Нет волшебной палочки - черти рунический круг

      Бежать.       Анка на полной скорости очередной раз поворачивает, слетая вниз по лестнице, практически падает на одной из ступенек, наступив на подол белого ученического платья, но сохраняет равновесие, замирая на последней ступеньке и оглядываясь. В свои тринадцать она хорошо знает Обитель, ту ее часть, которая открыта ученикам, а потому не боится заблудиться. Хотя, наверное, заблудиться, чтобы ее не нашли этой ночью, — не самое плохое решение.       Это подвал, если повернуть направо, а затем налево, окажешься в винном хранилище, там есть несколько пустых ниш, где можно переждать; если бежать налево, в конце коридора попадешь к еще одной лестнице, спускающейся от кухни и столовой, там незакрыто, можно будет залезть в один из шкафчиков для овощей. Сейчас она у главной лестницы, когда отзвенит отбой и начнут искать, здесь проверят в первую очередь. Нужно двигаться, стоять на месте нельзя.       Девочка срывается с места, бежит влево. Какова вероятность, что её будут искать на кухне, среди круп и кастрюль? Ночью никто ничего не готовит, слуги придут только часам к пяти, чтобы начинать готовить завтрак одному из магистров, она может присоединиться к ним, а оторвать от угодного Совету занятия её не смогут — это вообще похвально, когда протеже магистров тратит свое свободное время на то, чтобы как-то угодить им: помочь на кухне, разбить в саду радующую глаз клумбу, поухаживать за мандариновыми деревьями или виноградниками. Тот факт, что она нашла эти свободные часы до подъема, ничего не значит, у них не запрещено вставать раньше, хоть и запрещено ночевать вне общей спальни, за что ее завтра точно накажут. Что ж, между публичной поркой и смертью от рук соучеников она выбирает порку. Главное — выжить, остальное неважно.       Браслет, сковывающий руку, привычно раскаляется, по Обители, для всех уже сонной и готовящейся к недолгой ночи, разносится мелодичный звон. Ровно одиннадцать.       Отбой.       Девочка ускоряется, теперь её бег по коридорам преступен и любой слуга по правилам должен ее остановить и вернуть в спальню. Хотя вероятность, что её найдет сам учитель, больше, он почему-то всегда знает, где его ученики. Тонкие тканевые туфли шлепают по каменному полу слишком громко, её, кажется, слышит весь замок, нужно ступать тише, но это означает замедление.       Кто-то следит за ней, кто-то смотрит на неё. Страх усиливается, хочется плакать, но пока нельзя.       Гицэ уверена, этой ночью не только она будет вне спальни. Немудрено: когда двух твоих сильнейших учеников душат во сне подушкой, обходя поставленную вокруг кровати защиту, а ни Учитель, ни сами магистры ничего не делают и даже ничего не говорят, ночевать в одной комнате с, можно сказать, братоубийцами хочется в последнюю очередь. К тому же, если убийцы вскрыли защиты практически лучших из них, каков шанс, что они не вскроют, её, Анки, защиту? Наивно и очень глупо верить, что те круги были плохими, а наивных здесь не любят.       Этой ночью кто-то умрет, но это будет не она.       Лестница, ведущая к кухне. Здесь не должно быть слуг, но по ступенькам все же сползает тень, которую девочка не успевает заметить и вылетает на просвет, замирая. Наверху, смотря на нее как на полную дуру, опираясь на трость, стоит Учитель. Её ждали.       — Синьорина Гицэ.       Усталый голос, нахмуренные брови. Нет, он не злится, пока не злится, просто разражён, что она попыталась противиться здешним порядкам. У Анки подгибаются ноги, она бледнеет, прикусывая изнутри щеку, и чувствует, как начинает плакать от страха и осознания, что ее все же поймали. Это конец, её убьют.       Шмыганье носом, дрожащие губы, к ней медленно начинают спускаться, трость угрожающе цокает по ступенькам. Он уверен, что она не станет больше убегать.       В голову приходит мысль, глупая и абсурдная, идущая вразрез с её воспитанием, что Учитель, этот старик, не сможет её догнать. Анка всхлипывает, начинают трястись руки, но на нее смотрят лишь с раздражением, и это почему-то заставляет кровь вскипеть с новой силой.       Между ними шесть ступенек.       Кто её пожалеет, если не она?       Пять ступенек.       Кто её поймет, если не она?       Четыре ступеньки.       Кто её спасет, если не она?       Три ступеньки.       Никто. Никто. Никто.       Ноги дальше действуют сами, Анка подпрыгивает и уходит в сторону. В ушах стучит от страха, начинает мутить, но девочка бежит, не думая о том, насколько сильно разозлит этим учителя. В спальню она не вернется.       — Гицэ!       Этот крик — он в ярости. Нужно остановиться и просить прощения, но Гицэ же упертая: Гицэ бежит до конца.       Завтра она умрет от боли на скамье наказания.       Вверх по главное лестнице, она петляет по коридорам этого мертвого лабиринта настолько быстро и бессознательно, что лишь примерно понимает, что сейчас где-то рядом с библиотекой. Шагов преследования не слышно, но Анка точно знает: ее догоняют.       И снова это мерзкое чувство чужого взгляда.       Она сворачивает, замирая на месте, вся запыхавшаяся и покрасневшая от бега. Тупик. Нет ни дверей, ни окон. Ловушка.       Откуда здесь тупик?       Шаги за спиной, цоканье трости. Да он, что, из стен выходит?! Гицэ дергается, оборачивается, сжимая зубы и впечатывая пальцы в ладони. Не плакать, только не реветь. Но она все же всхлипывает, обнимает себя за плечи, делает шаг назад. Сбежать уже не получится, но, может, ее пожалеют?       Наивное детское желание.       — Синьорина Гицэ, немедленно возвращайся в спальню.       Учитель в ярости, он впечатывает трость в пол гораздо жёстче обычного и выносит её на большее расстояние, делая шаг. Он её ударит, он любит бить их этой тростью, любит ломать ей руки и пальцы во время занятий. Чудовище.       — Нет, меня же убьют! Пожалуйста!       — Возвращайся.       Анка отступает еще дальше, скоро врежется в стену.       — Почему вам все равно?! Почему вы так жестоки к нам?! Почему вы ничего не делаете?! Кто-то убивает своих соучеников, а вы ничего не делаете! — Анка выкрикивает это, заходясь в истерике. Бледная, худая, хрупкая настолько, что, кажется, можно переломить пополам одним усилием; она трясется как в лихорадке, мотая головой из стороны в сторону. Она жалкая.       — Не вынуждай наказывать тебя еще сильнее, Гицэ.       Угроза. Она начинает плакать еще сильнее, сквозь трясущиеся губы вылетает тихое:       — Ненавижу.       Будто раскат грома. Девочка на секунду даже замирает, не веря, что действительно сказала это. Нет, нет, это не она, это кто-то другой, ведь она, Анка Гицэ — одна из протеже Совета, не может ненавидеть Учителя, как и Обитель! Не может! Они ведь воспитали её, они ведь её выделили, они ведь научили уважать себя, вбили в неё это уважение! Анка не имеет права их ненавидеть!       Учитель бледнеет, смотрит куда-то ей за спину. Все, теперь он сам её убьет! Или доложит магистрам, и это сделают они: сначала отрежут пальцы один за другим, потом отсекут кисти, разломают руки по локтю, а затем и отдадут на практические занятия ее же соученикам.       Стены начинают сжиматься вокруг, по голове тяжелым молотом бьет чей-то крик, Анка прижимает руки к ушам, чтобы его не слышать, но тот будто звучит внутри неё. Она опускается на пол, на корточки, жмурится, уже не видя, как её преследователь склоняется в поклоне.       За ней придут, за ней скоро придут.       Чье-то теплое прикосновение к плечу, Гицэ дергается настолько резко и быстро, что впечатывается лбом в одну из стен, вскрикивая от боли, разворачиваясь и открывая зареванные глаза, полные испуга. Над ней возвышается некто, в светлых волосах, будто ангельский нимб, сбитый камнем грешника, светится золотой обруч, эффект от которого — размытые черты лица, как на смазанной картине, — не позволяет разглядеть внешность или выражение лица.       Магистр. За ней пришли.       — Нет, пожалуйста…       Воздух перекрывает колючая темнота.       Девочка открыла глаза в богато обставленной комнате, лежащая на длинном диване, закиданная подушками и накрытая каким-то мягким одеялом. Она уже была здесь, этим летом во время каникул. Это покои Шестого магистра.       — Очнулась! Наконец-то! Лежи, я сейчас!       Голос раздался где-то в стороне, Анка дернулась, загнанно заозиравшись по сторонам, и, подобрав под себя ноги, сжалась на диване, у самого подлокотника. Магистр, взволнованный и нервный, появился из-за ее спины со стаканом в руках. Увидев, как побледнела его подопечная, он сдулся и виновато опустил голову, прикусывая изнутри щеку. Надежда на то, что в спокойной обстановке ребенок тут же придет в себя, забыв про произошедшее, испарилась.       Анка втянула голову в плечи. Ну вот, она теперь умрет от рук этого лицемера. Стало тошно от самой себя, душно и по-странному холодно.       — Вы меня убьете? — обреченно прошептала девочка, шмыгнув носом. Лицо магистра вытянулось, он практически позеленел от шока. Немного подумав, мужчина опустился на диван, туда, где не так давно лежали ноги Анки, но тут же чуть отсел, когда та дернулась в сторону.       — Глупость какая. Зачем мне тебя убивать? — нарочито небрежно бросил он, но Анка не поверила, глянула на него искоса и снова сжалась, так и не напомнив о своих словах.       — На, выпей. У тебя стресс.       Девочка посмотрела на стакан, слишком долго, чтобы этот взгляд был вежливым и неподозрительным, но руку так и не протянула. Воспитатель устало вздохнул, цокнул языком и сам показательно сделал один глоток, после ткнул граненым стеклом в лежащую поверх одеяла руку.       — Не отравлено, видишь? Пей уже, потом еще поспишь.       Мужчина смотрел на нее так внимательно и в какой-то мере настороженно, что Анка тут же отвела глаза, хоть и принимая протянутое успокоительное. Ей показалось, или в глубине его бутылочно-зеленой радужки действительно светились страх и сожаление?       Девочка поднесла стакан к губам, уловив незнакомый резкий запах, и неуверенно сделала глоток, тут же закашливаясь от опалившего горло жара. Она, сморщившись, повернулась к воспитателю, в какой-то мере обиженно поджала губы, будто её обманули, вместо конфетки подсунув полынь. Тот посмотрел на неё непонимающе, а затем, побледнев, вырвал из рук стакан, чуть не выплескивая содержимое.       — Чёрт! Тебе же еще нельзя!       Он быстро отставил алкоголь на стеклянный столик неподалеку, замер на секунду в согнутом положении, дернулся, взлохматил волосы и вернулся к Анке, успевшей прислониться покалеченным лбом к мягкой спинке дивана и неотрывно за ним следящей. От такого внимания магистр смутился, отвел глаза.       Да, он действительно её боялся.       Гицэ тихонько прыснула, осознав всю абсурдность этой ситуации. Её, маленькую, тощую, слабую, не так давно ревевшую в коридоре, боялся магистр, человек, который имел над ней власть куда большую, чем тот же Учитель. Она нервно хихикнула, прикрывая глаза, и с особым наслаждением чуть сильнее надавила лбом, прикусив губу от боли. Если болит, значит, еще живая.       Но неужели она такая страшная?       — Что смеешься?       Магистр смотрел на нее с явным опасением. Он не имел до этого дела с детьми, поэтому не мог понять, как в той или иной ситуации должна вести себя тринадцатилетняя девочка, но она Анка вела себя странно даже в его слегка покосившейся системе координат.       — Ничего. Простите.       Это было странно тепло — осознавать, что этот лицемер хоть в чем-то искренен. Ему не было никакого смысла помогать ей сегодня, но он почему-то помог, да и притащил к себе, хоть это и было запрещено. Анку удивляло это, пустота внутри, какая обычно бывала, когда рядом были посторонние, заполнялась какими-то странными чувствами.       — Зачем вы это сделали? — тихо поинтересовалась она, натягивая одеяло чуть выше. Одна из подушек бесшумно упала на мягкий белый ковер.       — А мне нужен повод?       Гицэ хмыкнула. Опять это: «Я не хочу перед тобой отчитываться». А ведь она в последнюю их встречу просила больше не приходить.       Странно засосало под ложечкой. Что это? Благодарность? Вряд ли магистру она нужна.       — Который час? Я могу уйти на занятия?       Она прикрыла глаза. Страх постепенно отступал, оставляя привычное чувство отстраненности и некую печаль. Даже если ее сейчас выгонят, можно будет пробраться на кухню — может, слуги начнут готовить раньше.       Под одеялом было тепло.       — Четвертый, Анка. Нет, не можешь, сегодня у тебя выходной.       Анка возмущенно открыла глаза, уже намереваясь протестовать, скорее по привычке, чем искренне, но осеклась, вперившись глазами в большую чашку.       — Выпей, пожалуйста.       Магистр протягивал ее двумя руками, смотря так грустно, неуверенно и практически умоляюще, что девочка покраснела. Ей не приказывали, ее не заставляли — именно умоляли и просили, ласково, как больного ребенка, капризного, но любимого. Когда в последний раз с ней обращались так? Гицэ наклонила голову в сторону, ей самой стало неловко, и девочка, спрятав глаза, протянула ладони и быстро забрала чашку, избежав прикосновения с теплыми пальцами. Она будто знала, что они теплые.       — Просто чай.       Магистр широко улыбнулся, по-детски довольный, что у него все получилось, пару раз кивнул сам себе.       — Зачем?       — Что зачем? Чай? Просто, успокаивает.       Анка нахмурилась, но ничего не ответила. Она спрашивала не о чае. Девочка вдохнула приятный травяной аромат и сделала глоток. По телу разлилась мягкая тяжесть.       — Что вы подмешали сюда?       Хотелось спать, очень. Девочка опустила веки, прижимаясь к спинке дивана. Магистр перед ней пожал плечами, облегченно улыбнулся.       — Ничего, это просто чай. А ты просто устала.       Гицэ хмыкнула, поведя плечом, и прошептала, едва шевеля губами:       — Я посплю пару часов, а потом уйду.       — Конечно-конечно.       Шестой знал, что она поспит далеко не пару часов, но согласился, решив не нарываться на очередную перепалку с психически неустойчивым подростком. Анка устала, ей нужно спать. Он поправил одеяло, забирая у неё чашку, улыбнулся, чуть касаясь сползшей на лоб темной пряди. Нежное лицо расслабилось: Гицэ уснула.       Конечно, в эту ночь Анка не начала доверять своему воспитателю. Он и его мотивы все еще были ей непонятны, а потому многие действия ошибочно принимались за лицемерие. Однако именно лежа на дорогом диване в окружении подушек, юная Гицэ поняла, что врагом или недоброжелателем Шестой магистр ей никогда не был.

***

      Разбросанные бумаги на столе, Гицэ бездумно скользила по ним взглядом, снова и снова прокручивая основы технического задания и все больше и больше понимая, насколько серьезно происходящее вокруг.       Бомба, выводящая из строя противника, но безвредная для своих. Бомба с радиусом поражения минимум пять метров и не наносящая разрушений постройкам или баррикадам. Бомба, активируемая как обычный артефакт, но выглядящая, как нечто отрешенное от магии. Бомба, которую сразу не обнаружат.       Тошнило, тряслись руки, угольная палочка трещала в сжимающих её пальцах, грозясь сломаться пополам. Нет, наивно было, конечно, полагать, что ей нужно будет создавать просто защитные артефакты, наивно, очень наивно, но Гицэ до последнего на это надеялась.       Нужно было создать нечто, способное убить человека моментально, что, как газ, ползло бы по земле, отравляя вдохнувшего и не трогая тех, кто надел противогаз. Агрессивные руны, которые она всегда ненавидела.       Анке ни нравился ни один чертеж, они выходили кривыми и смазанными, хотелось сбросить все со стола и начать заново, но она потратила слишком много времени на этот бред. Хорошие идеи мешались с отвратительными, извращенно вывернутые круги Активной Обороны дурно пахли для носа гурмана. Задание было сложным во всех смыслах. Она в ярости перечеркнула какой-то круг, хоть, наверное, он был одним из лучших.       Слишком жестоко. Совесть давила на мозг, не позволяя разгуляться фантазии. Палочка в руке треснула и разломилась пополам, осколки особого угля не были острыми, но Гицэ все равно прижала один из них к выступающей на запястье вене. Интересно, пусти она кровь, стало бы легче?       Что-то, что убивало безболезненно и быстро, что-то, что не калечило тела. Впервые Анка ненавидела свою профессию. Все, что предлагал натренированный мозг, казалось слишком жестоким, а она не могла позволить себе начертить нечто подобное против тех, кто просто выполняет свою работу или борется за справедливость. Она не могла.       Убить, вывести из строя… может, устроить сильный испуг, чтобы остановилось сердце? Нет, не то. Удушение? Еще хуже.       Девушка бросила осколки и взлохматила волосы.       Убить, вывести из строя.       Вывести из строя. Она моргнула. В техническом задании не было и слова о смерти. Лишь обтекаемое «вывести из строя», которое, конечно, её подразумевало, но никакого прямого указания убить не было.       Вывести из строя. Усыпить, лишить сознания. Гицэ не смогла сдержать нервный, почти истеричный смех. Она нашла выход.       Глаза снова засверкали фанатичной преданностью рунам. Анка любила свою работу.

***

      — Киан, задержись, будь любезен.       Урок уже закончился, и Лестрейндж собирал сумку, чтобы вместе со всеми покинуть аудиторию и отправиться на обед, как Гицэ его остановила. Бледная и какая-то взъерошенная сегодня, она выглядела угрожающе.       — Да, домнишоара?       По нему с наигранным безразличием мазанул взглядом уходящий в числе последних Реддл, улыбнувшийся на прощанье Гицэ и получивший в ответ вымученно поднятые уголки губ. О том, что они занимаются индивидуально, знал весь Слизерин, хоть никто и не говорил этого вслух. Киан не удивлялся: его лорд всегда легко сближался с теми или иными людьми. Однако то, что происходило сейчас, вызывало опасения. Не возникнет ли у него проблем после этого разговора?       — Что это за бред, объяснишь? — поинтересовалась домнишоара, перейдя сразу к делу. Киан не мог не узнать зажатую в тонких пальцах бумагу. Его эссе, которое они сдали вчера.       — Я полагаю, мое эссе? — спокойно ответил он, приподняв бровь и сложив руки на груди. Лестрейндж знал, в чем причина её недовольства, слово «бред» было самым мягким определением для этой писанины.       — Я, знаешь ли, поняла, что это твое эссе! Ты знаешь, насколько отвратительно это написано?! Да этим только подтереться!       Анка осеклась, вздохнула, подняла глаза к потолку, сложила руки в замок на животе. Девушка, видно, из последних сил старалась не говорить слишком грубо, понимая, что перед ней студент и подобный тон неприемлем. Она сделала глубокий вдох, прикрыла глаза и резко начала тоном на грани с новым потоком ругани:       — Так, мы сейчас же к твоему декану решать проблему с травлей на факультете!       — Травлей? — переспросил Киан. Он не мог ожидать, что она не просто догадается, но и решит не закрывать глаза на происходящее. Во взгляде появилось куда большее уважение. — Но на Слизерине нет травли.       — Ты меня совсем за дуру держишь? — Гицэ это практически выплюнула, всплеснула руками и прошипела: — Ты хочешь, чтобы я поверила, что ты сам по своей воле написал этот бред? Нет уж, Киан, кому-то другому эти сказки скармливай!       — Я не вру.       Анка закатила глаза, прошипев что-то на незнакомом ему итальянском, сжала зубы. Киан явственно видел в её глазах, кроме чистой злости, сочувствие и некое понимание, будто девушка сама была в такой ситуации. Она хотела помочь.       — Как же с вами сложно! И почему я вообще в этом участвую, а? Киан, кого ты пытаешься обмануть? Ты думаешь, я не понимаю?!       — Если вы хотите пойти к профессору Слизнорту, то простите, но вы действительно ничего не понимаете.       Это прозвучало таким спокойным уверенным тоном, что Гицэ замерла, сразу как-то стушевавшись. Два взгляда встретились, и она первая отвела свой в сторону. Где-то внутри закололась вина.       — Да, да, прости.       Анка подняла руки над головой, поджала губы.       — Взрослые никогда не делают лучше своим вмешательством, знаю. Прости, давлю слишком сильно, просто больше всего ненавижу, когда травят из-за того, что ты умнее.       — На Слизерине нет травли, — вновь упрямо повторил Киан, хоть в этом не было смысла. В реальности она была, и Гицэ это прекрасно знала. Однако, если кто-то узнает об этом разговоре, его ни в чем не смогут обвинить, он ведь не раскрыл тайну факультета, до последнего все отрицал.       Эта женщина ему нравилась.       Анка потерла пальцами веки, устало сделала вдох и покорно согласилась с его ложью:       — Да, на Слизерине нет травли.       Повисла тишина.       — Хочешь, не буду ставить тебе больше Выше Ожидаемого за работы? Ну, кроме итоговых тестов, конечно. Только не пиши больше такой бред, пожалуйста.       Киан поднял брови. Не лучшее решение проблемы, но в их ситуации оно было неплохим. Анка ободряюще подняла губы, хоть выглядела при этом очень устало. У нее, видимо, и правда был не лучший день.       — Я постараюсь вас больше не разочаровывать, — обтекаемо ответил юноша.       — Не разочаруешь. У тебя талант к…       — Мне пора.       Если Реддл будет копаться в его голове, то определенно увидит это (в легилименции он единственный на факультете был силен), нельзя было позволить домнишоаре снова его выделить. Анка непонимающе приоткрыла рот, но медленно кивнула.       — Да, конечно, ты можешь идти.

***

      — Второй, ты у себя?       Магистр поднял голову от шахмат, недовольно взирая усталыми глазами на появившегося без стука младшего, застывшего в дверях часовни. Шестой совершенно не выглядел виноватым и, нисколько не смутившись, прошел к нему, и уселся на стул напротив, закинув ногу на ногу.       — Так и знал, что найду тебя здесь. Опять сам с собой играешь?       Волшебные фигурки вернулись в начальное положение.       — Как видишь.       Второй говорил достаточно устало, чтобы звучать соответствующе внешности. Он выпрямился, поправил старомодный манжет, пошевелил губами, обозначивая глубокие морщины.       — Что ты хотел, Шестой?       Шестой наигранно поднял брови.       — Ты спрашиваешь? А как же читать мои мысли с порога? Что это еще за возможность объясняться самому?       Второй отвернулся, посмотрел на новый витраж — замену разбитому. В последнее время они существенно подорожали.       — Хорошо. Не считаю официальное покровительство необходимой сейчас мерой.       Второй был единственным магистром, который имел не одно мастерство, а два. Легилимент изначально, он стал заниматься рунологией, будучи уже состоявшимся мастером, потому, объективно, умел гораздо больше, чем Шестой, и даже чуть больше, чем Первый, не говоря уже о Четвертом. Стоит сказать, что иногда это раздражало, например, в такие моменты.       — Но почему так? Анка там рискует, она напугана, ей нужна помощь! — привычно взорвался Шестой, ожидаемо ввязываясь в спор. Второй хмыкнул и кивнул на шахматную доску.       — Сыграешь?       — Да ты! Не съезжай с темы!       Второй переставил белую пешку на две клетки, не получив ответа на свое предложение, и испытующе посмотрел на бывшего ученика. Тот фыркнул.       — Господь твой, раздражаешь!       Черная «пешица» дважды прыгнула вперед.       — Анке сейчас ничего не грозит, её артефакты еще не использовались. Ты зря волнуешься.       Белый ферзь горделиво вышел из укрытия.       Шестой выдохнул, поджал губы, зло переставил своего коня, почти не смотря на доску. Говорить смысла не было, его невыносимый собеседник и так слышал все мысли, прекрасно зная, в каких именно оборотах его употребляют. Второй покачал головой, мысленное оправдание младшего, что он не сквернословит, чтобы не загрязнять воздух часовни, показалось ему нелепым.       — Будь любезен, прекрати поливать грязью Первого, — строго попросил он, когда Шестой решил перебрать еще и все, что он думает от других магистрах, волей которых Анка помогает Гриндевальду. Магистр воскликнул, не сдерживая эмоций:       — Ага, а то есть со всем, что я думаю о Четвертом, ты согласен? Хоть в чем-то мы солидарны!       — Не согласен, не нравится то, что ты так думаешь о старших магистрах. Тебе должно быть стыдно, — белый слон проскользнул между фигур. — Однако не уверен, что ты послушаешь по отношению к Четвертому.       — Я и по отношению к Первому тебя не послушаю.       Шестой тронул второго коня, покрутил в руках и поставил на доску.       — А ты не думал, что твои натянутые отношения с Первым и Четвертым являются причиной происходящего?       После этих слов Шестой магистр посмотрел на своего собеседника так обиженно, будто тот как минимум его предал. Второй поднял брови.       — Что ты так смотришь? Нас всего четверо, голоса делятся поровну, голос Первого перевешивает, а ты портишь с ним отношения. Анка воспитана тобой, а твое поведение в последние годы оставляет желать лучшего. Он вполне логично отказал ей три года назад.       — Да ты!       С неумолимым стуком опустился на клеточку черный ферзь. Второй поднялся со стула.       — Мат, Шестой. Ты проиграл.       Опять.

***

      — Ох, вы пришли, Анка!       — Мне казалось, я получила приглашение?       Переступая порог небольшого зала, Анка не нервничала. Она была абсолютно спокойна, увешанная артефактами даже чуть больше, чем обычно, но, стоит отметить, выглядела куда более сдержанно и по-английски. Дорогие украшения и шелковое темно-зеленое платье в пол делали её похожей на богатенькую графиню, вхожую в высшее общество, даже волосы, обычно стянутые лишь в хвостик, сейчас лежали в прическе. Что уж говорить, Шестой любил делать подарки, и именно из-за этого ей в принципе было что носить. Да, конечно, у Гицэ не было ни единой причины наряжаться сегодня, но она почему-то захотела это сделать, возможно, чтобы ткнуть носом тех, кто обсуждал её несуразный внешний вид, в то, что одеваться она умеет.       На это собрание своего «маленького клуба одаренных» Гораций пригласил её сразу, как только понял, что пора провести первую встречу, ее даже спросили про более удобное время, потешив девичье самолюбие, а потому Гицэ не могла бы отказаться. Да и подумаешь, всего-то пару часов с единственным благоволящим ей коллегой и несколькими его любимчиками — она планерки и совещания как-то переживает, неужели это не переживет?       — Вы так чудесно выглядите! Боюсь, мои мальчики не смогут думать о своем будущем, когда рядом такая прелестная особа! — польстил ей Слизнорт, довольно улыбаясь, и поторопил к круглому столу с уже ждущими их слизеринцами: — Пойдемте-пойдемте.       Её усадили на соседнее с хозяином вечера место, галантно отодвинули стул и тут же опустились рядом. По правую руку сидел Реддл в парадной мантии, потом Розье, Лестрейндж, кажется, Блэк, слева от Горация были два незнакомых ей юноши, а буквально напротив неё… Гицэ вжалась в мягкую спинку. Напротив на неё смотрели довольные серые глаза, как у сытого кота.       Абракхас.       Он знал, что она будет здесь, и он наслаждался тем, что она не знала о его присутствии. Богатый наследник семейства Малфой всегда получал желаемое, глупо было его игнорировать.       Обычно мелкие интрижки не приносили столько проблем.       — Вы чудесно выглядите, домнишоара! — раздался справа льстивый голос Розье. Анка дернулась, почувствовав себя еще более неудобно, посмотрела ему в глаза, не заметив, каким недобрым взглядом смерил однокурсника сидящий подле неё Реддл.       — Спасибо.       Она неловко качнула головой на комплимент, поправив вырез платья. Надо будет выделить время и поговорить с Энтони о том, что подобное внимание к преподавателю неуместно. Боже, тут теперь две персоны, которые воспринимают её как женщину. Одного Розье ей будто бы было недостаточно!       Сидящий рядом с другом Киан кивнул ей в знак приветствия, испортив настроение еще больше. Только позавчера они обсуждали травлю на Слизерине, а сейчас она сидела за одним столом со слизеринцами как ни в чем не бывало. Лицемерненько получается. Но нет, здесь, конечно, не ангелы, но она ни за что не поверит, что это кто-то из них! Киан отпадает, Энтони как-то не тянет, Блэк — лошадка, конечно, темная, но человек он тихий, о Томе и говорить нечего! Нет, Реддл, конечно, со своими тараканами и задеть его можно, но это же бред, слишком приличия чтит и морали читать любит! Да и не может такой усердный и стремящийся к знаниям человек за эти же знания травить! Оставались те два ученика, имен которых Гицэ не знала, но навряд ли Гораций бы стал выделять таких отвратительных людей! Так что она могла спокойно заявить, что за этим столом «ужаса всего Слизерина» нет. Это немного успокоило совесть.       — Анка, вы, наверное, незнакомы с мистером Крэббом и мистером Гойлом. И к нам еще присоединился мистер Малфой, он выпустился в прошлом году, — представил их Слизнорт, куда более радушно улыбнувшись поднявшемуся со своего места блондину, чем оставшимся сидеть шестикурсникам. Абракхас как ни в чем не бывало через весь стол протянул Гицэ руку.       — Профессор мне многое о вас рассказывал, домнишоара. Но вы даже более красивы, чем он описывал.       Голос был сладок, и, наверное, ни у кого не могло возникнуть сомнений, что это их первая встреча, но глаза смотрели слишком откровенно и внимательно. Эти глаза знали, что у неё под платьем, знали, как искажается её лицо во время стона, знали, как она выгибается под ласками любовника. Они знали слишком многое, чтобы быть безразличными и вежливыми. Анка дрогнула, испуганно пробежалась глазами по столу: от Розье до Крэбба. Все смотрели на них, но ни у кого в глазах не было понимания. Никто не понял, что они знакомы. Она протянула руку в ответ.       — Благодарю.       Улыбка вышла вымученной и натянутой, Абракхас наклонился и куда более изящно, чем можно было ожидать, поцеловал тыльную сторону ладони, задерживаясь дольше, чем обычно дозволялось приличиями, но не настолько долго, чтобы это бросилось в глаза. Что он творит, зачем он её подставляет?!       На них смотрели, Гицэ отчётливо чувствовала на себе чей-то взгляд, но ситуация не позволяла осмотреться.       Мужчина отстранился, и Анка поспешно села, повернувшись к хозяину вечера. На противоположную сторону она старалась не смотреть, ведь, если не смотреть, никто ни о чем не догадается. Сидящий рядом Реддл как-то слишком часто пил свой чай.       — Ну, теперь, когда все знакомы, мы можем начать. Анка, не стесняйтесь, берите, что нравится, — весело улыбнувшись, предложил Слизнорт, налив и себе, и ей медовухи, которую Анка не особенно любила. Она ради приличия кивнула. В горло кусок не лез, есть не хотелось, тем более неизвестно из какой посуды, но девушка все же опустила глаза на свою тарелку, а затем, подумав, положила себе кусок пирога, самого к ней ближайшего. Жаль, что здесь еда явно не проверялась, как та, что подавалась на преподавательский стол. Но, может, она унесет несколько кусочков к себе в покои? Уж очень аппетитно выглядит.       За столом завязался разговор о каких-то родственниках, который Анка слушала в пол-уха, понимая, что ничего полезного не услышит. Гораций расспрашивал Крэбба о политической карьере его то ли двоюродного, то ли троюродного дядюшки, время от времени грустно вздыхая и вспоминая какие-то моменты из прошлого, в беседу время от времени влезал Энтони, оживляя ее на пару минут, изредка слышался какой-то сонный смех, который Гицэ поддерживала, совершенно не понимая, над чем или кем смеются. Время тянулось медленно. Взгляд зацепился за причудливые песочные часы, стоящие в углу зала, песок в них сыпался на удивление быстро.       Нет, Анка более чем понимала, зачем нужны такие вечера, Гораций рассказывал ей о том, что часто на них приходят какие-то состоявшиеся в той или иной сфере люди, и можно завести ценное знакомство, которое поможет в дальнейшем, а, даже если никого нет, провести время за обсуждением какой-либо темы тоже бывает полезно. Но ей было так скучно… Гицэ совершенно искренне скучала, думая лишь о том, что ей нельзя смотреть на противоположную сторону стола, и чувствуя, что оттуда на неё как раз-таки неотрывно смотрят. Так что девушка украдкой вздыхала, иногда смотрела на, по всей видимости, так же скучающего Реддла, то и дело встречаясь с ним глазами. Хорошо, она хоть отправила все, что должна была, и пока не должна была ничего нового делать, а то совсем бы извелась из-за уходящего в никуда времени.       — Да-да, курс министерства в наши дни в этом вопросе особенно абсурден, один закон о регистрации сквиббов чего стоит. Анка, а как дела с этим обстоят в Румынии?       Девушка вздрогнула, услышав будто из-под воды голос Горация, удивленно повернула к нему голову, отвлекаясь от созерцания ссыпающегося в нижнюю половину часов песка.       Сквиббы? Что? В какую сторону свернул разговор, когда она отвлеклась?       — Сквиббы? — переспросила Гицэ, чувствуя себя очень неловко. Черт, она же вообще не слушала до этого! — Я не совсем…       — Простите, но домнишоара столько лет провела в Италии, что почти итальянка, профессор. Вряд ли она разбирается в политике Румынии, — спокойный голос раздался справа, заставив Анку повернуться. Том выглядел слишком серьезным, даже его вежливая улыбка была не такой мягкой, как обычно. Темно-синие глаза смотрели куда-то в сторону. Что с ним сегодня?       Юноша отпил из своей чашки, мазанув взглядом по противоположной стороне стола, и, встретившись с ней глазами, поднял уголки губ, будто извиняясь.       — Простите, мне показалось, что вы смутились от этого вопроса, домнишоара, надеялся помочь вам в объяснениях. Вы же не можете все знать.       Повисла тишина, в которой Гицэ благодарно ему улыбнулась, прекрасно понимая, почему именно Реддл вмешался, а затем Слизнорт хлопнул в ладоши, сказав не менее дружелюбно и даже немного гордо:       — Настоящий джентльмен! Да, правда, я и запамятовал, Анка, простите! Так как к сквиббам относятся в Италии?       Теперь, когда она уже и слышала вопрос, и понимала контекст, Анка ответила:       — К сожалению, не знаю. Я редко выходила за пределы своей Оби… школы, да и разве что в церковь или на практику. Никогда не интересовалась простой жизнью.       — О, так вы религиозны? Никогда бы не подумал! — Гораций воскликнул это слишком быстро, чтобы понять, как фраза прозвучит, прикусил губу и тут же, извиняясь, добавил: — В наше время это такая редкость!       Анка прыснула. Казалось, этот разговор слушают все за столом.       — Я вовсе не религиозна, просто один из моих наставников — был, он и научил молиться. У тех, кто по-настоящему религиозен, жизнь слишком сложная, куда ни посмотри — увидишь грех: уныние, чревоугодие, гордыня, злость…       — Блуд, пьянство…       Анка, как от удара, дернулась, посмотрела на противоположную сторону стола, поджала губы. Абракхас сидел с видом святой невинности, а в глазах плясали смешинки.       — Вроде того, мистер Малфой, — прошипела она.       Чего ты добиваешься?       — Да, тяжело жить в наше время глубоко верующему человеку. Везде разврат… — печально протянул Слизнорт, не заметив, как его соседка испепеляет взглядом ангельски улыбающегося блондина.       — Да, профессор, это огромная проблема, — не то чтобы неожиданно согласился Реддл, заставив Анку чуть покраснеть, будто слова шли в укор именно ей.       — Да-да.       Песок в часах заканчивался.

***

      Она была слишком красива сегодня, чтобы не привлечь внимания и не услышать комплиментов, Малфой же слишком любил распускать хвост перед девушками, чтобы обделить её вниманием. Происходящее за ужином было ожидаемо, но его все равно оно раздражало. Реддл сжимал зубы и сидел молча, понимая, что и Гицэ, и Абракхасу лишь наедине он может сказать, что они ведут себя неуместно.       Анке шел темно-зеленый, в нем она была похожа на слизеринку, опасную змею, лежащую в траве, леди какого-то древнего рода из числа Священных Двадцати Восьми. Однако красный пошел бы ей больше — Том почему-то был в этом уверен. Ярость, власть, огонь, кровь — алый, яркий и вызывающий, был бы ей к лицу.       Но сейчас она была чистокровной слизеринской леди. Она была великолепна, и это его раздражало. Реддл делал глоток за глотком, снова и снова наполняя чашку чаем, медленно перекатывая на языке его терпкий вкус. Это его успокаивало, не давало совершить нечто опрометчивое.       Малфой слишком часто смотрел на неё, он, казалось, даже взгляд отводил неохотно, и, единственное, что делал, кроме этого бесконечного разглядывания, почтительно и очень аккуратно, чтобы это не было заметно, кивал своему лорду, когда они встречались глазами. Сегодня Абракхас на редкость не по-малфоевски не понимал намеки.       Эти двое явно были знакомы: Малфой, очевидно, ждал, что Гицэ на него посмотрит, а Гицэ упорно прятала глаза. Что их связывало? Слишком разное положение, разные интересы, разный возраст — у них не было ничего общего, и Реддл с трудом мог представить, где эта парочка могла познакомиться.       Простая интрижка? Гицэ могла, с её свободой в этом вопросе и любовью представать перед окружающими в не самых приличных нарядах.       После этой мысли Реддл сделал еще глоток, бросив взгляд на ввязавшегося в разговор о какой-то поправке в бессмысленный закон Абракхаса. Красивый и яркий, в дорогой парадной мантии, он вызвал еще одни всплески раздражения и заставил Реддла вновь прижать чашку к губам, раздраженно понимая, что её снова пора наполнить. Хорошо, что хоть Розье заткнулся, когда понял, что он на него смотрит. А то полез еще со своими комплиментами.       Нет, он не ревновал, еще чего! И нет, вовсе не завидовал, чему ему завидовать! Том просто… просто…       Он медленно закипал, не в состоянии описать словами и как-то назвать то, что он чувствовал, собственная растерянность заставляла чувствовать себя жалким. Реддл… разочаровался! Да, он просто разочаровался и в Абракхасе, и в домнишоаре, переступившей через всякую нравственность! Именно так! Она его разочаровала, разочаровала своим распутством!       Анка над чем-то рассмеялась, совершенно неискренне, как и все в этом зале, и повернулась к нему, поднимая уголки губ в незаметной полуулыбке.       «Скучно тебе? — практически вслух спросила она, понимающе кивнув, мол: — Мне тоже. А могли бы заниматься».       С головой захлестнула такая детская необузданная обида, что Реддл поджал губы, встречая в ответ удивленно вскинутые брови. Он предполагал, что вслух ее эмоции прозвучали как нечто вроде «Какая муха тебя укусила?».       Гицэ разочаровала его, вновь заставила почувствовать себя жалким. У неё это получалось. Хотелось разбить чашку о голову сидящего напротив блондина.       — Простите, но домнишоара столько лет провела в Италии, что почти итальянка, профессор. Вряд ли она разбирается в политике Румынии, — голос прозвучал надменно, но этого никто не заметил. Довольный собой, Том видел, как Абракхас чуть смутился, он явно знал Гицэ хуже Реддла. Знал не с той стороны, как можно было бы сказать, если бы это не раздражало так сильно. — Простите, мне показалось, что вы смутились от этого вопроса, домнишоара, надеялся помочь вам в объяснениях. Вы же не можете все знать.       Гицэ тепло улыбнулась, как всегда поверив в его благие намерения. Нет, ему определенно нечему было завидовать, хоть он и так совершенно не завидовал.       Но этот разврат! Эта порочность! Как она могла спать с другим мужчиной?!       Едкая мысль «А почему это его, собственно, так волнует?» породила только еще один всплеск агрессии, отозвавшийся холодом в фальшивом кольце. Реддл быстро нашел устраивающее его объяснение: репутация его рыцарей — его репутация, и он вовсе не из-за Анки так бесится, а из-за Абракхаса!       Что уж говорить, Том умел врать, пусть даже и самому себе.       Вечер закончился слишком быстро, собравшиеся стали подниматься и расходиться. Гицэ поспешно попрощалась со Слизнортом, кивнула Тому, и, бросив предупреждающий взгляд на, по всей видимости, желающего подойти к ней Абракхаса, мол, «только попробуй», выскочила из зала со всей своей прытью. Реддл видел, как, усмехнувшись, тот вышел сразу за ней.       Черт.       Он в глупом порыве хотел остановить его, но услышал голос Слизнорта:       — Том, как тебе вечер? Ты совсем бледен сегодня…       Пришлось задержаться, сжав зубы, любезно ответить, что с ним все хорошо, высказать свое мнение о вечере, подчеркнув, что тот был как всегда безупречен, польстить профессору о его внешнем виде и неизменном умении разнообразить беседу. Реддлу казалось, что прошла вечность, перед тем как его, наконец, изволили отпустить, но на самом деле весь их обмен репликами длился не больше минуты. Он вылетел из зала, лишь переступив порог, поняв, как глупо выглядит, и убавил шаг. Нет, Темный лорд не бегает, ему вообще нет никакой причины бегать.       Ни Анки, ни Абракхаса нигде не было, Том понимал, что они уже ушли, но Гицэ вряд ли позволила бы оттеснить себя в какой-то темный угол на нижних уровнях, поэтому, вероятнее всего, Малфой нагнал её на выходе из подземелья. Реддл пошел вперед. Желание подслушать их разговор, если такой будет, в самой своей глубине было иррациональным, но он и ему нашел объяснение: очередной рычаг давления на домнишоару не был лишним.       — Что ты творишь?!       Том остановился, как ищейка втягивая носом воздух. Голос домнишоары, тихий, настолько злой, что практически свистящий, шел из одного из ответвлений коридора. Видимо, Абракхас затащил её туда, чтобы их не заметили. Юноша медленно подошел к каменной арке, заглядывая внутрь и тут же укрываясь за стеной.       Абракхас крепко держал разъяренную Гицэ за руку, прижимая к стене. Наверху, над головой домнишоары, привычно парил небольшой шарик света, мягко освещая пространство вокруг.       Том, достав палочку, резко взмахнул ей, направив на собственную голову. По макушке потекло что-то холодно, склизкое, напоминающее яичный белок. Эти двое были слишком заняты друг другом, чтобы смотреть по сторонам, но дезиллюминационное лишним не будет.       — Я хотел поговорить с тобой, миледи, не злись, — Абракхас звучал мягко и очень ласково, будто уговаривая. Гицэ же практически шипела:       — И для этого ты притащил меня сюда?! Ты не даешь мне уйти, Абракхас, отпусти немедленно, или я применю артефакты!       — Отпущу, но только прекрати кричать — нас могут услышать, а это не пойдет на пользу ни твоей, ни моей репутации.       — А то есть то, что ты творил на приеме, пойдет?! Ты понимаешь, насколько подставляешь меня своим визитом, а если кто-то узнает?! Пусти же!       Послышалась возня, а затем почти смеющийся голос Малфоя:       — Отпустил, отпустил, миледи, тебе ни к лицу эта борьба!       — Заткнись, Абракхас! Зачем ты вообще пришел?! — пыхтение Гицэ, злой и наверняка растрепанной.       — Меня пригласили, а это прекрасная возможность поговорить с тобой.       — Нам не о чем!       — Я так не думаю.       — Интрижки начинаются и кончаются ночью. Это было просто секс, что тебе еще от меня нужно?!       Два удара каблучков: Гицэ попыталась уйти, но её снова удержали.       — Ты хочешь, чтобы я артефакты применила?! Все, разговор окончен!       — Это был не просто секс, это был хороший секс, который нравился нам обоим.       — Как самонадеянно!       — Хочешь сказать, что ты не получила удовольствия и сбежала не потому, что узнала мой возраст, миледи? Давай, я слушаю.       Тишина после вопроса. Том прижался к стене плотнее, слух обострился, сейчас он, казалось, услышал бы даже шепот на грани дыхания. Пусть она скажет, что это правда, это ведь в её же интересах! Она должна это сказать, и он не будет в ней так разочарован! Но Анка молчала. Реддл не стал давать названия тому, что почувствовал.       Дрянь.       — Пусти меня, — Гицэ сказала это уже без прежней злости, тихо и обиженно, как когда ее уличали во лжи.       — Твои моральные принципы восхищают, но я уже совершеннолетний, в них нет нужды.       — Тебе девятнадцать.       — Именно, я сам могу решать, с кем проводить ночи.       — Но…       — Мы уже сделали это один раз, и нам понравилось. Тебе не должно быть стыдно за удовольствие.       Удовольствие.       Тома трясло, его почти что выворачивало. В этот момент он ненавидел их обоих, но ничего не мог сделать. Ведь как будет выглядеть, если он вдруг выйдет и начнет читать нотации? Его неправильно поймут, подумают, что он ревнует или лезет не в свое дело, Гицэ запишет его в тот же список, что и Розье. Он будет зеленым подростком, жалким, слабым!       Человечным.       Мерзко.       Эти двое… Гицэ… Малфой…       Сволочь, а еще его рыцарь! Запытать до потери сознания и смотреть, как он, неестественно вывернувшись, лежит на полу. Но нельзя, семья Абракхаса влиятельна и богата, он еще может послужить ему службу.       — Давай же согрешим еще раз, Ева.       Чтобы не слышать этот страстный голос, хотелось заткнуть уши. Они стояли там, погруженные в свою похоть. Том не выдержал: он топнул ногой, будто случайно, и все затихло.       Когда все еще сомневающаяся Анка с Абракхасом, как старые знакомые, вышли из коридора, уже никого не было.

***

      Анка неторопливо вытащила из лапки опустившейся на стол общественной совы свернутую в трубку газету, протянув той наколотый на вилку кусочек бекона, и вложила в маленький холщовый мешочек крошечный кнат. «Ежедневный пророк» она начала выписывать пару дней назад, рассудив, что в её положении не стоит быть оторванной от внешнего мира, а постоянно таскать газеты у Слизнорта неприлично. Птица благодарно ухнула и, схватив угощение, взмыла в воздух, оставив практически пустой преподавательский стол спокойно поглощать завтрак — сегодня Анка снова пришла поесть пораньше.       «Молниеносное нападение без жертв!» — кричала первая полоса, украшенная огромной колдографией, на которой какой-то незнакомый Анке мужчина в костюме нервно давал интервью репортерам, отчаянно теребя свой галстук.       «Ночью двадцать шестого сентября сторонники Гриндевальда совершили нападение на объединенный банк Португалии и вынесли более полумиллиона галеонов, не встретив серьезного сопротивления со стороны охраны, заснувшей сразу после подачи сигнала тревоги. На месте преступления были найдены необычные обломки стекла, следов чар или ядов на них не обнаружено. Заснувшие сейчас под наблюдением колдомедиков, чувствуют себя отлично. Интервью дал…»       Анка прикрыла глаза, чувствуя всплеск раздражения. Безусловно, на Гриндевальда работали идиоты: не прибрать за собой осколки сработавшего артефакта было глупостью, потому что его можно было при должном желании восстановить, рассмотреть и определить, что именно за круг создан и как от него защититься. Нет, она, конечно, сделала те стеклянные шарики очень хрупкими, осколки должны были быть мельчайшими, но так сложно было за собой прибрать или раздробить их окончательно?! А если все же восстановят? Вот так сюрприз будет при одном из нападений — понять, что у твоих противников есть защита! Нет, она не собирается придумывать что-то новое каждую неделю, потому что старое не по ее вине раскрыли! Гицэ выдохнула, прикрывая глаза. Ладно, это уже нее ее проблемы, свою задачу она выполнила.       На губах обозначилась улыбка. И все же никто не умер!       Она определенно любила свою работу.