Стекло
4 января 2022 г., 23:36
Зима выдалась лютая. Старики говорили, никогда таких морозов не бывало. Птицы на ветках замерзали; на улице не то, что лицо стыло — дыхание перехватывало. Воду, пока из колодца несли, сверху коркой затягивало, а нести-то — полста шагов.
Снегу намело море. Деревню засы́пало по самые окна, торчали только крыши да кое-где черные точки — колья заборов. Из дому на лыжах ходили, отец в колхоз на работу, Ваня в школу за семь верст. От крыльца до ворот, от ворот до колодца да вокруг дома Ваня снег каждый день убирал, получилась глубокая траншея.
Тяжело зимовали. Воду грели скотину поить. В хлеву по углам иней намерзал. Хорошо, хоть сена в зиму заготовили — корова не голодала. Сами перебивались кое-как: меняли молоко на хлеб да крупу, да только корова на зимнем фураже доилась мало, и на обмен у соседей не густо оставалось, сами подъели все. Но с голоду с отцом не пухли, и то слава богу. Спали вместе на печи, чтоб не зябнуть. Изба промерзала, хоть Ваня печку и топил за день по три раза, да ночью вставал подкидывал.
Отец на неделе уходил засветло, возвращался по темноте. Виделись только за ужином. Отец ел и сразу гасил свет, спать ложился. Ваня старался глаза ему не мозолить, по дому всё делал сам, без напоминаний. За скотиной следил, в избе прибирал, уроки учил, все что нужно делал днем, чтобы вечером свет не жечь, отца не злить. На забавы и радости времени не оставалось.
По выходным топили баню. Народ приходил мыться. Отец гостей не любил, но в баню пускал, люди с собой приносили гостинцы: кто мыло, кто сласти, кто самогон — отцу на радость. Ваня тоже оживал, можно было расслабиться, от трудов отдохнуть, в гости сходить — к Яшке, например. При отце Ваня ходил вечно пришибленный, в доме не веселился, если и случалось при нем рассмеяться или заиграться, сразу ловил суровый взгляд. Так было не всегда, пока мама была жива — жили по-другому, а как маму схоронили, так... Не любил Ваня о том вспоминать. К тому, что отец вечно им недоволен, он уже привык. Лишь бы не бил — рука у отца была тяжелая, меры он не знал, если за ремень брался — беда.
Серебровы жили иначе. Семья была бедная — штанов на всех не хватало, но тоски не знали. Пели, плясали, вечно стоял у них в избе шум да крики: то бранились, то мирились. Песни пели всей семьей. Начинались песни всегда по-разному — когда весело, когда грустно, но заканчивались одинаково: все шли в пляс. Кроме Яшки было пятеро малы́х ребят. Ваня их путал, хоть всю жизнь и знал: ребята все чернявые, одеты, кто во что горазд, кто девочка, кто мальчик не сразу и разберешь. В школу никто не ходил. Яшку научили худо-бедно писать да читать, и хватит. Как снег сходил, да коров пасти выводили, шел Яшка к пастуху дяде Егору подпаском, а для того дела наука школьная была не нужна, только мешала.
У Серебровых Ваньку принимали тепло. Он приносил с собой что-нибудь из тех гостинцев, что соседи за баню давали. То пряники, то немного сушеных слив, то сахару. Да и без даров его всегда рады были видеть:
— Ах ты, гожо, — кричала тётя Маша и лезла целоваться, — желтенький!
К Яшке Ваня ходил, а к себе не звал. Яшка не обижался, знал, какой у Вани отец. Все в деревне знали, да только лучше сироте с жестоким отцом, чем совсем без отца.
Когда было чтó, отец по выходным пил. Вусмерть не напивался, но и без того злой его взгляд становился страшен. Тогда Ваня уходил к Яшке и оставался там до вечера.
Серебровым он читал вслух старые газеты. Они и сами читать умели — и Яшка, и его родители, но читали они медленно, иногда по слогам, а газет было много, вот Ваня и был у них чтецом. Малышня рассаживалась вокруг него, кто где, взрослые занимались каким-нибудь тихим трудом — тетя Маша штопала, дядя Рома что-нибудь мастерил, а Ваня читал им о прошлогодних трудовых успехах Советского народа, о съезде народных комиссаров, о стройке железной дороги, много о чем. Как темнело, шел домой. Яшка его провожал. К тому времени отец, обычно, уже ложился спать — главное было вернуться домой тихонько, не разбудить.
Вот и в этот раз так же вышло. Бутылку с мутной жидкостью отец вынул из-за пазухи, поставил на стол, глянул на Ваню красноречивым взглядом — иди, мол. Тот пошел. Просидел у Яшки до вечера, даже с запасом, перечитал хозяевам стопку желтых от старости газет, аж язык прибрехался.
До дома шли с Яшкой протоптанной дорогой. За сугробами и домов-то не видно было, только черное небо да белый снег, если бы не тропинка, так и не знали бы, куда идти — будто среди ночи в чистом поле. После душной избы морозный воздух пьянил. Мальчишки разыгрались, кидались снежками. Как к Ваниному дому стали подходить, галдеть перестали, чтобы отца не разбудить ненароком.
Кто из них тот последний снежок кинул, и сами не поняли. Звякнуло громко, у Вани от звука этого аж ноги подкосились, сердце заколотилось от страха. Подбежали посмотреть: стекло и не разбилось даже, просто из рамы выпало. Штапики сгнили, замазка высохла, вот оно от слабенького удара и выскочило. Ваня осторожно стекло на место вставил, подогнул пальцами гвоздики, чтобы держалось. Махнул Яшке рукой: иди, всё обошлось!
***
Отец стоял в сенях. Пьяный, раскрасневшийся, с опухшим ото сна лицом: — Разбил? — Целое оно, бать. Я на место вставил. — Ваня оправдывался, но по свинцовому взгляду понял — без толку. Белесые мутные глаза сверлили его, будто отец припоминал, за что именно он сына ненавидит. Наконец, он кивнул в сторону горницы. Ваня пошел, отец ухватил за ворот его поношенный тулупчик, стянул. Летом можно было убежать. Переждать пару дней, спать в стогу или попроситься к соседям на ночлег. Отец все равно по возвращении порол, но хоть не так яростно. А зимой, да такой лютой, — куда деваться? Все по домам сидят, в окна не глядят, ночью прийди, постучи — никто не откроет. Отец лавку выдвинул: — Повеселился? — голос у него звучал хрипло, весело, от пьяного сна и следа не осталось. — Ложись! Ваня вытянулся на лавке, зажмурился, попросил про себя тихонечко, уж все равно кого, кто услышит — пусть отец помилосердствует. Пусть одежду хоть оставит, пусть... Отец вернулся из горницы с упряжью. Кинул моток кожаных ремней на пол, задрал на Ване рубаху — высоко, до самой шеи, сдернул вниз штаны. Отстегнул вожжи, намотал на руку: — Повеселился? Чернота озарялась яркими всполохами, удары будто рубили его на куски. Боль разливалась по телу и звенела, как колокол, наполняла его всего, от стиснувших края лавки пальцев до ступней, невыносимо громким гулом. Гул давил, метался внутри и вырвался наружу протяжным стоном. Он сам был словно колокол, дрожал под ударами и гудел, гудел. Ваня все ждал, когда вспышки перед глазами начнут меркнуть, когда же тьма накроет его, но, сквозь тянущийся из груди вой, он только четче слышал тошнотворный звук удара ремней о тело: звонкий, чавкающий. Рукам и ногам стало холодно. Он почувствовал, как тяжелеет, проваливается в темный колодец. Наконец, все кончилось. Как он оказался на улице Ваня не помнил. Он полз по снегу на коленях в одной рубахе, отец придерживал его за плечо, все повторял: — Ну, куда, ты, Ваня. Хватит. Ну, куда. Под вожжами он изжевал себе весь рот: губы, язык, щеки — так зубы клацали. Ваня оперся на руки и его вырвало этой кровью. Он поел немного снега, в голове шумело, холодно не было. Отец взял его спереди подмышки, как-то неловко под живот, и потянул домой: — Ну все, все. Пóлно. — Отец занес его в дом, положил на печи́, выключил свет, лег сам и тут же захрапел. Боль размазывала Ваню по жесткому лежаку. В темноте он остался с ней один на один, и она победила. Гул внутри опять стал рости, Ваня уговаривал его перестать, но он становился все громче, требовал свободы, вырвался тихим стоном. Отец храпнул, как конь, заворочался: — Чего ты? Ваня завыл не сдерживаясь. Отец помолчал немного, будто дал ему волю поплакать, потом хмыкнул. — Мамку, что ли, вспомнил? — Спросил отец сочувственно. — Спи уже! И тьма накрыла Ваню.
