В Раю
3 января 2022 г., 09:45
По яркому, как перо сойки, широченному небу плыли белые облака. Желтоволосый мальчуган лежал в высокой траве, чесал покусанный комарами животик и вглядывался в бездонную глубину: облака превращались то в волшебных зверей, то в диковинных рыб, то в сказочных птиц с широкими, как веера крылами. Летнее небо отражалось в его прищуренных глазах пронзительной синевой: казалось, за пушистыми ресницами скрывается такой же бескрайний голубой небосвод с плывущими по нему миражами.
Солнце больше не жарило. Иступленный полуденный зной сменился ласковым предвечерним теплом, мягким и нежным. Ванька валялся в ложбинке примятой травы, как в колыбели, и лето тихонько его баюкало.
Все школьные проблемы, семейные тревоги, волнения серых зимних дней — отсюда, из его летнего трона на самой вершине мира — казались потускневшими фотографиями однообразных железнодорожных станций, которые он, наконец, проехал. Ссоры с родителями, обиды, наказания, пытки школьных контрольных — всё это он вытерпел, чтобы оказаться здесь. В раю.
Ванька сел, осмотрелся по сторонам: заросший травой уголок дикого сада был пуст. Он вынул из кармана шортиков кривую папироску и расплющенный спичечный коробок. Неловко чиркнул спичкой — раз, другой, третий — закурил, едва не подавившись дымом. Папироса в брезгливо скривившихся детских губах подрагивала. Рот наполнился горькой слюной, и Ванька мастерски сплюнул сквозь зубы. Этот ловкий, быстрый, как пуля, плевок был наградой за долгие месяцы тренировок.
Курить было противно, все равно, что принимать горькое лекарство. Ванька ни за что курить и не стал бы, но, во-первых, курили взрослые, а уж если они что-то делают, значит толк в этом есть, хоть сразу его и не видно. Во-вторых курить было нельзя, а взрослые запрещали уйму по-настоящему хороших вещей: нельзя было ругаться — хотя это здорово, нельзя плевать сквозь зубы — хотя это круто, нельзя ходить без шапки, нельзя много мороженого, нельзя читать с фонариком под одеялом, нельзя прогуливать школу — список бесконечный!
Конечно, не все так просто. Нельзя делать многие опасные вещи: прыгать с крыши, совать руки в огнь... Но всё это исключения, лишь подтверждающие правило: мир взрослых полон парадоксов и сладких тайн. И пусть папа сердится и ругает, пусть дедушка грозит выдрать ремнем, он, Ванька, взрослых раскусил: не просто так они запрещают курить — что-то в этом есть.
Дым от папироски поднимался вверх широкой извивающейся лентой. Ванька затянулся, попытался вдохнуть, закашлялся. Решил, что будет курить не в затяг. Белые клубочки табачного дыма сливались с облаками на небе и дополняли тот призрачный пейзаж мелкими деталями: вот у черепахи появился хвост, у шляпы — перо, у огромного кота — усы, пышные, совсем как дедушкины.
***
Дедушка не торопясь выбрал на молодой березке ветку подлиннее — крепенькую, гибкую — отломил у самого ствола. Пока шел тихонько вдоль забора, оборвал листочки да почки — стала хворостина гладенькой. Тоненький табачный дымок в соседском саду он приметил сразу, сто лет уже "Приму" курил, ни с чем бы её не спутал. А уж когда Ванькин кашель оттуда донесся, все сомнения отпали. Вот значит, как. Ну что же, он пацана предупреждал. — Ванька! Ты где, обормот? — позвал дедушка. Мальчишка из травы выскочил, как напуганный заяц. Хотел было дать дёру, да понял, что спалился. Подошёл, ссутулив плечи, к забору. — Что, дедушка? — поглядел прохиндей честными глазами. — Нет, братец, я с тобой через изгородь беседы беседовать не буду. Давай-ка домой! — кивнул головой дед. — Зачем? — Дело у меня к тебе есть! — усмехнулся дедушка и попробовал розгу. Та рассекла воздух с противным свистом. Ванька от резкого звука аж подпрыгнул, хотел что-то сказать, но дедушка уже шел прочь. Мальчишка оглянулся на чудесный уголок чужого сада, вздохнул и полез через забор домой.***
Дед с сомнением поглядел на кóзлы: с одной стороны очень было бы удобно — бревна все напилены, инструмент без дела стоит, будто сам просится; и по высоте подходяще — как раз мальчишку задом кверху разложить, подстелив под живот что-нибудь мягонькое. С другой, как-то слишком это было серьезно, не планировал дед Ваньку строго пороть, ощутимо — это да, давно напрашивался, да напугать как следует, чтоб дедушку до греха не доводил, но как бы не переусердствовать. Да и поза больно неудобная. Пока дедушка думу думал, Ванька подошел, взял его за рукав: — Дед, ты ремнем обещал. — Мальчишка покосился на розгу. — Так я ремнем за курево обещал. А за Матюхинский сад, чем с тебя взять, я сам решу. Сколько раз я тебе говорил, туда не лазить? Ты мне слово давал! Вот и не обижайся. — Дедушка протянул хворостину сквозь сжатую ладонь, проверяя, нет ли сучков. — Нету там уже пса никакого! Я проверял! — простодушно спорил Ванька. — Проверял, говоришь? Это как же? — Осторожно проверял. — Погрустнев ответил Ванька. — Нету пса, говоришь. — Дедушка поглядел на козлы. — А дядя Коля там есть. И ружье у него есть. И стреляет он во все подряд, и по белкам, и по воронам, и по пустоголовым пацанам! Даром, что слепой! — Пневматика у него. — Буркнул мальчишка. — А тебе мало? Тебе надо, чтоб дробовик? — сердился дед. — Тебе, дурачку, надо, чтоб... Дедушка вдруг погрустнел. Сел на завалинку, опустив голову, покрутил в руках розгу, будто что-то припоминая. Ванька поглядел на деда с сочувствием, присел рядом. — Дед, — осторожно начал мальчишка, — не говори папе. — Угу. — Я буду тебя слушаться, честно! — Угу. — Дед печально кивал головой. — Ладно. — Махнул рукой Ванька. — Куда ложиться-то? Дед вздохнул, поглядел с сомнением на мальчишку, на розгу в руке: — Принеси-ка, брат, чего подстелить. Кинь на кóзлы. Ванька сходил в дом, притащил лоскутное одеяло. Расстелил, как дед сказал: — Ну, и как мне сюда? — спросил мальчишка с сомнением. — Давай-ка сперва за курево рассчитаемся. Ложись ко мне на колени! — дед снял ремень, сложил петлей. Ванька вздохнул, расстегнул шортики, забрался на завалинку, улегся, спустив штаны, деду под руку. Дедушка чуть смотал ремень, чтобы петля стала покороче, стегнул торчащую Ванькину задницу. Ремень ложился наискосок, пересекая попу розовыми полосами. Дед стегал сперва слабо, укладывал удары вразбежку, стараясь белых мест на теле не оставлять. Ванька чуть ворочался, но терпел, попа краснела равномерно. После десятого удара дед тактику сменил: лупить стал сильнее, Ванька заохал, попа под ударами подпрыгивала. — Взрослеешь, ты, Ванюш, а ума не прибавляется! — ворчал дедушка. Ремень хлопал уже громко, как пощечина. На двадцатом ударе полосы стали темнеть, Ванька уже вовсю ерзал, «айкал» да «ойкал» жалобно. Дед прервался, дал ему отдышаться. Погладил ласково по спине. — Справедливо? — спросил дедушка. — Справедливо. — Мальчишка отвечал уже со слезой. Решил дед закругляться, а то под розгой пацану совсем горько будет. Положил еще десяток ударов вполсилы. Ванька скулил, но не вырывался, как закончили, встал, шортики с трусами натянул спереди. Зад раскраснелся здорово, но ни рубцов, ни синяков, не выглядывало. Мордочка у мальчишки была грустная, но не зареванная. Дед вздохнул, взял розгу, показал на козлы: — Давай, брат, устраивайся. Улегся Ванька сразу правильно, хоть смотреть на это деду было и невесело: до земли мальчишка доставал только кончиками пальцев. Попа вверх оттопырилась. Зад и без того болел сильно, укладываясь Ванька поскуливал. Дед уже и сам не рад был, что ремнем не ограничился, решил, что положит розгой десяточек — и хватит. Взял розгу, отломил лишнее, к попе приложил самый конец, где потоньше, стегнул. Тонкая полоса вспыхнула поперек тех, что от ремня проглядывали. Мальчишка вскрикнул и дернулся — выгнулся бы дугой, да на козлах неудобно. Дед стегнул пониже. Розга не свистела — замахивался он еле-еле, да, видно, хватало — Ванька чуть не свалился. — Вань, по-хорошему ведь просил, не лазай к ним! — дед опять стегнул. — Не полезу. Ааай! — Ты мне обещал! — Не полезу, дед. Ай! Больно! — И мне больно! — Ай! — Не дай бог, подстрелит тебя старый дуралей! — Ааай! Не полезу, дедушка! Ай! После десятого удара дед розгу с облегчением выбросил. Ванька с козел поднялся, натянул шорты, прикрыв низ живота, потрогал осторожно попу: расчерчена она была словно в клеточку — широкие полосы от ремня пересекались узкими следами розги. В глазах у мальчугана стояли слезы и он, тоненько всхлипнув, утер их свободной рукой. Дедушка взял его за плечо: — Вань, как бы нам впредь без этого обходиться, а? — он притянул мальчишку к себе, тот ткнулся лицом в линялую дедову рубаху, обнял. — Больно, золотко? — Ничего, — замотал лохматой головой мальчишка.***
По телевизору передавали концерт — толстый оперный певец, широко разводя в стороны руки, выводил арию. Громкость Ванька выключил и, лежа на печи со спущенными штанами, смотрел, как дядька, выпучив глаза, нелепо раздувает щеки — выходило потешно. Дедушка забрался с мокрым полотенцем на лежак, приложил холодненькое к красной Ванькиной попе. Тот поморщился. — Обиделся? — осторожно спросил дед. Ванька замотал желтой гривой. — Откуда у вас, пацанов страсть-то такая, головы под ружье пихать? Что ты, дурачок, что батя твой... — Покачав седой головой, спросил дед. Мальчишка обернулся с интересом. — Дядя Коля-то раньше в колхозе сторожем работал. — Начал дедушка свой рассказ, ласково поглаживая Ваньку по спине. — Там где нынче сад заброшенный, за коровьем лугом, был деревенский клуб при Сельсовете, а рядом — сад колхозный. В том саду и сарайчик был — сторожка дяди Колина, а в сторожке держал дядя Коля патроны для ружья. Двое шаловливых мальчишек — один темненький, цыганистый, второй светленький, с обросшими за лето лохматыми головами, забавно друг на дружку пошикивая, крались под покровом пряной августовской ночи вдоль забора...
