Рождество и никакого секса

— Хорошо выглядишь, — неловко произносит Чанбин, присаживаясь напротив. В колокольчик ещё не звонят второй раз, так что он кусает губы, не зная, что сказать ещё и чем заполнить затапливающуюся краской атмосферу. — Комплименты ты явно разучился делать за столько лет, — усмехается Сынмин, обнажая ровный ряд верхних зубов с брекетами, которых раньше не было. С ними он выглядел немного милее обычного, несмотря на почти смоляные волосы — в университете он всегда ходил светлым, сколько Чанбин его помнил, а сейчас чёрные волосы красиво оттеняли взрослые уже черты лица. — Я выгляжу шикарно. А вот ты как будто с тренировки забежал по пути... Не в бровь, а в глаз. Чанбин оборудовал в студии мини-качалку, так что Сынмин оказывается недалёк от истины. Звонок в колокольчик едва не заставляет вздрогнуть, и Сынмин переворачивает песочные часы, пока Чанбин поправляет полы своей парадно-выходной толстовки — единственной приличной шмотки, что он нашёл в студийном шкафу, когда понял, что времени у него нет совершенно. Спортивки и пошарпанные кеды он в принципе старается никак не показывать из-под стола, чтобы не чмориться. Ну хотя бы душ успел принять — и на том спасибо. — Не думал, что тебе когда-нибудь может понадобиться мероприятие подобного толка. Или твои толпы поклонников на улице мёрзнут, а ты случайно зашёл? — выгибает бровь Сынмин. Он говорит без издёвки, но что-то такое Чанбину продолжает казаться в его голосе. Как будто тот обижен на него за что-то. Как будто Чанбин его бросил, хотя это ни черта не так. — Поклонники? Смешно, — усмехается в ответ Чанбин. — Я здесь действительно по чистой случайности: друзья уговорили. Одного заставили родители, второй пошёл поддержкой, ну а третий — я. Не могу их бросить, — пожимает плечами Чанбин. — А ты почему здесь? Наконец-то познал необходимость отношений? — Я никогда и не отрицал их необходимость, — удивляется Сынмин и тянется к салфетнице, чтобы выудить из неё сложенный красный квадрат и хоть чем-то занять руки, потому что песок ещё даже наполовину не ссыпался вниз. — Но здесь я их не ищу. — А чего ты ищешь здесь? — Компанию на Рождество. Вот так просто. — Выпить? — Потрахаться, хён. Ну что ты как маленький, ей-богу, — смеётся Сынмин так невинно, что у Чанбина в голове перемыкает. То ли от давно забытого низкого смеха, то ли от того, насколько запрос не стыкуется с заказчиком. Хотя в постели с Чанбином Сынмин определённо был ненасытным, когда они встречались. — На крайняк, выпить, да, если уж совсем безрыбье... А то грустно Рождество в одиночестве справлять. Чанбин едва не ляпает «поехали ко мне», хотя хочется жутко, да и язык чешется. Но Рождество в компании бывшего? Даже если Чанбину нормально, то Сынмин же не настолько дурак. Ну, наверно. Пошлёт его — и дело с концом. А проводить Рождество запивая старые раны вообще-то не самое желанное для него занятие. Он не планировал сегодня напиваться в щи. Сынмин красивый. Даже чересчур, отмечает про себя Чанбин, невольно сравнивая его с тем, как Сынмин выглядел и вёл себя в универе, когда они ещё учились вместе. Чанбин тогда потратил год на изучение какой-то прикладной фигни, о которой он так ничего и не понял, решив перепоступить. Там и познакомились — в приёмной комиссии. В отличие от того, как он выглядит и ведёт себя сейчас, тот Сынмин был скромнягой и тихоней, а Чанбин уже за год выучил, где что находится в универе и с радостью решил подобрать под своё крыло новенького. Показать и рассказать. — И как твои дела? — Чанбин абсолютно не знает, что спросить, и вздыхает, поглядывая на песочные часы, где ещё половина сверху. — Пойдёт, — пожимает плечами Сынмин. — Признаться, не ожидал тебя здесь увидеть, конечно. С твоей-то вечно репутацией… — Да что с ней не так-то? — всё же не выдерживает Чанбин, слегка повышая голос больше, чем стоило бы. — Ну как… В универе ты был довольно популярным, — усмехается Сынмин и поправляет расшитые серебром манжеты белой рубашки. — Сомневаюсь, что сейчас что-то сильно поменялось. — Да брось, откуда у меня-то…? — Ну да, ну да, и проницательность у тебя как обычно в глу-бо-кой жопе, Со Чанбин. Всё ещё дальше собственного носа не особо, да? — А тебе удовольствие доставляет меня обижать, да? Спустя сколько… три года? — кусает нижнюю губу Чанбин, смотря прямо в глаза Сынмину. В его взгляде если и есть какие-то смешинки, то он особо-то и не показывает. — Прости, — расползается в улыбке Сынмин, опуская взгляд. Чанбин наконец может целиком рассмотреть угольный с блёстками макияж, который слишком уж выделяет хищный прищур. — Просто это довольно забавно, что ты до сих пор отрицаешь собственную популярность. — Да нет у меня никакой… — Ладно-ладно, пусть будет по-твоему, — выставляет перед собой руки Сынмин. — Всё равно у нас уже не осталось времени. Чанбин косит взглядом на песочные часы и внезапно осознаёт, что не хочет заканчивать. Он хочет узнать всё. Как Сынмин жил после их расставания, кем работает, чем дышит, был ли у него кто-то… Но, вероятно, Сынмину не до него. Всё лучше, чем вечер с бывшим. Буквально всё. Тем более в Сочельник. — Ты ведь тоже думаешь, что плохая идея…? — Да, — не даёт договорить ему Сынмин, перебивая, но всё равно накрывает его замок из ладоней своими и улыбается. Его руки тёплые, и Чанбин по инерции берёт на долю секунды его руки в свои, пока звон колокольчика не заставляет их обоих вздрогнуть, разорвав физический контакт. — Тебе не стоит тратить на меня своё время, хён. И переспать даже на разок мы оба можем с кем-то более подходящим. Чанбин старается не подавать виду, насколько сильно карябают ему внутри слова Сынмина, сказанные с улыбкой. Словно между ними ничего не было. Чанбин понимает, что тот пытается отшить его так, чтобы он не чувствовал себя отшитым. Но это не спасает. Чанбин всё равно чувствует. Возможно, даже больше, чем хотелось бы. — Я рад, что у тебя всё хорошо, — встав, всё же находит в себе силы улыбнуться в ответ Чанбин, чувствуя, как Чан пихает его сзади проходить дальше. — Я тоже. С Рождеством. — С Рождеством, Сынмин-а. Дальше он проходит без особого энтузиазма уже спустя полминуты после нового звона колокольчика. — Судя по полуминутной задержке, мне ничего не светит в вашем обществе, да? — усмехается парень. Чанбин на секунду залипает на его губы и улыбку, пока присаживается за стол под цифрой «пять», после чего косится взглядом назад, на Чана, который уже пересел к Сынмину. — А что, я уже успел понравиться? — смущённо ухмыляется Чанбин. — Есть немного. Я люблю таких — коренастых, — хихикает парень, пока Чанбин всё ещё пытается разобрать, что происходит за соседним столом. — Мне сложно подобрать себе партнёра по росту, вот я и научился видеть прелесть в невысоких и крепких... Я Ёнджун, кстати. — Очень приятно, Чанбин. И что тебя сюда привело в рождественский Сочельник? — Ой, это такая долгая история... Чанбин дальше не слушает. Ёнджун с энтузиазмом что-то рассказывает, активно жестикулируя, ему даже особо не нужна реакция Чанбина, он и сам неплохо справляется. Разговоры за соседним столом тоже не особо слышно, как бы он ни пытался прислушиваться. Чанбин слышит только голоса в общем гуле, но не разбирает слов даже со своим тонким — как Чан нахваливал его — слухом. И когда они слышат следующий звон, Чанбин видит, как улыбка напротив сползает с лица парня, который понимает, что проболтал все пять минут в одно лицо. — Чёрт, а я ведь... Надеюсь, мы ещё увидимся, — жмёт ему руку Ёнджун, нехотя отпуская. — Да, я тоже, — неловко увиливает Чанбин. — Я тоже... С Рождеством! Следующий столик оказывается под углом к столику Сынмина, и Чанбин уже совершенно не слушает собеседника, всё время внаглую поглядывая на Сынмина, который... откровенно флиртует с собеседником. То голову наклонит, то ногу на ногу закинет, то волосы поправит. И всё время закусывает губы и улыбается... Да чёрт побери! — Вы меня вообще слушаете? — достаточно громко спрашивает сидящий напротив, и Чанбин осоловело кивает, мол, продолжай, внутри просто умирая к чёртовой матери от того, насколько ему некомфортно это видеть. И ведь оторвать взгляд он тоже не может. За следующим столиком пусто — видимо, пара уже образовалась и действительно покинула этот праздник жизни. Чанбину с обоих мест за столом нихрена не видно Сынмина — закрывает обзор пышная ёлка с красивыми красно-золотыми игрушками. В голову постепенно закрадывается мысль, что Сынмин тоже может так вот встать и уйти. С кем-то другим. И в этот момент изнутри его дожирают грёбаные сомнения в том, что что-то в этот вечер вообще может пойти так. И будь что будет. Если ему суждено сегодня рыдать в подушку, то так тому и быть. Чанбин встаёт резко, хоть и не привлекает внимание других — кроме Чана, который поднимает на него взгляд — и решительно берёт курс на столик Сынмина, наблюдая по дороге, как он флиртует с очередным незнакомцем, под звон колокольчика вставая вместе с ним из-за стола. Чанбин обращает на себя внимание ещё на подходе, убийственно смотря на незнакомого парня, хватает Сынмина, стоящего к нему спиной, за запястье и тянет за собой. — Мы уходим. Разыграть бескомпромиссную сцену не выходит: тот самый парень останавливает его за плечо, разворачивая к себе. — Твоя очередь, я думаю, давно прошла, так что отвали по-хорошему. — Это ты отвали по-хорошему от моего парня, — чуть не рычит на него Чанбин, переплетая с Сынмином пальцы и уже обращаясь к нему: — Пошли отсюда. И Сынмин не перечит, следуя за ним на выход, пока Чанбин ликует в душе. Они едут в машине молча: Сынмин то ли не хочет его отвлекать за рулём, то ли и вправду не знает, что сказать. Съёмная квартира Чанбина недалеко, поэтому он даже не успевает загнаться на тему тишины в салоне автомобиля и в лифте, пока они едут на восемнадцатый этаж. Хотя подозрения в последнем уже закрадываются нехилые, когда Сынмин настойчиво отводит взгляд и даже проверяет телефон, что-то набирая. В голову не лезет ни одна мысль по поводу того, как всё это разруливать, пока он набирает код квартиры. Зачем он его увёл? Зачем притащил к себе домой? Чтобы что? Потрахаться? Выпить? Или всё сразу? А может чтобы наконец разобраться с прошлым, в котором ещё много подводных камней, как оказалось? Сынмин думает вперёд него, когда закрывает за собой дверь, разворачивает к себе и тянет за шею, чтобы коснуться тёплыми губами его губ. От него, кроме морозной свежести, пахнет мандаринами, возможно, из-за бальзама, но Чанбин категорически не успевает думать, когда пальто Сынмина падает под ноги, пока они вроде бы даже невинно целуются. — Что-то не так? — спрашивает он у Чанбина, опуская взгляд на его руки, упёртые в дверь по обе стороны от него. — Я думал, ты вполне прекрасно понимаешь смысл слова «потрахаться», или ты рассчитывал на собутыльника и я тебя неправильно понял? Чёрт. Ну и на что он рассчитывал? На что вообще можно было рассчитывать с человеком, который напропалую флиртовал со всеми, кроме него? Тогда зачем Сынмин вообще с ним ушёл? — А я думал... — Чанбин прикусывает язык быстрее, чем говорит то, что сломало бы весь вечер к чёртовой матери. Потому что скажи он это — Сынмин выйдет из квартиры в следующую же секунду. Как будто ему нужны чужие чувства грузом. Он явно не выглядит таковым. — Ладно, забей. Чанбин целует уже напористо, чувствуя на своей шее прохладные ладони, и скидывает куртку вместе с кедами, вспоминая, что на Сынмине высокие шнурованные сапоги. «Ты явно не собирался сегодня трахаться», — хочется сказать Чанбину, когда он спускается, чтобы их расшнуровать, попутно лаская бёдра, обтянутые блестящей грубой джинсой, ладонями, пока Сынмин зарывается пальцами в его отросшие сверху тёмные волосы. И Чанбин почти умирает от того, что Сынмин помнит: он любит это. Он тащится от этого. Чанбин даже специально сбривает виски, чтобы острее ощущать прикосновения. Сынмин чувствует пальцами короткий ёжик и с явным удовольствием проводит по нему чуть отросшими ногтями, вызывая по спине и шее мурашки. И Чанбин посылает всё к чёрту, резко поднимаясь и поднимая Сынмина на руки, чтобы унести в спальню. Один сапог падает по пути, за второй Чанбин даже не успел взяться. Сынмин целует совсем не нежно, кусаясь и зализывая укусы уже после. Он пытается сам поспособствовать снятию сапога, пока Чанбин в темноте быстро скидывает свою толстовку вместе с футболкой и расстёгивает пуговицу с ширинкой на джинсах. Медлить не хочется: каждое промедление в их ситуации может закончиться фатально. А Чанбин не хочет закончить не начав. Новый поцелуй не менее настойчив, чем предыдущий, но Сынмин уже с энтузиазмом ласкает ладонями его торс, иногда задевая пальцами или ногтями соски. Второй сапог оказывается на полу не без общих усилий, и Чанбин наконец может сосредоточиться на Сынмине полностью, хоть и всё равно продолжает вариться в собственном котле мыслей. Сынмин почти такой же, каким был в их отношения, разве что с другой причёской да парой колец на пальцах и браслете на запястье. Нелюбитель в прошлом аксессуаров всё же послушал мудрый комплимент Чанбина и начал их носить. Да и стиль одежды слегка поменял: поло и футболки размер в размер уступили место оверсайз рубашкам, а классические голубые джинсы — чёрным зауженным. Говорить о том, что Сынмин раньше бы ни за что не надел сапоги до колена на охренительной шнуровке, вообще не приходится. — Ты перестал болтать во время секса? — спрашивает он еле слышно, когда Чанбин расстёгивает его рубашку и, разведя полы в стороны, приникает к соску губами. Его чуть не бьёт этими словами как током, когда он обнимает его узкий, как и раньше, пояс с совершенно лёгким намёком на пресс под гладкой кожей. — Боюсь ляпнуть что-нибудь лишнее, — бросает Чанбин, стараясь не отвлекаться. Не отвлекаться не выходит, потому что всё, голова уже думает совершенно не об этом. — Ляпни уже хоть что-то, а то я как будто не с тобой, — шепчет Сынмин и выгибается так сильно, что Чанбину кажется — сломается, выпячивая свой плоский живот так, чтобы его поцеловали. И Чанбин целует. Под рёбрами, в центре, ниже к пупку, кусая чуть более мягкую и мясистую часть под ним, незаметно расстёгивая и стягивая с него джинсы вместе с бельём ниже, чтобы, обхватив его под выгнутой дугой поясницей, поцеловать ещё ниже, в паховой складке возле яркой тёмной родинки на лобке, некогда скрытой уже давно сбритыми волосками. Сынмин выгибается ещё сильнее, пытаясь ухватиться за его плечи соскальзывающими пальцами, и ловит ртом воздух, не в силах даже застонать, когда Чанбин обдаёт тёмную от прилившей крови головку жарким дыханием, не касаясь губами, и стаскивает не без труда с его щиколоток застрявшие там джинсы, чтобы не мешали, прежде чем наконец погрузить в рот его член наполовину и услышать вымученный и такой долгожданный стон. — Не сдерживайся, — шепчет Чанбин, не прекращая осыпать Сынмина поцелуями внизу, касаясь ладонями и щеками внутренней стороны бёдер, прикасаясь губами везде в желании покрыть его поцелуями целиком, не пропустив ни одного сантиметра. Потому что он слишком сильно скучал. Хоть и не признавался в этом никому. И даже себе. Наличие силиконовой пробки всё же говорит о том, что Сынмин действительно готовился к сексу. Более того — именно его он и собирался получить сегодня любыми средствами. И Чанбин не знает, от чего колет в груди больше, когда он замирает, нащупывая ограничитель: то ли от обиды, то ли от облегчения, что это всё-таки оказался он. И Сынмин не даёт и секунды промедления, утягивая его в поцелуй и переворачивая на спину, чтобы самому, добавив ещё немного смазки, просто опуститься на член, не дав Чанбину даже подумать о презервативе. — Ну скажи уже хоть что-нибудь, — молит Сынмин шёпотом, когда Чанбин садится, чтобы им обоим было удобнее. Сынмин время от времени сжимает его член внутри так сильно, что двигаться внутри него невозможно, но обнимает и целует так нежно, что, кажется, ещё немного — и его разорвёт изнутри. Ласкает его виски и затылок, продолжая водить пальцами по почти голой коже, целует её и жарко дышит, медленно двигаясь на его члене. — Бини-хён, ну скажи уже… Скажи, что я не один скучал… Слёзы сами срываются вниз по сухой коже, обжигая её и резко падая вниз так, что Чанбин даже не успевает подумать о том, чтобы отвернуться, когда Сынмин целует солёные следы, прежде чем он, расчувствовавшись, притягивает к себе порывисто, чтобы поцеловать и повалить их обоих на простыни. — Что ты со мной делаешь?.. — в пустоту спрашивает он, не требуя ответа. Чанбин не помнит, сколько проходит времени на двоих, пока они, перемещаясь с кровати в ванную, потом до холодильника, чтобы найти хоть что-то съестное, и обратно на кровать, занимаются любовью, изредка прерываясь на что-то другое. Только к рассвету ближе он очухивается, лёжа наполовину на спине Сынмина, целуя его родинку сверху между лопаток в основании шеи и поглаживая тёмные волосы, пропуская их между пальцев. Они оба не спят, но ни энергии, ни желания двигаться уже абсолютно нет. Максимум на что Чанбина хватает — это накрыть их обоих простынёй хотя бы частично. — Ты знал, что я там буду? — Нет, — без заминки отвечает Сынмин. Чанбин видит его глаз только в отражении зеркала в шкафу, но не настаивает, чтобы тот перевернулся к нему лицом — в конце концов, может быть, так и проще. — Увидел тебя только в зале, когда пришёл. — Судьба, видимо… — Или Чани-хён, — тихо говорит он, всё же переворачиваясь на спину, и смотрит Чанбину в глаза. Чанбин же не удерживается и, проводя большим пальцем по его полным губам, целует снова совсем легонько. — А он тут… — Чанбин замолкает на середине, вспоминая, что именно Чан больше всех и настаивал, чтобы он пришёл обязательно. Мол, без него будет уже не то. Даже зарегистрировал их троих даже без согласия Чанбина. — Ладно, возможно, ты прав. Кстати, о какой популярности ты говорил? — всё же вспоминает он волновавший его весь вечер вопрос. — О твоей университетской популярности. Когда к тебе не клеился только ленивый, хён. — Да никто ко мне… — Ага, — перебивает на полуслове Сынмин саркастично. — «Бини-хён, а у меня тут сломалось, не поможешь?», «Бини-хён, а дай конспекты, пожалуйста», «Бини-хён, а не проводишь до дома, раз нам по пути?», «Бини-хён, а не поможешь донести?»… Мне продолжать? Чанбин выпадает в осадок от подобного потока неприкрытой ревности со стороны Сынмина, которую тот никогда не афишировал раньше. Вообще никогда. — Так это же просто… — Да, хён, это просто подкаты, — выгибает он бровь в возмущении. — И ты ревновал?.. — Конечно я ревновал, хён, — тихо. — Только кем был я в универе, и кем — ты? Мы были совершенно разными. И даже когда кто-то видел нас вместе, ни у кого даже в мыслях не возникало, что мы можем встречаться. А ты и не спешил никого об этом информировать. Не их, видите ли, дело. — Так правильно… — Неправильно, хён! — возмущается Сынмин и хмурится, кусая губы. — Я терпел и молчал, пока у меня были на это ресурсы. Пока твои «я кому-то там обещал, я не могу подвести» не начали отрывать по кускам наше с тобой время. Твои принципы дали мне понять, что тебе не очень-то и надо вообще. И тогда я тоже начал больше времени уделять себе и другим занятиям. Поэтому твои «я не могу» всё чаще становились моими. Чанбин кусает губы тоже, не зная, что сказать, кроме как «дураки, оба», но это, вероятно, Сынмин и так знает и без него. Он-то ведь, в отличие от Чанбина, много чего дальше собственного носа… — Нам надо было поговорить начистоту ещё тогда, — жалеет вслух Чанбин. — Прости, но на это у меня не осталось никаких сил. Да, прошло три года, и я могу сказать тебе в лицо, что мне было до безумия больно. — Мне тоже. Даже сейчас, когда ты говоришь всё это, — выдыхает Чанбин, обнимая его крепко и прижимая к себе. Чувствует, как горячие слёзы, стекая вниз, впитываются в подушку, и шмыгает носом довольно громко, уже не стесняясь. Какая разница, если Сынмин всё равно знает, что он чувствительный. Это при расставании они оба держали лицо до конца, чтобы отпустить и чтобы второй не заметил, как на самом деле это нелегко и больно. Идиоты, и правда что. Если бы хоть у кого-то из них тогда дрогнул хотя бы голос… — Мне так жаль, Сынмин-а. Я так сильно скучал. Мне без тебя было так плохо… — Так плохо, что ты вместо меня от тоски все три года, по-видимому, обнимал железо в качалке, — сдавленно шутит Сынмин. — Прости, — неловко отпускает его Чанбин из объятий и смотрит в глаза. — Всё в порядке. Мне даже нравится результат, — пытается не расплыться в улыбке Сынмин. — Это намёк на воссоединение? — с надеждой. Сынмин тычет его под рёбра, заставляя упасть рядом на кровать. — Эй, не дерись! — Это не намёк — это прямое заявление, Со Чанбин-щщи. И если вы его снова прое… — Обещаю, — мотает головой Чанбин и притягивает, чтобы поцеловать в висок. — Только прошу, больше никогда не сбегай от меня молча. Я умею признавать свои ошибки, если ты мне на них укажешь. Только не надо снова переживать их в одиночестве и решать всё за двоих. — Я постараюсь, — обещает в ответ Сынмин, ловя его ладонь на своей щеке и целуя внутреннюю сторону. — С Рождеством, хён. — С Рождеством, Сынмин-а.