Традиционные ценности

      ...двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь... — считал Иван Петрович, прижимаясь горячим лбом к стеклу.       Петька сидел притихший. Отец поймал его взгляд — наглого подростка уже не было, только напуганный мальчишка. Синие глаза смотрели виновато, даже жалобно — неужели осознал? Неужели раскаивается?       Отец сел за стол, потер лицо ладонями, и тут же перед глазами появилась картинка: сын с идиотской улыбкой разбегается и прыгает с крыши на хлипкие леса, а те всё качаются, качаются.       — Ты поел? — голос у Ивана Петровича еще дрожал.       — Поел. — Из кармана на Петькиной кофте выглядывал нарисованный кот с кривой ухмылкой на морде.       — Пап, — Осторожно начал Петька, — ты это видеть не должен был. Это для другого совсем. Я не выкладывал...       — Думаешь, я из-за этого расстроился? Петь, ты что — дурак?       — Там недалеко прыгать было. Это только так кажется.       — А если бы ты запнулся? — Воображение тут же нарисовало, как яркий кроссовок скользит по железному бортику крыши, Петька теряет равновесие и падает вниз.       — Да обо что запинаться-то? — оправдывался сын, — Не было там ничего такого. Мы сколько раз прыгали...       — Сколько раз? — начавшее было отпускать раздражение резко вернулось.       — Нисколько! — мальчишка крикнул, но тут же виновато потупился. — Пап, да ладно тебе. Я больше так не буду.       Дурацкая эта фразочка прозвучала как-то особенно нелепо.       Петька отодвинул тарелку, сложил прилежно руки на столе, заглянул отцу в глаза. Карман на его кофте оттопырился, и Иван Петрович разглядел, наконец, нарисованного кота: тот хитро ухмылялся и показывал обеими лапами неприличный жест.       — Я больше так не буду, пап, правда!       Иван Петрович вдруг четко представил, как сын кладет ему узкую ладонь на плечо, встает, говорит со смехом: «да ладно, пап, проехали» и уходит, как ни в чем не бывало. Петька сидел с виноватым видом, но тень улыбки уже начинала проявляться на его лице.       — Пойдем-ка, поговорим. — Иван Петрович встал и, не оборачиваясь, пошел в сторону гостиной.              

***

             Петька в комнату зашел вальяжной походкой, руки держал в карманах. На отца посмотрел раздраженно, нетерпеливо:       — Ну, давай уже. — Встретив удивленный взгляд, устало закатил глаза. — Читай нотацию.       — Спешишь куда-то, сынок? Дел много? — Иван Петрович поддернул повыше рукава. — С крыши надо прыгать?       Петька, видно, хотел ответить что-то едкое, но передумал. Помрачнел только. Руки из карманов вынул, сложил замком на груди.       Никогда Иван Петрович сына не бил и даже в мыслях не держал, что когда-нибудь придется. Да и за что? За двойки? Глупость какая! За прогулы? С этим нужно бороться по-другому. За хамство? Хотелось иногда, очень хотелось — затрещину дать. Но отец понимал, что вся эта напускная Петькина ершистость — тоненькая скорлупка вокруг ранимого ребенка, а Иван Петрович ребенка этого берег. За что же тогда? Вот и нашлось, за что.       — Петь, скажи мне честно, ты — дурак? Ты не понимал, что делал?       — Ой, пап. — Петька дернул плечами, недовольно тряхнул своей черно-белой головой.       Иван Петрович еще раздумывал, колебался, а руки сами потянулись к поясу. Застежка щелкнула, ремень выскользнул из шлевок и оказался в руке ловким манером, как будто отец всю жизнь тренировался — пряжка с хвостом зажаты в кулаке, кожаная петля висит свободно, изгибаясь вопросительным знаком, словно спрашивает: за что?       Петька смотрел на отца сперва удивленно, с недоверием, а потом растерянно.       — Пап, ты чего?       — А чего? — в тон сыну спросил отец. — Карманных денег тебя лишить? Интернета? Сладкого?       Иван Петрович распалялся все сильней:        — Ты меня, балбес, чуть сына не лишил! Ты чуть ребенка моего не угробил!       — Пап, ну ты же не будешь? — голос у мальчишки звучал уже испуганно.       — Буду, сынок.       Отец шагнул к Петьке, тот отступил назад. Иван Петрович покачал головой:       — Нет, Петь. Даже не думай. Никуда я тебя не пущу. Поймаю. Скручу в бараний рог. Лучше сам укладывайся! — отец указал ремнем на диван.       — Ты не имеешь права! — крикнул Петька и вжался в стену.       — Не имею. — Кивнул отец. — А ты, дрянь такая, не имеешь права с крыши прыгать!       Конечно, Петька сам никуда не лег. Пришлось отцу помочь: схватил мальчишку за шиворот, тряхнул пару раз, когда тот вырываться начал, кинул на диван. На диване тоже повозиться пришлось: пока отец узкие штаны с него стягивал, Петька брыкался, как конь, норовил даже кулаком стукнуть, но, получив по заднице первый звонкий удар, вдруг перестал дрыгаться.       — Я маме все расскажу! — крикнул Петька обиженно.       — И я расскажу! — отец хлопнул опять. — И кино твое покажу!       Злость после первого же удара отпустила — та полоса на Петькиной заднице сразу здорово покраснела. Иван Петрович ремень теперь опускал аккуратно, боялся перестараться, но Петька лежал подозрительно тихо, так что после пятого удара отец решил стегать сильней:       — Расскажи маме, как с крыши прыгал!       — Ааай!       — Четыре этажа!       — Ай, хватит!       — Шестнадцать метров!       — Больно!       — Каскадер пустоголовый!       — Хва-атит! — Петька взвыл жалобно. Голый зад краснел на глазах, Иван Петрович замахнулся было, но передумал, кинул ремень на кресло. Руки тряслись, как после штанги.       Мальчишка расплакался. Отец присел рядом, закрыл лицо руками.       Это перепуганный ребенок. Его ребенок. Глупый, наивный. Нельзя так с ним было. Иван Петрович посмотрел на сына: кофта с дерзким котом задралась, тощая мальчишечья спина тряслась от рыданий, зад краснел, но не так уж сильно — вряд ли очень больно. Видимо, мальчишка больше испугался.       — Довел ты меня, Петька, до греха!       Сын в ответ завозился, натянул на попу трусы — кислотные боксеры с какими-то мультяшными рожами — ну что за мода! Петька хотел и штаны натянуть, но, видимо, это было не так-то просто — узкие штанины обтягивали ноги туго.       Отец поднялся, дал Петьке встать с дивана, но тот, натянув трусы, остался сидеть. Иван Петрович присел рядом, обнял сына за плечи, ждал, что тот сердито рванется, но Петька сидел смирно, морщился только. От его волос резко пахло парикмахерской.       — Петь? Бросай эту манеру трубку не брать, слышишь? — Иван Петрович говорил мягко, но настойчиво. — Когда мы с мамой звоним, чтоб сразу брал, понял?       Петька дернулся, хотел отстраниться, но отец не пустил:       — Тебе пятнадцать. Ты еще ни хрена не взрослый! Совсем еще сопля зеленая. Мы за тебя волнуемся. Не смей нас пугать!       Сын в ответ что-то буркнул, но, вроде, утвердительное и шмыгнул носом. Отец обнял его покрепче и прижался щекой к черно-белой макушке.              

***

             Иван Петрович сидел на кухне и пил из кружки вино. Совесть его мучала. Петька зашел, присел на соседний стул, поморщившись.       — Можно мне тоже? — сын кивнул на бутылку с вином и протянул свою кружку.       — Обойдешься. — Иван Петрович рассматривал сына: тот сидел хмурной, глаза красные, вид обиженный. Узкие джинсы сменил на треники.       — Еще раз такое отмочишь — опять выдеру! — Для себя Иван Петрович решил точно, что больше к ремню не притронется, но припугнуть-то мальчишку можно.       — Как это кино твое удалить, чтобы мама не видела? — отец кивнул на телефон.       — Никак. Это из маминого надо удалять. Ты что ей не скажешь? — удивился Петька.       — Не скажу. Еще не хватало. Как мама приедет, удали как-нибудь незаметно.       Петька кивнул.       Иван Петрович плеснул сыну в кружку вина:       — Вовлечение несовершеннолетних в распитие...       — Спасибо. — Буркнул Петька.       Отец потянулся к нему и растрепал-таки ровный пробор.