Традиционные ценности

      Иван Петрович ждал на кухне прихода сына и раздраженно листал новостную ленту.       «‎Яна Рудковская рассказала нашему изданию, как именно бьет сына ремнем. Знаменитая телеведущая поделилась опытом»‎... Палец скользнул по экрану, смахивая, как мусор, очередную гадкую новость. «‎В магазинах православного предпринимателя Германа Стерлигова появился новый товар — наборы для порки детей. Розги и бутылку колодезной воды можно приобрести»‎... «Депутат Виталий Милонов прокомментировал новый законопроект»...       — Перевернутый мир. Чертово безумие! — Иван Петрович, закрывая приложение, так сильно вдавил кнопку под экраном, что включился голосовой помощник: «Вот, что мне удалось найти по запросу»...       Заткнув Сири, палец случайно попал по иконке электронного дневника: двойка, тройка, тройка, двойка. Что значат эти прочерки? Еще двойка. Пятерка по физ-ре. Опять прочерки. Тройка по литературе. Двойка.       Занятия у Петьки кончались в два, на часах была уже половина шестого. На звонки он и раньше отвечал сквозь зубы, теперь вовсе сбрасывал. Писать сыну сообщения Ивану Петровичу не хотелось: он будет ждать ответа, поглядывать на телефон, а Петька сообщения проигнорирует. Всё равно, что самому крючок заглотить, а потом за леску дергать.       За окном зимний вечер нагонял тоску. Окна многоэтажек горели как-то суетливо, ярким, нервным светом энергосберегающих ламп. Внизу поток машин в пробке тянулся еле-еле. Корейские автомобильчики, однообразные, как пластиковые мыльницы, напоминали бусины дешевых четок, которые кто-то лениво перебирал, протягивая за невидимую нитку. Иван Петрович мельком взглянул на свое отражение: морщины, усталые глаза, с боков короткой стрижки проглядывали залысины. Когда-то яркие, почти желтые волосы обильно забиты проседью. Старый.       Он очень поздно женился. Петька появился, когда ему было под сорок. Сына он любил безумно, до боли в груди, и тот отвечал взаимностью. А потом начались какие-то резкие движения. Когда он стал терять с ним контакт? В двенадцать? В тринадцать? Кажется, уже вечность они говорят с сыном на разных языках. Когда вообще говорят.       Сына Иван Петрович почти не понимал, он отставал безнадежно. Мемы, «тик токи», «крипово», «кринжево», «лут», «хайп» и «хайпожор», «краш», какая-то кастрированная английская лексика, — в устах сына и его друзей эти слова звучали легко, как будто они придумали целый язык, в котором Иван Петрович не понимал ни единого слова. А они, как назло, постоянно меняли смысл этих слов, будто код «‎Энигмы» — только он начинал что-то разбирать, как шифр тут же менялся, и всё: разгадывай заново. Сам Петька менялся так же резко: его увлечения, любимая музыка, даже вкусы в одежде: вчера он носил эти смешные, похожие на дедовы кальсоны штаны с растянутой мошной — как они назывались? «Дисквайред»? А сегодня они уже летели в мусор. Как и футболки с надписями «Трешер», «Фортнайт». Надписи сменяли друг друга, как по щелчку пальцев. Как и имена кумиров, блоггеров, инфлюенсеров. От этих внезапных перемен в поведении сына, в его вкусах, взглядах, интересах становилось страшно.       Почти шесть. Где, черт возьми, Петьку носит? Никто не запрещает ему гулять, но нужно хотя бы предупредить, когда вернешься, куда идешь, с кем. Нервозность, начинавшую перерастать в раздражение, прервал щелчок входной двери. Явился!       — Где ты болтался, так долго? — вопрос повис в воздухе и тут же утратил актуальность, стоило Петьке снять куртку с капюшоном: прямой пробор делил стрижку ровно пополам — одна половина головы была иссиня-черной, как вороново крыло, а вторая оказалась выбелена так сильно, будто поседела.       — Понятно. — Иван Петрович подавил желание растрепать мальчишке волосы. — Это из-за того фильма? Как там... «Круэлла»?       Петька закатил глаза:       — О, господи!       Вот она, та интонация — надменно-снисходительная: «как же он устал объяснять простые вещи непроходимо тупому отцу».       — Предупредить нельзя было, что задержишься? Это что, так сложно? Просто позвонить?       — Мне что гулять нельзя? Я что ночевать не пришел? Что ты начинаешь? — под ядовито-зелеными кроссовками — розовые носки, к рисунку на них лучше не присматриваться. Штанины узких, как колготки, джинсов закатаны выше щиколоток. Как он вообще так ходит? На улице зима! На кофте какое-то новое слово. Нет, не на кофте — это худи — вспомнил Иван Петрович.       — Что ты сразу ершишься, Петь? Тебе кто-то запрещает гулять?       Опять этот усталый, презрительный взгляд, бесконечно утомленного жизнью подростка.       — Что за прочерки у тебя в дневнике? — Меняет тему Иван Петрович. — Петька, ты опять школу гуляешь?       — Какие прочерки? Ничего я не гуляю.       «Все-таки врать он не умеет. Пока. Спасибо судьбе и на этом» — вздыхает Иван Петрович.       — Мы же договорились: я закрываю глаза на прогулы, если нет проблем с оценками. Проблемы есть!       — И что дальше? Не гуляю я! Нет у меня проблем! — ломаный подростковый голос срывается на крик, и в нем звучит вдруг детский — тот самый, Петькин. Он там, его сын, синеглазый мальчишка, все еще там — внутри этого угловатого, нервного тинэйджера с черно-белыми волосами.       — Пошли обедать. Потом поговорим.              

***

             От телефона сын не отрывался. Когда он наклонялся над столом, черно-белая челка падала в тарелку.       — В школу в таком виде пустят?       — Куда они денутся! — фыркнул Петька.       — Мне тут мама видео прислала в мессенджере, а я не знаю, как открыть. — Иван Петрович протянул сыну старенький Айфон.       Видео из какого-то родительского чата с пометкой «Посмотри, что там» пришло от Лиды еще утром. Видимо, она сама тоже открыть не смогла.       — О, господи! — раздраженно прошептал Петька и почти не глядя провел по экрану, куда-то ткнул, картинка ожила и он брезгливо вернул телефон. — Поздравление с «Яблочным Спасом», наверное.       Изображение тряслось так сильно, что с трудом можно было узнать сына — он был в кадре еще со старой стрижкой, ветер трепал его желтые длинные лохмы. Камера прыгала то вверх, показывая свинцовое небо, то вниз, на покрытую гудроном плоскую кровлю. Петька с «оператором» гуляли по какой-то крыше.       — Что это? На крышу что ли выходили? Там же закрыто. — Иван Петрович повернул к сыну экран.       Петька вдруг испуганно побледнел, потянул руку за телефоном, но Иван Петрович не отдал.       Картинка тряслась, как припадочная, видимо, оператор смеялся. За краем крыши открывался знакомый вид:       — Это что, ПТУ недостроенное? — узнал, наконец, Иван Петрович знакомое место. — Как вы туда попали, Петь?       Мальчишка в ответ подозрительно молчал.       Оператор, совладав наконец с дрожью, снял широкую панораму старого советского недостроя: рядом с крышей виднелись леса так и не законченного второго корпуса. Камера услужливо показала расстояние от крыши до края платформы на лесах — метра два-три. Петька на видео подошел к краю крыши, тоже прикинул ширину пропасти, показал на камеру какой-то модный жест руками, отбежал подальше и стал брать разбег.       — Что это такое, Петь? — чужим голосом спросил Иван Петрович.       — Пап, это не то, что ты думаешь. Это просто для хайпа, не смотри...       Камера снова отчаянно затряслась, из-за чего казалось, что Петька бежит рывками. Сын, разбежавшись, оттолкнулся от борта крыши и перепрыгнул на леса — те заходили ходуном.       Телефон из рук Ивана Петровича выпал.              

***

             — Один, два, три, четыре, — считал Иван Петрович, прислонившись лбом к холодному оконному стеклу, — пять, шесть.       Следить за дыханием. Вдох — выдох. Всё хорошо, Петька живой. Вот он — сидит за столом, ни грамма презрительного подросткового высокомерия не осталось. Обычный перепуганный пацан.       — Семь, восемь, девять, десять, одиннадцать...       Интересно, какая там высота? Четыре этажа — метров двенадцать? Нет больше. Еще технический этаж и цоколь. Метров шестнадцать. Внизу груды строительного мусора.       — Двенадцать, тринадцать, четырнадцать...       — Пап, ну чего ты...       — Петь, помолчи. Пятнадцать, шестнадцать...       — Ничего же не случилось! Чего ты, как мама!       — Семнадцать, восемнадцать. Помолчи, сынок. Мне нужно успокоиться, иначе я могу тебя убить.       Девятнадцать, двадцать, двадцать один...Мерцающая темнота перед глазами светлеет. По синему, как крылышко сойки, небу плывут пушистые белые облака. Голопузый мальчишка с желтой, как одуванчик, лохматой головой лежит на траве. Мягкие листики клевера ласково щекочут ему спину.       — Ванька! Ты где, обормот? — зовет дедушка.