с Йенса, еще одним щелчком отстегнул клапан пижамы. Йенс поежился, ощутив холодок на обнаженных ягодицах. Перспектива порки вдруг показалась очень неприятной и давящей. — Дядюшка, я… — Да-да? Дядюшка вставил в глаз монокль и сквозь него осиял Йенса участливым взглядом. — Понимаешь, мы с Юргеном и Андреасом пошутили и засунули одной лошади имбирь… Ну, под хвост. И Марта, она как раз была в седле… — Да-да, Йенс, я знаю. И ты пришел всё исправить, так? — Так, — прошептал Йенс. — Дядюшка, ты ведь сумеешь? — Йенс, у тебя определенно какой-то конфликт с лошадьми, — решительно заявил дядюшка. — На твоем месте я бы держался от них подальше. Ну, в твоем мире. Здесь-то они все под контролем, не обидят. — Я к ним и близко не подойду, только помоги! — Как же тебе помочь? — пробормотал дядюшка, нахмурив лоб. — Ты ведь сможешь, да? — прошептал Йенс, вдруг осознавая, что дядюшка не всемогущ. Он и из-под копыт его спас не слишком умело, а тут уже дело свершенное, как же быть? — Послушай, Йенс, — начал дядюшка, вертя в руках тросточку, — если исправить ничего не удастся, ты всё равно хочешь, чтобы я тебя наказал? — Ну… — Йенс несколько разочарованно умолк. — Видишь ли, раскаяние — это хорошо, но оно не всегда помогает, — охотно пояснил дядюшка. — Что сделано, то сделано. — Ну… Да. Всё равно, — решил Йенс. — Куда мне ложиться? — Какой шустрый, — улыбнулся дядюшка. — Ты ведь знаешь, что порка будет самая обыкновенная, без исчезающих следов? — Знаю, — кивнул Йенс. — Как же ты будешь потом с кровавыми рубцами? — Ну, как-нибудь буду, — прошептал Йенс. Всё выходило неправильно, совсем не так, как он задумал. Он-то хотел всё исправить, помочь Марте, а как ей поможет его выпоротый зад? — Такова жизнь, Йенс, — вздохнул дядюшка, присаживаясь на кровать. — Подойди. Йенс подчинился. Дядюшка ловко перекинул его через колено и без промедлений принялся шлепать. Отвыкший от такого обращения Йенс заерзал, заойкал, и дядюшка стал шлепать сильнее. — Ты опять распустился, Йенс. Придется тебе, наверное, снова у меня погостить. — Ай! Ой! Что угодно, только пусть Марта выздоровеет! А-а-ай! — Йенс приподнял голову, пытаясь встретиться с дядюшкой взглядом, и спросил: — А можно… Ну а-ай!.. чтобы я у тебя гостил как-то по-другому? Ай! Чтобы мама и папа не думали… Ну больно! Ой! — Ты очень заботливый мальчик, Йенс, — одобрительно заметил дядюшка и взял с прикроватного столика тяжелую деревянную щетку. — Я мог бы позволить тебе наведываться ночами, вот как сейчас. Щетка загуляла по разогретому шлепками заду, и Йенс заголосил, цепляясь руками за покрывало: — Больно, больно, больно! — Ты совсем отвык от порки, Йенс, — укоризненно сказал дядюшка. — Нет, я определенно стану тебя забирать как минимум раз в месяц. — Я думал… А-а-а!.. порка должна быть только за просту-у-упки-и-и! — взвыл Йенс, отчаянно виляя задом. — Что ж, — кивнул дядюшка, приостанавливаясь. — Я готов пороть тебя за каждый проступок. Как думаешь, это будет раз в месяц или чаще? — Ой, — прошептал Йенс, и щетка тут же захлопала по низу его ягодиц, вероломно повернувшись щетиной вниз и от этого будто прожигая тысячи крошечных дырочек. — Ну а-а-а-а-а! Бо-о-о-ольно-о-о! — Хорошо, — удовлетворенно кивнул дядюшка и убрал щетку, предварительно пройдясь по верхней части бедер. — Чем желаешь получить теперь? Йенс хотел было сказать, что ничем, но вспомнил о Марте и всхлипнул: — А что есть? — Трости, ремни, кнуты, розги, прыгалки, весла, розы, струйки огня, живые змеи, сушеные змеи, щупальца осьминогов… — Можно мне розгу? — попросил Йенс. — Всего одну? — Нет, — совсем упавшим голосом прошептал Йенс. — Столько, сколько надо. — Ой! — вскричал вдруг дядюшка. — Я же знаю, как тебе помочь! Но тебе это не понравится. — Да неужели, — проворчал Йенс, не разрешая себе радоваться раньше времени. — Да! — заверил его дядюшка. — Но сначала давай закончим с поркой. Он щелчком поднял Йенса, еще одним щелчком водрузил на середину кровати горку подушек и велел: — Ложись. Йенс повиновался, плюхнулся животом на подушки, подставляя уже изрядно припухший, пульсирующий зад под следующую часть наказания. И она не заставила себя ждать: откуда-то сверху спустился изящно перевязанный пучок розог и лег в дядюшкину протянутую руку. — А ведь были времена, — вздохнул дядюшка, размахиваясь, — я порол тебя гирляндой и бусами. — И угрем, — кивнул Йенс и заорал от боли. — Дядюшка-а-а! А можно меня опять угрем? — После розги? — Вместо! Ай! — Нельзя. Дядюшка стегал сильно, с оттяжкой, но все захлесты приходились на прикрытые пижамой бока. Впрочем, Йенсу это не слишком помогало. — Хватит? — спросил дядюшка. Йенс прислушался к себе. Зад пылал и мелко подрагивал, дыхание немного сбилось. — А можно посмотреть? Дядюшка услужливым щелчком положил на покрывало зеркало, отражающее исполосованный зад с набитыми белесыми кружками и намеком на синяки. Йенс напомнил себе, что следы утром не исчезнут, а значит, в ближайшие дни он на зад не сядет, потом подумал о Марте и прошептал: — Наверное, надо еще. — Если не возражаешь, я возьму трость, — сказал дядюшка. Йенс возражал, но вслух этого говорить не стал. Он весь подобрался, стараясь удержаться на месте, и один за другим поймал пятнадцать весьма ощутимых, гулких ударов трости. — Вот так, теперь никто не посмеет сказать, что я с тобой слишком мягок, — сказал дядюшка. Йенс отдышался, слегка пришел в себя, утер выступившие слёзы и встал. — Присядь и послушай, что я придумал, — сказал дядюшка, указывая на жесткий деревянный стул. Йенс осуждающе нахмурился. — Ах да, прости, совсем забыл, — сказал дядюшка, щелчком рассыпав по стулу крупную соль. — Вот так. Садись и слушай. Йенс покорно сел, стиснув зубы от мгновенно вспыхнувшего пожара. — Совсем отменить сегодняшние события я не могу, — сказал дядюшка, и Йенс поник. — Но! — Что? — Я могу слегка заменить актеров, участвующих в спектакле. Твою роль, Йенс, сыграю я, — торжественно сказал дядюшка и перевоплотился в точную копию Йенса. — А я? — подозрительно спросил Йенс. — А ты будешь лошадью, — радостно ответил дядюшка. — Если сможешь удержать Марту, она не упадет. Следующий щелчок преобразил всё вокруг. Йенс без труда узнал луг, удивленно оглядел свое тонконогое, покрытое лоснящейся черной щетиной тело, а потом охнул. — Спокойно, это всего лишь имбирь, — шепнул дядюшка. — Будь умницей, не роняй Марту. Йенс только теперь ощутил на себе тяжесть, услышал, как Марта что-то шепчет, нагнувшись к холке, и сцепил зубы, заставляя себя игнорировать имбирь. — Вот молодец, — шепнул бесплотный дядюшкин голос, и Йенс двинулся по лугу чуть неровным шагом, внутренне умирая от жжения. За спиной раздалось разочарованное бормотание Юргена, Андреаса и самого Йенса. Картинка смешалась, луг сменился чередой невнятных образов, а потом кто-то резко раздвинул шторы, и Йенс проснулся. — Приснилось, — прошептал он со смесью облегчения и разочарования. Значит, Марта всё же упала и повредила спину, значит… Задница заныла от резкого движения. Йенс украдкой ощупал ее, просунув руку за клапан пижамы, и с радостью обнаружил бугристые полосы. Значит, была порка! И с Мартой всё в порядке, он ведь ее не уронил? — Скоро завтрак, — сказала служанка и вышла. — Угу. Что-то звякнуло механически, и Йенс повернул голову. Возле стеклянного шара на прикроватном столике стояла музыкальная шкатулка. Йенс открыл ее и зачарованно уставился на медленно едущую по кругу вороную лошадь с крошечной наездницей в дамском седле. — Спасибо, дядюшка, — шепнул он. На внутренней стороне крышки шкатулки проступила надпись: «До следующего раза, Йенс!»