Глава 8, Вино со вкусом превосходства
27 августа 2022 г., 10:58
Примечания:
Огромное спасибо за все те теплые комментарии, мне было очень приятно!
Шестой магистр аккуратно перевернул страницу книги, ненароком взглянув на спящую на диване подопечную. Маловероятно, что простой шелест бумаги мог ее разбудить, но все же обнаружить себя не хотелось совершенно, так что приходилось беспокоиться даже о таком тихом звуке.
Анка не пришла бы в восторг, если бы узнала, что он сидел здесь в два часа ночи, время от времени поправляя на ней одеяло. Более того, Шестой прекрасно понимал, что её подобное обстоятельство бы даже немного напугало или смутило: все же их отношения были не настолько теплыми, чтобы этот недоверчивый ко всем дикобраз позволила ему подобную близость — поэтому следовало быть вдвойне осторожным. Спугнуть такое зыбкое ощущение простого семейного счастья и покоя было просто кощунством.
Шестой ласково подоткнул одеяло, аккуратно заправив за ухо одну из темных прядок. Он знал: от таких действий Анка никогда не просыпалась, только шевелила губами, на мгновение смягчая даже во сне напряженное выражение лица, и иногда переворачивалась на другой бок, отчего снова приходилось её накрывать, что было вовсе не в тягость. Гицэ для него, человека, который не мог иметь семью, была подарком. Тот факт, что это подарок на похороны её отца, вспоминать не хотелось, сразу накатывало чувство собственной низости.
— Девочка опять здесь?
Он дернулся, убирая руку и тут же поднимая голову на стоящего в дверях Второго. Старший магистр, не накрывший голову скрывающем обручем, потому что не намеревался встретить кого-то постороннего, смотрел на Анку со смесью непонимания и отнюдь не беспочвенного недовольства, адресованного её опекуну. Против четырнадцатилетней спящей девочки он ничего не имел. Шестой прикусил губу, складывая руки на груди, и откинулся на спинку кресла, стараясь не смотреть на нежданного визитера снизу-вверх.
— А где ты предлагаешь ей ночевать? Сейчас же лето. У них отдых. Она с опекуном! — прошептал он даже с некой обидой и с жутким чувством неловкости. Со Вторым их отношения не были очень уж теплыми, но все же на понимание рассчитывать было можно.
— Она здесь слишком часто, это недопустимо. У неё есть свое место в ученической спальне.
И все же его не поняли. Как обычно. Магистр надулся, наклонился к ребенку, бессмысленно поправил на ней одеяло, просто чтобы отвлечься от неприятного ощущения. Он знал: Второй сейчас прекрасно видит, о чем он думает. Этот невыносимый человек постоянно читал мысли окружающих, а потом, закончив с этим процессом, начинал читать нотации, раздражая до зубного скрежета. Отвратительный человек с маниакальной идеей заставить других жить по своим правилам!
— Сам разберусь. Зачем пришел?
— Был разговор. Выйдем.
И опять эта простая констатация, не просьба, а обычный приказ. Шестой вскинул голову, у него дрогнули губы, уязвленное чувство собственного достоинства ослепило, и он, забыв о том, что не хотел разбудить Анку, со скрежетом пододвинул ближе к ней кресло, показывая, что никуда не собирается идти.
— Ночью? Совсем перемолился? Еще чего, утра жди! У меня тут ребенок спит вообще-то! Пришел он, посмотрите на него! — с обиженной язвительностью воскликнул мужчина, совсем забыв о тишине.
— Потому и выйдем. Это важно, — и все тот же тишайший меланхоличный шелест.
— Навряд ли.
Шестой фыркнул, повел плечом, вновь опустил голову к Анке, как бы показывая, что разговор окончен, и испуганно замер, встретившись с темными подозрительными, совершенно несонными глазами. Она не спала, неизвестно, как долго, и, хоть не могла понимать, о чем велся разговор, потому что Второй с Шестым магистром по привычке говорили друг с другом по-французски, когда не было других собеседников, прекрасно слышала незнакомый голос и, вероятнее всего, не намеревалась продолжить спать как ни в чем не бывало. Девочка сощурилась, видя, как стремительно бледнеет её Воспитатель, а затем с отточенной годами сна в общей спальне скоростью обернулась, поднимая взгляд поверх спинки дивана, тут же мертвенно побледнела, отшатываясь и почти падая со своей импровизированной постели. Второй успел активировать одно из колец, представ перед ней в привычном обличье магистра: безликом и пугающем. Решительность сменилась ужасом. Анка вновь дернулась, желая встать и распластаться на полу в поклоне, как требовали правила, но ей этого сделать не позволили. Мягкое одеяло обхватило её подобно путам, а Воспитатель, не менее испуганный, схватил за плечи, не давая встать.
— Тихо, тихо, Анка. Тихо. Не дергайся так! Бог твой, Второй! Ты её напугал! Еще и венец надел! — воскликнул он, пытаясь мягко уложить девочку обратно на подушки. Она посмотрела на него как на умалишенного.
— Это…
Гицэ вновь дернула, не оставляя попыток подняться, но её вновь осадили:
— Лежи, куда вскакиваешь?! Спи, все нормально. Он уходит. Да, Второй?
— Но это же магистр!
— Я тоже магистр! А этот притащился какого-то черта в мои покои в такой час! Так что почестей не заслуживает! Все, отдыхай. Он уходит. Уходит, Второй! — зло отчеканил Шестой, с силой надавил на плечи и все же вернул Анку на диван, решительно накрывая сверху одеялом до самого подбородка. — Выйди! Утром поговорим!
Второй чуть наклонил в сторону голову, и хоть разглядеть его выражение лица из-за светящегося в темных подседоватых волосах обруча было нельзя, Шестой с облегчением понял, что спорить он не собирается. То ли магистр сжалился над зашуганным ребенком, который испуганно переводил ошарашенный взгляд с него на своего Воспитателя, то ли решил, что пререкаться ниже его достоинства, — в любом случае он тихо произнес на привычном в стенах Обители итальянском:
— Как пожелаешь. Доброй ночи.
Анка в последний раз дернулась, натянув одеяло, но встать не смогла, обиженно посмотрев на Воспитателя, внимательно провожающего уходящего глазами. Она заерзала, обращая на себя внимание.
— Это было невежливо! — безоговорочно произнесла она, тут же получая непонимающий взгляд и еще подушку на живот. Её на этом диване, видимо, планировали удержать при любой возможности. — И меня точно за такое накажут!
— А с чего бы? — он пожал плечами под шокированным взглядом и пояснил с деланным безразличием:
— Я был с тобой, и я запретил тебе вставать. Все, не думай об этом. Спи.
— Однако это все же магистр… — возразила Анка.
— Это — Второй. Переживет.
Повисла тишина. Анка легла на бок, приобняв руками подушку. Шестой откинулся на кресло, возвращаясь к книге и пытаясь вспомнить, на какой странице он остановился. Уходить мужчина, судя по всему, не собирался, как минимум, пока Гицэ не уснет или не попросит прекратить её смущать и уйти.
— Я думала, что все магистры как братья, — осторожно прошептала Анка, наблюдая за реакцией. Выводить Воспитателя на этот разговор не стоило, все же не в её положении позволено было лезть во внутреннее устройство Обители и отношения её магистров, но любопытство было слишком сильным. Однако Шестой, все еще немного смущенный и какой-то подавленный произошедшей перепалкой, не разозлился. Он посмотрел на неё поверх страниц, подняв уголки губ в печальной улыбке, а затем прыснул, будто девочка просто не лучшим образом пошутила:
— Братья? Нет, мы скорее заложники.
— Мне казалось, что магистры живут хорошо. Почему же заложники?
Ей не ответили. Анка прикусила изнутри щеку, жмуря глаза. Наверное, спрашивать ей все же не стоило.
— Простите.
— Да ничего, — Анка не могла видеть, как ласково ей улыбнулись, но вполне почувствовала, как магистр, придвинувшись ближе, неловко поправил одну из подушек. — Просто это не то, что тебе нужно слушать на ночь. Спи.
Повисла тишина. Девочка еще пару секунд лежала, зажмурившись, а потом аккуратно приоткрыла один глаз.
— Вы так и будете здесь сидеть?
Шестой смутился, посмотрел на воспитанницу, но та уже снова лежала с закрытыми глазами и старательно притворялась засыпающей.
— А хочешь?
— На все воля магистра, — Анка поморщила нос и дунула, будто сдувая с лица волос. — Однако я не против вашего присутствия.
Шестой усмехнулся. Пару секунд посмотрев на свою притворяющуюся спящей ученицу, он откинулся назад, наблюдая, как хрупкое тело медленно расслабляется. Гицэ действительно заснула. Здесь, в этой теплой уютной комнате, нравящейся ей куда больше, чем общая спальня, она могла даже видеть сны, а не просто тревожно прикрывать глаза. Девочка бессознательно притянула к себе руку, совсем недавно забрызганную кровью, как и уже идеально выстиранное белое ученическое платье. Детское сознание было на удивление податливо.
***
— Таким образом, перечерчивая внешний контур или же соединяя первую и последнюю руну цепочкой на внешнем слое, мы замыкаем нашу связку и активируем плетение. Именно эта одна линия отличает реальную работу от показательного круга в книжке по Рунологии и нужно быть очень осторожным при замыкании. Она видела, как устало, но при этом восторженно смотрели на нее второкурсники: как подпирали подбородок кулачками гриффиндорцы и как старательно перечерчивали с доски хаффы, хоть демонстрируемая связка никак не могла быть им полезна. Анка видела, как увлекает не предмет, и чувствовала себя на своем месте, хоть все еще была убеждена, что совершенно не любит детей. Ей нравилось преподавать у второкурсников — они еще ни с кем не занимались, а потому их головы не были забиты бреднями, как у старших, и она могла вести их в том темпе, какой был ей приятен, обходя скучные бессмысленные моменты и углубляясь в нечто важное. — Вопросы? — Гицэ с почти довольной улыбкой оглядела класс, кивая тянущему руку гриффиндорцу — Брауну, кажется, у него еще сестра училась на четвертом курсе: — Да… Генри? Мальчик с непослушными рыжеватыми волосами потянулся вперед и спросил так быстро, что Анка не услышала ни одной паузы. — Тетушка Гицэ, а мы скоро начнем сами что-то чертить? Анка усмехнулась. Второкурсники были единственными, для кого она сделала исключение и разрешила называть себя так неофициально: некоторым из этих маленьких английских господ было сложно произносить «домнишоара» правильно, не путаясь в буквах и не растягивая простое обращение на несколько секунд заминок и кривляний для получения нужного звука, а скучное «профессор» её жутко старило. — Вообще, практические занятия идут обязательными с третьего года обучения, но, думаю, мы будем что-то чертить к зиме, если будете себя так же хорошо показывать, как сейчас. Небольшие практические задания, я предполагаю, можно устроить. — Только к зиме? — не выдержав, протянула сидящая на первой парте Кэти Льюс — забавная девочка со вздернутыми носиком и все время растрепанными косичками. Гораций ей как-то жаловался, этот милый «вечно вертящийся барсучонок» спалила ему за один урок два котла, а третий опрокинула на пол. — Да, Кэти. Мне еще нужно со школой согласовать многое, вам ведь нельзя чертить в обычном классе за обычными партами — нужна мастерская и мебель, а это траты. «Траты, которые мне могут не одобрить по-хорошему», — огорченно добавила Гицэ, печально улыбнувшись. Некоторые дети расстроенно опустили головы (по большей части гриффиндорцы, которые рвались в бой), а парочка нахмурилась, будто бы пыталась придумать решение этой проблемы. Неожиданно громко передвинулась на часах минутная стрела, оповещая об окончании урока, и Анка, встрепенувшись, махнула рукой, отпуская детей на ужин. — Сегодня без домашнего задания. Отдыхайте, всем приятного аппетита. Неровный хор голосов поблагодарил её, и ученики, оживленно переговариваясь, высыпали из класса, оставляя свою преподавательницу одну. Или почти одну? Только сейчас девушка, нахмурив от неожиданного визита брови, увидела сидящего за последней партой Альбуса Дамблдора — человека, который ей уже не нравился, хоть они не обменялись и парой фраз. Тело напряглось, она была готова либо убегать, либо хвататься за артефакты, вступая в сражение. Этот человек — её враг. Дамблдор — её враг, потому что он силен и влиятелен, потому что он против Гриндевальда. Он её враг, и это не изменится даже если все, что говорил о нем Гораций, — правда и Альбус действительно чудеснейший человек. Он ее враг, потому что он будет против неё, если узнает, на КОГО она работает. Он ее враг, потому что она должна его опасаться, чтобы выжить. Альбус Дамблдор ей неприятен, она видит в нем лишь отрицательные черты, цепляясь глазами за, как ей кажется, неопрятную средней длины бороду, осунувшееся лицо и почти бумажную на вид кожу. Гицэ раздражают его пронзительные голубые глаза, почти такие же, как у Второго магистра, и отличающиеся лишь тем, что глазами последнего она восхищалась, а эти ее бесят своим цветом; ей не нравится его более чем дружелюбная улыбка и то, как он бодро для своей внешности идет к ней. Этот человек для неё опасен, и потому он ей не нравится. — Простите, я немного подслушал вашу лекцию, мисс Гицэ. Вижу, вы очень нравитесь моим львятам. Он улыбается новой знакомой, смотрит на неё очень внимательно: дружелюбно, но будто бы оценивающе, и Гицэ в этот момент накрывает душная паника. А вдруг он знает? Вдруг он знает, что она работает на Гриндевальда? Вдруг он знает все и играет с ней перед тем, как сдать властям?! Анка отступает на шаг назад, сжимает зубы и хватается за край стола, до боли сводя ладонь. — Считаете? Тяжело дышать, она жмурит глаза на секунду, надеясь, что эта нехитрая уловка поможет ей вернуть самообладание, медленно выдыхает, очень надеясь, что Дамблдор решит, что она, как и полагается достаточно мало где работавшей девушке, просто смущена вниманием к себе заместителя директора. — Вы декан Гриффиндора? Побольше безразличия в голос, а то она звучит так, будто какая-то больная и сейчас упадет в обморок от резко подскочившего давления. Нужно дышать, нужно найти что-то, что её отвлечет, и переключиться! — Мисс Гицэ, вам нехорошо? Всплеск обжигающего раздражения сейчас для нее просто подарок: уж лучше язвительность, чем тяжелое дыхание и срывающийся голос. Анка цепляется за эту маленькую искорку, в последний раз выдыхает. — Домнишоара Гицэ, мистер Дамблдор. Я ни за что не поверю, что наш общий друг — Гораций — не уточнил, как я прошу ко мне обращаться. Не думайте, что я сделаю исключение, пусть и для такого сильного волшебника, — чеканит она, опуская на собеседника излишне тяжелый взгляд, встречаясь с ним глазами и чувствуя легкую щекотку в области затылка, очень хорошо узнаваемую после стольких лет в Обители рядом со Вторым магистром. Искорка превращается в пожар — то, что нужно. Сволочь — легилимент. — Вы очень наивны, если надеетесь вскрыть хоть один из щитов, которые у меня стоят, — девушка искривляет губы в злой, насмешливой ухмылке, наблюдая, как ее оппонент извиняясь улыбается ей, поднимая руки в примирительном жесте. — И очень невежливы, если лезете мне в голову при первом разговоре. Анка дергает головой в сторону, но не разрывает зрительного контакта. — Простите, простите, Анка! Он смеется: весело, не размыкая губ и тихо, качая при этом головой — снисходительно. У Гицэ в глазах начинает все плыть. Может, от злости, а может, от испуга. — Мне просто стало интересно, у вас такие интересные щиты. Особый вид окклюменции? — Рунические артефакты. Злость мешается с подозрением и тошнотворным страхом, порождая что-то темное, липкое и невыносимо мерзкое, обволакивающее изнутри легкие и поднимающееся комом в горле. Насколько сильна его защита? Какие из её артефактов могут причинить ему вред? — Что вы хотели от меня? Анка ждет нападения, атаки, она напряжена всем телом, но Дамблдор не нападает, лишь смотрит на неё по-доброму и по-взрослому, как смотрят на разбушевавшегося ребенка. Он потешается над ней? Она для него смешная? — Вы моя коллега, я просто хотел познакомиться лично, Анка, очень многое о вас слышал. Как насчет того, чтобы пропустить вместе стаканчик медовухи? Я бы с радостью послушал о ваших исследованиях или о том, откуда вы, — и снова этот мягкий тон, а глаза чуть поблескивают озорством. Если бы Анка не вжималась в стол, она бы поняла, что ни с какой враждой на неё не смотрят, а во взгляде нет даже толики опасения, но она сама загнала себя в угол и не может видеть все так, как есть на самом деле. — Не пью. «С вами», — нужно было бы добавить, но она этого не делает. Дамблдор понимающе кивает, улыбка становится еще более снисходительной. Он знает, что она врет. — Да-да, уважаю ваш выбор, очень похвально, прекрасный пример ученикам. Тогда, может, чай? Любите засахаренный лимон? — Простите, нет, я очень занята по вечерам. Почему он так навязчив? Это манипуляция? Он пытается её подловить, ждет, пока она расслабится и проговорится, на кого работает? Надо выпить, Анка точно знает, что сегодня вечером выпьет, если не напьется. И плевать, что у неё занятие с Томом, а потом надо на ночь в гостиную Слизерина зайти, чтобы масштаб катастрофы глянуть — она откроет новую бутылку вина. — Да, я слышал о том, что вы занимаетесь с мистером Реддлом. Новая вспышка раздражения, обручем сжимающая голову. Может, она больна? Что еще знает этот человек?! За ней следят?! Выкинуть вперед руку и ударить его — Анка сомневается и медлит, хоть прекрасно понимает, как именно и куда нужно бить, чтобы артефакты подействовали сильнее всего. Болит голова, нужно успокоиться. — Откуда же? Жжение камушка в браслете. Слишком горячо, и поэтому Гицэ его стаскивает непослушными пальцами под недоуменные и слегка смеющиеся взгляды. И снова эта снисходительная улыбка. — Гораций успел рассказать. Как же все оказывается на удивление просто! Это просто Слизнорт привычно не держит язык за зубами, а она тут про слежку подумала. Смех у Анки выходит напряженным и почти истеричным: — Ах, да, я и не подумала. И что, что занимаюсь? — раздраженно, нервно и сквозь зубы. Она ведет себя как агрессивная дура или настоящая истеричка, ищущая повод, чтобы сорваться на собеседника. Нужно успокоится, нужно сделать глубокий вдох, а затем медленный выдох, прислушиваясь при этом к ударам пытающегося пробить грудную клетку сердца. И какого черта она скинула тот камешек, боль же всегда отлично отрезвляла?! Вдох. Выдох. Холодная голова в такие моменты не её сильная сторона, но нужно на время усмирить себя, чтобы не сделать хуже, чем уже сделала. Не ровен час выдать себя своими же метаниями. Почему же голова так болит? У него на неё ничего не может быть. Она никак не засветилась, а лишь по плетениям можно обвинить только после освидетельствования напрямую Советом, а его точно не было! Да они вообще не могли те шарики так быстро собрать! Глубокий вдох, Гицэ, у него на тебя ничего нет, это просто школьный учитель. Не разводи истерику! — Ничего, Анка, конечно, ничего. Его тяга к знаниям давно заметна и очень похвальна. Анке, сжимающей зубы и медленно дышащей носом, возможно, кажется, но взгляд собеседника после этих слов чуть меняется, становится более внимательным. Он ждет её реакции? На что? Ей нужно подтвердить, что Том трудолюбив и усерден? Есть смысл говорить известную всем правду? Или же Дамблдор хочет, чтобы она поделилась своими соображениями, уже достаточно давно забытыми и почти полностью затоптанными старательностью Реддла? Нет, еще чего, этого не будет! — Да, Том — умница, — все же решает подтвердить она, уже не через зубы и даже выдавливая из себя некоторое подобие гордой улыбки. Убрать еще подозрительный напряженный взгляд и будет вообще прекрасно, хоть на сцену. Говорить очевидные вещи сравнительно легко. Дамблдор понимающе кивает. Почему он стал смотреть на неё куда печальней и немного разочарованно? — Да, он умеет добиваться своих целей. Любых и любыми средствами. — Разве это не хорошая черта? — это победа, она смогла изобразить доброжелательный тон и даже что-то сама спросила! Нет, ей действительно нужно найти что-то от нервов.***
— Проходи, — Гицэ отстранилась, чуть нетвердо покачнувшись, и освободила Реддлу путь в покои. Бокал с красным вином и в целом не самый четкий взгляд активно намекали на то, что преподавательница не то чтобы очень трезва. Однако Анка, если бы об этом спросили её, возмущенно ответила бы, что вовсе не пьяна и выпила совсем немного. Том раздраженно сузил глаза. Да она над ним издевается! И вчера, и сегодня! Ей мало было рассердить его тогда? — Вы пьяны? Будь Анка в немного другом состоянии, она бы заметила, насколько зло задан вопрос, но сейчас её это волновало мало. Девушке впервые за день было хорошо, тепло и очень спокойно. Не было ни мыслей о Гриндевальде, ни забот о бытовых вопросах, ни опасений, что её раскроют — три или даже четыре бокала дорогого итальянского вина на голодный желудок растворили на время все её проблемы. Нет, она, разумеется, понимала, что такой способ приходить в себя ни к чему хорошему привести не может: перед глазами явно стоял образ отца, спившегося и в последние годы совершенно не похожего на себя прежнего — но ведь у Анки не было зависимости, как у него. Ей просто нравилось расслабляться, вот и все. Ну и что, что она расслаблялась так достаточно часто? Она же знала меру! Гицэ криво усмехнулась, поудобнее перехватила бокал, совершенно молча указала на шкаф, а потом неизвестно от чего прыснула, тихо хихикнув, и потянула Реддла ко входу в мастерскую, как-то блаженно улыбаясь. Вино сделало свое дело: девушка выпила достаточно, чтобы пребывать в самом лучшем своем настроении, но не настолько много, чтобы перейти на следующую ступень, где начинались агрессия и невнятные речи. Том шокированно на неё посмотрел, освободил руку, втянул носом воздух и пошел сам. Эта ситуация, нельзя было не признать, была ему выгодна. Гицэ пожала плечами, беззлобно фыркнула и потянула ручку. Последовало привычное чувство падения, и они оказались в как обычно солнечной мастерской, где на одном из очищенных от бумаг столов ютился поднос с бутылкой, вторым бокалом и каким-то нарезанным мясом и кусочками сыра. — Садись, начнем сегодня практику. Бери там сыр, мясо, сейчас вина налью. — Я не буду пить, — раздраженно отчеканил Том, поведя уставшим плечом и почувствовав неприятную ноющую боль. Конечно, расслабиться ему не помешает, но не с ней и не после того, что он знает. Анка нахмурила брови. — Почему? Это очень хорошее вино, а не какое-то пойло. Почему не будешь? Что с тобой вообще? — встревоженно и немного торопливо спросила она, напомнив самой себе интонацию Воспитателя, от воспоминаний тихо хихикнула и вновь приняла озабоченное выражение лица. — Ты еще вчера странно себя вел на приеме, заболел? Девушка метнулась к ученику, не успевшему отстраниться, и не терпящим возражения жестом положила руку ему на лоб, обдав поневоле опекаемого окутавшим её запахом вина, причудливо мешавшимся с нотками шоколада и цитрусовых. Реддл сжал зубы, внутри вновь всколыхнулись злость, раздражение, детская обида и чувство, которому юноша предпочел не давать названия. Он отстранился. — Нет, со мной все в порядке, — слишком холодно произнес он, вывернувшись из теплых рук, и отошел к столу, присаживаясь на отодвинутый стул спиной к озадаченной Гицэ. — Том, я же вижу, что что-то не так. — Все в порядке. Давайте начнем урок. Анка видела, как напряжено его тело — гораздо больше, чем обычно, — но никак не могла понять причину. Алкоголь начисто заглушил критическое мышление. — Ладно, — подозрительно стрельнув в его спину глазами, согласилась она, сделала еще глоток и нетвердыми шагами подошла ближе к столу. Перед Реддлом, там, где секунду назад была гладкая столешница, появились тонкая деревянная дощечка и какое-то потрепанное бурое перо с стальным наконечником. — Сегодня, как и обещала, начнем практику. Первый этап — дерево. Берешь спичку как обычное перо, дощечку, выводишь аккуратно палочки, кружки и треугольники. Палочка, потом круг, потом треугольник — так все пространство. Вначале можешь вести медленно, потом, как будешь поуверенней, ускоряйся. Осторожно, кончик раскаленный. Вопросы? Том не ответил. Поведя плечом, будто отгоняя от себя муху, он уверенным движением взял то, что Гицэ назвала спичкой, и опустил на шершавую поверхность. Бледная береза в месте, где её коснулся металл, почернела, в нос ударила горечь дыма, заслезились глаза. — Да, вот так, — одобряюще произнесла Анка, допивая свой бокал и втягивая носом приятный для неё аромат. — Приятно пахнет, правда? — Не люблю дым. Девушка насупилась и замолчала, осажденная недружелюбным ответом. Встав по левую сторону от увлеченного нехитрой работой и нарочито её не замечающего Тома, она задумчиво покрутила в руках бокал и, решив, что пока пить больше не желает, отставила его в сторону. На лице впервые за вечер появилось выражение скуки. — Том, ну, может, выпьешь? — протянула Анка, предприняв вторую, но все такую же бессмысленную попытку. — Благодарю, нет. Гицэ сжала губы в тонкую полоску, прищурив обиженные глаза: ей определенно не нравилось, когда её так начисто игнорировали. Нахально улыбнувшись, девушка, чтобы привлечь к себе внимание, протянула руку и коснулась теплыми пальцами бледной напряженной шеи, немилосердно сдавленной слизеринским галстуком. Вот только отвлекать человека во время работы с горячим выжигателем-спичкой полностью противоречило технике безопасности. Том дернулся. Ласковое, мягкое прикосновение той, кто его так разочаровал, сработало на нем, как сработал бы электрический разряд. Он вспыхнул, к горлу подкатила густая обида, легкие сжало горячей яростью. Как она смеет?! — Не трогай меня! — надрывно прошипел юноша, резко разворачиваясь. Сейчас у него было оружие, было желание отомстить за причиненное разочарование и не было обычного напускного спокойствия или холодной рассудительности — все это, смешиваясь, делало Реддла опасным. Гицэ слишком долго играла на его нервах, поэтому то, что произошло дальше, должно было рано или поздно произойти. Не очерченные границы, особое благоволение со стороны Гицэ, то, что раньше она закрывала глаза на его поведение, позволили этой ситуации случиться: Том ударил её по открытому предплечью, прижав металлический наконечник к мягкой коже так сильно, как только мог. Реддл понимал, что в этот раз, как и в прошлые, ему ничего не будет, более того, он упивался этим пониманием, желая причинить столько боли, сколько сможет, отомстить за все то, что испытал сам. Он хотел, чтобы Анке было больно. Вот только ей не было. Девушка чувствовала лишь холод металла. Её мастерская, как и все такие мастерские, иногда еще называемые детскими вольерами, делались с расчетом на защиту хозяина, к тому же именно эту так вообще делал Шестой магистр в качестве подарка ей на день рождения, так что не было ни единого шанса, что здесь, в стенах этого «светлого колодца» её можно было ранить, тем более ранить её же инструментом. Том зря буйствовал. — Том, это не работает, — неуверенно произнесла она, понизив голос. Гицэ видела, как побелели его костяшки пальцев и как перекосилось обычно такое красивое лицо, но это была одна из тех ситуаций, когда она не понимала, что нужно делать. Она растерялась. — Том… Реддл в ярости поднял на неё глаза, цепляясь ими за взволнованное, побледневшее лицо и понимая, что Анка не кричит и не корчится от боли. Она не отшатывалась от него, не просила не мучить её, не умоляла — просто смотрела, смотрела с непониманием, удивлением, вполне логичным испугом и тихой печалью. А еще с жалостью, с той самой, с которой смотрят на душевнобольного. И именно это заставило Реддла загореться сильнее. Дышать стало настолько тяжело, что в глазах потемнело, а голова отдалась болью. Жалкий. Беспомощный. Том, не желая признавать поражение и мириться с происходящим, с остервенением прочертил длинную линию до самого запястья. Но нет, металл действительно не оставлял никаких следов. Сволочь. Он сжал спичку сильнее, вновь провел по руке, затем еще раз и снова надавил. Если не обжечь, то уж порезать заостренным кончиком, он не может быть таким слабым! Гицэ! Что эта дрянь с ним сделала?! — Том, это мой инструмент, у тебя не получится им меня ранить. Включи голову, — голос звучал будто сквозь толщу морской воды. Анка чуть наклонилась, снова ловя его взгляд, и впервые за вечер действительно отшатнулась, вырывая свою руку и делая небольшой шаг назад. Ненависть. Бурлящая, выплескивающаяся из Тома омерзительными дымящимися сгустками. Он её ненавидел? Реддл отбросил в сторону выжигатель, выхватывая спрятанную в кобуре палочку и поднимаясь со стула так неаккуратно, что тот почти упал. Простой шаг, и юноша схватил не успевшую среагировать Анку за грудки, вжимая наконечник в смуглую шею. Нет уж, он испробует на ней все средства, что-то должно подойти! — Кру… Гицэ в этот момент окончательно поняла, что он не в себе. Вот только она была уверена, что у него ничего не получится, пока они здесь. Девушка сжала губы. Плюс в этой ситуации, конечно, был — она протрезвела, но на этом плюсы заканчивались. Дерево причиняло боль: раны не было, вреда здоровью — тоже, поэтому мастерская не защищала её от впивающегося в шею наконечника. Ранить и убить нельзя, причинить боль без повреждений — можно. Бред, надо плетения попробовать доработать. У Тома то ли от ярости, то ли от чего-то еще дрожали губы. Он медлил с окончанием проклятия, смотрел ей в глаза и все сильнее вдавливал в кожу палочку. Анка видела в его глазах кроме ярчайшей ненависти еще и обиду, а потому в её глазах было напряженное понимание. Реддл сорвался из-за чего-то, и он сам скоро поймет, что должен опустить палочку. Нужно ждать, и она, как «разумный взрослый», подождет. Хоть и больно. — Дрянь. Он подался вперед и укусил её за нижнюю губу, сжимая её зубами не настолько сильно, чтобы прокусить, но достаточно для того, чтобы Анка охнула от боли и неожиданности. Девушка попыталась отстраниться, палочка сильней уперлась в горло, но прервать на какое-то мгновение это нарушение личного пространства удалось. — Так, стоп, Реддл, давай… И её снова притянули к себе, возобновив этот странный, дикий поцелуй. Гицэ так растерялась, что даже забыла о том, что у нее есть артефакты, чтобы освободиться. Она оторопела, замерла, позволяя Реддлу все так же грубо прижимать ее к себе, хоть и ослабив давление палочкой. От происходящего он определенно испытывал какое-то извращенное удовольствие. Нетерпеливо и очень жадно, торопясь и не волнуясь о том, что Анка не проявляет никакой благосклонности и никак не выказывает удовольствия, он пил её, наслаждаясь тем, что чувствовал при этом. Её растерянная покорность была подарком. Он сильнее! Он все же сильнее этой румынской шлюхи! Теплые руки уперлись Тому в грудь — Гицэ наконец пришла в себя. Палочка больше не упиралась ей в шею, и Реддл даже немного смягчился под конец, добавив в свои садистские ласки толику терпения, но все же в целом ситуация не изменилась: её целовали насильно и, даже если все происходящее было следствием её попустительского отношения к ментальному состоянию своего ученика, надо было что-то решать. Нужно было разобраться. Юноша отстранился сам. Он, еще не пришедший в себя, взглядом победителя заглянул нахмуренной Гицэ в глаза и замер. Усталость, подозрение — первые раскаты серьезного разговора. Твою мать, да он идиот! Реддл отшатнулся от Анки так, будто это она его целовала. От природы бледный, он побледнел еще больше, шумно втянул носом воздух, опустил палочку и тут же спрятал её обратно в кобуру, чтобы не напоминала о произошедшем. Том посмотрел на тяжело дышащую Анку, остановил взгляд на её губах, непроизвольно облизнулся и тут же потупился, держась от того, чтобы не начать заламывать руки. Нет, он идиот, и это не Гицэ виновата, а он сам! Мальчишка недоразвитый, и что теперь делать?! Это же не просто Обливейт, это сначала попытки покалечить выжигателем, потом прижатая к горлу палочка, а затем вообще принуждение к поцелую! От второго пункта он открестится, хорошо, уже проходили, но от первого и третьего?! Реальная угроза преподавателю, а после и нарушение субординации! Его отчислят! Репутация рассыплется на мелкие кусочки, а он столько времени и сил положил на её создание! И все пойдет прахом из-за чего? Из-за какой-то преподавательницы и его рыцаря?! Нет уж, нет, он выкрутится! Гицэ поверит ему! Нужно просто добавить больше вины в голос, опустить глаза, соврать, как он обычно врет, если будет совсем плохо, попробовать наплести слезную историю о том, что он в неё влюбился и приревновал к Абракхасу. Нет, это, конечно, унизительно, но может сработать: Гицэ все же женщина, она может его в этом вопросе пожалеть — обойдется малой кровью. Черт, ни память не стереть, ни убить, ни ранить! Он в этой ситуации совсем беспомощен, нужно узнать, что именно ему помешало. — Простите… я не знаю, что на меня нашло… я виноват, — Анка не могла видеть, как у опустившего голову извиняющегося студента лихорадочно блестели глаза, но вполне могла испытывать на себе его актерское мастерство. Она прикусила внутреннюю сторону щеки, вытерла влажные губы тыльной стороной ладони. Сердце лихорадочно билось, но рваное дыхание постепенно успокаивалось. — Так, хорошо, ладно. Давай вместе подумаем, зачем ты это сделал, — медленно протянула она, на секунду до боли жмуря глаза и заламывая себе запястье. — Прошу прощения, я не знаю. В последнее время чувствую себя плохо, устаю. Боюсь, вы попали под горячую руку. Я сорвался, — покаянно произнес юноша, надеясь, что такую причину Гицэ проглотит. Не проглотила. Девушка поджала губы, фыркнула, тряхнула волосами. — Ты же понимаешь, что это ужасно звучит? «Попала под горячую руку», Реддл, ты не слышишь, что в такой формулировке рисуешь себя неуравновешенным, эмоциональным психопатом? Включи голову! Хотя бы уточни, не выставляй себя в таком дурном свете! — она посмотрела на него своим любимым взглядом: как на полное разочарование, и медленно прошла к столу, наливая вина в оба бокала. — Подумай лучше! — Я не знаю, простите. — Подумай! Придумай что-то, что прозвучит лучше! Кто должен думать, если не ты! Давай, я не могу одна тебя оправдывать, дай мне причину! — Причину? Анка ткнула ему в руку бокалом, заставляя принять напиток, и Реддл чуть заторможено взял вино, сделав глоток под тяжелым взглядом. Она просит привести причину? Она, что, хочет оправдать его? Почему? Зачем? Какого черта? Что ему делать? Юноша прищурился: она нормальная? Так странно, совершенно без страха реагирует на открытое проявление агрессии и нарушение субординации, он ведь не замечал за ней замашек сострадательной дуры, максимум, человека, считающего себя излишне понимающим и проницательным. Но она ведь сейчас сама не понимает его, но хочет простить, хоть не видит никакого оправдывающего его довода? Домнишоара же сама говорила, что не сможет ему доверять полностью, но разве сейчас она не делает жест безграничного доверия? Гицэ — сумасшедшая. — Разумеется! Прекращай делать круглые глаза, нам всем будет лучше, если ты перестанешь изображать идиота! Зачем ты это сделал? — Том заметил, что у Анки, пытающейся выглядеть грозно и плеваться ядом, дернулась верхняя губа. Она боялась. Несильно, недостаточно для того, чтобы свалиться в истерику или начать вести себя как подозрительный загнанный в клетку зверек, но боялась. Страх делал её напряженной, но его было просто притушить, сказав то, что домнишоара хотела услышать — это Реддл понял особенно ясно. Он не понимал, из каких соображений, но четко видел: Гицэ уже его оправдала и просто просила дать подтверждение своим мыслям. — Я знаю о вас с Абракхасом, — четко, внимательно следя за реакцией, произнес Том. Это было правдой, а Гицэ, зажавшая в руке свой бокал, не могла сейчас проглотить ложь, более того, он просто не успевал её придумать. Реддлу пришлось обнажить одну из своих слабостей, хоть он отчаянно не считал это слабостью — так, раздражающим фактом. Анка пару секунд просто смотрела на него каким-то пустым взглядом, будто информация доходила до неё с опозданием, затем облегченно выдохнула, получив то, что хотела, истолковав его действия проявлением детской ревности, а потом резко нахмурилась, понимая, что если Реддл в курсе, то и другие могли что-то заметить. — Откуда ты знаешь? — спросила она в какой-то мере обиженно, прекрасно давая понять Реддлу, что в этот раз неприятностей он избежал. — Вы не особо скрывались. — Твою ж мать. Девушка замолчала. — То есть ты приревновал, подумав, что я стану уделять тебе меньше внимания? — подытожила она, тут же получая вполне искренний оскорбленный и очень злой взгляд. Девушка устало вздохнула и возвела глаза к потолку. — И из-за этого устроил весь этот цирк? Реддл отвернулся. Омерзительное чувство, что Анка права и что виной всей его ярости является банальная глупая ревность, а не злость за моральный облик рыцарей и его самого, потекло по затылку вниз, за ворот белоснежной рубашки. Том почувствовал, как покраснели кончики его ушей, и от этого стало еще более отвратительно. Слабак, глупый мальчишка. Он не мог в тот момент понять, что именно такие вполне человеческие реакции оправдывают его в глазах Гицэ окончательно. — Глупышка, — от этого мягкого, усталого, но определенно очень ласкового тона Том дернулся как от пощечины, сжимая зубы в бессильной ярости. Даже не идиот, а так, «глупышка», будто он ребенок, который испугался грозы. Унизительно, его никогда до этого не называли так. — Если бы ты поговорил со мной сразу, то понял бы, что ревность бессмысленна. Я же вас с ним даже в один ряд не могу ставить. — Не называйте меня так. Анка устало вздохнула, услышав этот сдавленный, брошенный сквозь зубы приказ, покачала головой и сделала глоток вина, втягивая носом успокаивающий запах. — А кто ты, если не глупышка? Устроил вот это, размахивал тут выжигателем, потом направил на меня палочку… ты вообще знаешь, что эта мастерская относится к разряду самых безопасных для хозяев мастерских? Это буквально детский вольер с мягким полом, тут нельзя огромную часть исследования проводить, потому что даже банально ладонь не порежешь, чтобы кровь пустить! Нет, вместо того, чтобы обсудить происходящее, ты решил… — Анка замолчала, возвела глаза к потолку, сделала глубокий вдох. Она выглядела взволнованной и немного грустной, но взгляд был настолько понимающим, что Реддлу стало душно. — Нет, я понимаю. Ты испугался, что я стану уделять тебе меньше свободного времени, обиделся на меня за это заранее, а потом еще и решил продемонстрировать контроль над ситуацией поцелуем, так, кстати, часто делают. Но вот давай честно, кто ты, если не глупый, зависимый от внимания и не умеющий объясняться языком, ребенок? Ребенок. Реддл от неё отшатнулся, будто больной, натыкаясь на еще один понимающий взгляд и сжимая кулаки до боли. Ненависть. Непонимание. Стыд. — Благодарю, но я и так знаю, что виноват. — Том, это нормально. Ты действительно ребенок, и я, поверь, была такой же. Ты ребенок и мой ученик, если тебя это порадует, самый приближенный. Это не стыдно, и именно из-за этого тебе совершенно не нужно сравнивать себя с Абракхасом. Пока он не начнет учить рунологию, а ты не начнешь заниматься со мной сексом, между вами не будет ничего общего. Я отношусь к вам по-разному. — Я целовал вас, — тихо, упрямо произнес Реддл. — Ровно как и он. — Нет, неправда. Это был не поцелуй. Я ни за что не поверю, что ты правда хотел меня целовать как женщину. Все дело в восприятии, так что это был просто выброс эмоций. Успокойся, субординацию мы не нарушили, все нормально. У Реддла дернулись губы, он искривил их в напускной усмешке и хотел было что-то ответить, но промолчал, вместо этого отпив действительно вкусного вина. Анка последовала его примеру. В мастерской повисло напряженное молчание. — А если я целовал вас как женщину? Что если я влюбился и приревновал? — ядовито спросил он, и Анка не заметила, как опасно блеснули его глаза. Она фыркнула, скорчив гримасу, открыто показывая, с каким сомнением относится к этой идее. — Ты не мог. — Почему? Розье вот влюбился. Она сделала еще глоток, наклонив стекло так, что бордовая жидкость почти вылилась за края, посмотрела напиток на свет. — Не путай влюбленность и желание затащить новую преподавательницу в постель, — Анка повернула бокал еще немного и меланхолично наблюдала, как несколько капель все же попали на пол, образую маленькую лужицу рядом с её туфлями. — И не сравнивай себя с Розье — не хочу говорить очевидное про разницу ваших умственных способностей. — То есть я слишком умный? — произносить это Реддлу было настолько забавно, что он с трудом сдержался, чтобы не прыснуть. Да уж, даже после сегодняшнего она считает его умным — феерическая дура. — Да. Слишком умный и правильный. Такие милые мальчики, как ты, не влюбляются в своих преподавательниц.***
Анка аккуратно наступила на разложенную, почти что магловскую по своему виду лесенку, медленно поднимаясь по ступенькам на высоту около пяти метров над полом. В гостиной Слизерина в два часа ночи не было никого, как и обещал Гораций, поэтому беспокоиться о том, что не удастся нормально поработать, не приходилось. Девушка любила тишину во время таких моментов, когда слышишь только мягкое движение угольной палочки по свежей бумаге, собственное дыхание, скрип карандаша по стене и разбегающиеся в разные стороны мысли. Свидетели, лишние глаза, шепотки после каждого её движения и росчерка были ни к чему. Девушка обернулась, цепким взглядом окидывая оформленный в темно-зеленой гамме интерьер. Высоты она не боялась, на ногах стола крепко, однако почему-то с каждой минутой её все больше накрывала тревога. Знакомое чувство сосало под ложечкой, не позволяя активировать начерченные заранее проявляющие круги и начать выполнять поставленную задачу. За ней следили — Анка чувствовала это очень явно и ни с чем не могла перепутать. Кто-то наблюдал за ней: неизвестно, зачем, но одного факта слежки хватало, чтобы напрячься. Вот только Гицэ решительно никого не видела. Ни в одной тени никого не было. Девушка сглотнула и медленно обернулась к стене, прислушиваясь к окружающей её тишине. «Успокойся, Гицэ. Ты просто одна в незнакомом помещении ночью, у тебя просто разыгралась паранойя. Никого нет, а если и есть, при приближении ты его услышишь», — со вздохом рассудила она, наконец доставая из объемного кармана на бедре круглую тонкую пластинку с плотными переплетением выжженных на темном дереве рун. Проявитель — хорошая штука, тем более если умеешь делать его многоразовым: ничего не нужно заново чертить и тратить время на ерунду. А если там с проявителем еще можно запоминание круга и дальнейшее перенесение на бумагу прилепить, то вообще можно пить чай, смотреть, как за тебя работают. Хотя взламывать, перестраивать или менять все равно потом самой придётся… Анка фыркнула, легким движением вычерчивая на обратной стороне замысловатую руну и прикладывая к холодной стене. Её работа только начиналась. Теплое свечение постепенно проступающих на зелени Слизерина символов успокаивало, грея кончики пальцев. Магия заполняла связи постепенно, лилась по ним, как по неглубоким канальцам, закручивалась на месте спиралей и врезалась в оставленные тупики. Руны сияли, приободренные наконец тем, что их вырвали из душного камня и дали свободу, и Анка, не сдержавшись, приложила к ним ладонь, рвано выдохнув от восторга. Серьезнейшие защитные и бытовые руны, настолько старые, что некоторые символы девушка видела только в исторических книгах, внушали уважение. Гицэ до этого вечера предполагала, что в гостиной стоит раздробленный круг — самый простой и распространённый вариант плетения, когда нужно покрыть большую площадь, но нет, плетения здесь были сплошными и плотными, нигде не прерывающимися. Их определенно ставили магистры — сомневаться, что нечто столь великолепное мог создать кто-то другой, было оскорблением Обители, вот только Анка даже в Италии не видела примеров таких работ, и это только усиливало восторг. Это было великолепно — Хогвартс был великолепен. Был когда-то давно. Сейчас же руны изнемогали, за столько лет они истончились настолько, что плетение стало неустойчивым и, хоть и не утратило своего очарования, работало не в полную силу. Прошлое, забытое и не хранящееся с должной любовью, постепенно блекло, грозясь в какой-то момент совсем посереть и ничем больше не отличаться от голых влажных камней стен подземелья. Это было печально. Анка вздохнула, с нежностью коснулась в последний раз цепочки и медленно начала спускаться по лестнице, спрятав в карман проявитель. Нужно было только перенести плетения на бумагу — дело трех минут с нужными артефактами, — а потом можно вернуться к себе. День сегодня был сложный, и даже вся прелесть ночи не могла восполнить душевные силы девушки. Она вздохнула. Её сегодня вымотали дважды: сначала этот Дамблдор, потом Том, и если с первым сработали агрессия и страх — то, что в целом не требовало дополнительных размышлений после, то Реддл заставил её понервничать и после окончания занятия. Нападение на учителя было самым страшным из того, что мог совершить ученик. И во время учебы, и после она представить не могла ситуацию, когда у нее поднялась бы рука на кого-то из старших, хотя сейчас понимала, что вполне имела право злиться на своего достаточно жестокого Учителя. Более того, она имела полное право его ненавидеть. Вот только Анка все же ни разу не думала о том, чтобы на него напасть. А Реддл… Гицэ нахмурилась, очутившись на полу. Реддл напал на нее во второй раз, и если в первый он хотел лишь исправить её воспоминания, то сегодня на ангельском лице явно проступила ненависть. Анка прекрасно помнила, как юноша водил по ее руке выжигателем и как затем прислонил ей палочку к горлу; и как бы она не хотела его оправдать, чувствовала, что совершает ошибку. Это чувство сидело у нее на краю подсознания, склоняясь к уху каждый раз, когда девушка вспоминала сегодняшний вечер, и шептало то же самое, что и паранойя: «Реддл хочет причинить ей вред. Он с самого начала хочет ей навредить и все время лжет. Реддл — ее враг». Анка отмахивалась, пыталась заглушить этот въедливый голос, ходила туда-сюда по своей спальне, но червячок сомнения, а точнее, большой и толстый червяк её недоверия никуда не хотел уходить. Гицэ переживала то же, что и в Бергзиге, когда только-только шагнула в реальный, охваченный Второй мировой войной мир и шарахалась ото всех, никого не подпуская близко. Тогда у неё не было оснований полагать, что вокруг враги, а сейчас основания были, однако девушка все равно от них открещивалась. Она знала, что Реддл что-то скрывает от неё, но упорно не хотела быть правой в своих рассуждениях. Ведь что бы это тогда значило? Что первый же ученик, которого она подпустила к себе, оказался предателем? Что она совершенно не разбирается в людях и будет целее, если забьется обратно в свою скорлупу, протянет ручки к своему Воспитателю и будет сидеть, как ребенок, за его спиной? Ага, столько лет доказывать и ему, и самой себе, что уже взрослая и психически-уравновешенная, чтобы потом оказалось, что ничего подобного?! Чтобы оказалось, что она наивная доверчивая дура?! Нет уж! Анка сбросила на устроенный под рабочее место столик проявитель и зло выдохнула. Нет, Реддл не хотел причинить ей вред, он не врет ей и действительно просто сорвался! Она умеет разбираться в людях! Гицэ очень боялась узнать, что её обманули.***
Гицэ была права, когда чувствовала, что за ней кто-то следил. Реддл стоял в тени коридора, венчавшего разветвление спален коридора, и наблюдал за стоящей на лестнице девушкой с наклоненной в сторону головой, жадно пожирая её глазами. Темнота и дезиллюминационное не давали ему быть увиденным, хоть Том кожей чувствовал, что Анка что-то подозревает. Он вдыхал носом её напряжение, ласкающее внутренности, и отгонял от себя мысли, что если бы домнишоара знала, кто за ней наблюдает, то была бы куда более расслабленной. Это ведь глупо — быть в напряжении из-за «самого выделяемого ученика, слишком умного и правильного», зачем ей его пугаться? Том покрутил в руках палочку. Интересно, брось он в нее заклинание со спины, оно бы подействовало? Не отлетело бы, как Обливейт, и не растворилось бы, как горячий кончик выжигателя? Домнишоара смогла бы вновь ускользнуть от него? Реддл прицелился. Анка делала что-то на высоте, окруженная мягким светом проступивших от прикосновения какой-то деревянной пластинки рун, тонкими нитями покрывающими стены примерно на той высоте, где девушка и находилась, и спиралью закручивающимися к потолку. Гицэ сама будто светилась изнутри, будто сейчас, за работой, в ней вспыхнул скрытый ранее огонь. Она была высоко, достаточно высоко, чтобы переломать себе кости, если бы он сейчас покачнул лестницу заклинанием, и это было бы неплохим для нее наказанием за все, что она когда-либо делала. Однако Том почему-то медлил. Он смотрел на то, как Гицэ вертится на верхней платформе, поглаживает влажную стену и улыбается, и не нападал. Она была слишком хороша сейчас. Том нахмурился, отгоняя непрошенную мысль. Нет, Гицэ должна была ответить ему, ответить за то, что не принимала его всерьез, считала ребенком и заставляла чувствовать себя слабым. Вот только не так. Он должен был увидеть в её глазах ужас, смотреть, как она, пораженная осознанием того, как сильно его недооценивала, как рыба, хватает ртом воздух, читать в её мыслях уважение. Покорность. Том хотел доказать, что сильнее, вдавить волшебную палочку в нежную шею и прикусить приоткрытые губы до крови, услышав её божественный стон. Хотел исцарапать её шею, оставив глубокие царапины, и залезть руками под блузу, сжав грудь. Хотел чувствовать, как её тело выгибается под ним, слышать, как срывающийся голос умоляет то ли прекратить, то ли не останавливаться. Он хотел её. Разумеется, чтобы доказать, что сильнее, и наказать, только поэтому. Том хотел домнишоару Анку Гицэ. Он опустил палочку.***
— Вы уверены, что нужен рунолог? Немолодой мужчина устало сделал глоток кофе, потерев рыжеватые брови большим и указательным пальцами, и поднял глаза на своего переминающегося с ноги на ногу помощника, явно неуверенного, что правильно открыл рот, и озирающегося на остальных присутствующих в поисках поддержки. Двадцатилетний Феликс Говер, зеленоглазый и красивый мужчина, уже пару месяцев как счастливо женатый, своим недалеким выражением лица сейчас напоминал идиота, но почему-то у товарищей по отделу вызывал улыбки. Ему кто-то даже кивнул в знак поддержки, ободрив самого молодого служащего отдела Международного Магического правопорядка со штаб-квартирой в Париже продолжить изъясняться на своем не особенно чистом французском: — Эти рунологи все — те еще крысы. Разве вы не слышали, что они если где и участвуют, то бегут, как только жареным пахнет? У нас есть французские невыразимцы, пусть они с осколками работают, свои ребята! Кто-то закивал, кто-то даже выразил свое согласие на испанском или португальском, но начальник отдела — Виктор Лемье — продолжал смотреть на него как на идиота, показывая все больше и больше морщин на влажном от духоты комнаты лбу. — Там руны, кто, по-твоему, их поймет, зельевар? Не думал, что невыразимцы рунолога и прислали? — жестко спросил он, выпятив нижнюю губу и шумно выдохнув носом в нескольких сантиметрах от своего мутного кофе с нотками горечи. Феликс сдулся, об этом он действительно не подумал. — Так что языки в задницу себе засуньте, когда мастер придет. Нам с ним, если придется, работать еще долго. Кто-то гневно вздохнул, но в целом возражений не последовало. В комнате снова повисла напряженная тишина, нарушаемая только звуками поминутного покашливания какого-то болезненного вида мужчины. Все ждали рунолога, направленного французским министерством, человека, должного пролить свет на произошедшее не так давно в Португалии. Ведь кто, как не рунолог, сможет разобраться в собранных простым Репаро стеклянных шариках, усыпавших мраморную плитку банка в Лиссабоне? Рунолог опаздывал вот уже на двадцать минут, когда за дверью стал различаться неторопливый, слегка неровный стук дамских каблуков, на который мало кто обратил внимания. Звук приближался, и через несколько секунд дверь широко распахнулась, являя на пороге среднего роста блондинку, оглядевшую собравшихся служащих так, будто никого в зале не видела. Девушка была красива: каждая её черточка была идеально правильной и будто бы четко выверенной, каждое движение выглядело по-королевски. Сдержанность и строгость внешности её не производили никакого отталкивающего чувства, а вызывали благоговение, однако льдисто-серые глаза смотрели на все презрительно и на удивление холодно. Некоторые мужчины открыли рот, забыв о том, что вели беседу, но гостья этого будто не заметила: слишком уж привычной для полувейлы была такая реакция, чтобы обращать на нее внимание, — она безошибочно определила старшего по званию и, процокав каблуками в гробовой тишине, протянула ему бледную ладонь с россыпью колец, одно из которых — массивное и золотое — особенно выделялось. — Джейн Беланже, рунолог. На её лице не было ни капли смущения, робости, волнения и всего того, что обычно испытывали барышни её лет в обществе такого количества служителей правопорядка. Девушка чуть прихрамывала на левую ногу, но шла более чем невозмутимо, будто не замечая этого мелкого дефекта. — Мы думали, вы мужчина, — с некоторым смятением в голосе произнес месье Лемье, но быстро, как и полагается человеку его возраста, взял себя в руки. — Приятно познакомиться, Виктор Лемье — начальник отдела Международного Магического правопорядка. Мадмуазель Беланже не ответила. Она безо всякого интереса вновь обвела взглядом комнату, медленно вытащила свою прохладную кисть из большой крепкой ладони. Никто не заметил, как серые глаза на секунду закатились, будто бы остекленев. — Где они? — своим мягким, чарующим голосом спросила она отстраненно, а затем, не дождавшись ответа, чуть покачнувшись, шагнула в сторону пузатой деревянной тумбочки. — Да, там. Первый ящик, — только и успел сказал Виктор, когда рунолог под шокированными взглядами присутствующих распахнула дверцы, легко вытащив оттуда совершенно целую, только с едва заметными трещинками стеклянную сферу, критично пробежав глазами по темневшим на ней, крохотным, похожим для неосведомленного наблюдателя на забавные черточки рунам. Та, кто создавала этот артефакт, совершенно не разбиралась в простейшей бытовой магии: как и многие рунологи, она привыкла полностью обходиться рунами, причем, если другие знали хотя бы азы, то у неё из-за специфического образования этого знания не было. Беланже нахмурилась, у неё вновь закатились глаза, и девушка после недолгого разглядывания опустила шарик на тумбочку. Знакомый почерк. — Вы знаете, что это? Она сдержала в себе желание закатить глаза на этот вопрос, к тому же заданный с ужасным акцентом. — Разумеется, мы знаем, что это такое, — холодно бросила Беланже. — Усыпляющее, сложный круг, несколько слоев, впаивание в стекло, руны Активной обороны. Через три дня приготовлю чертеж защиты. — А вы успеете? Сами сказали, что сложный… Джейн очаровательно улыбнулась своими ровными белыми зубами. — Разумеется. Мы же бывшие протеже Обители. Мы лучшие.
