Я умею смотреть на тебя бесконечно

мы не так представляли это — не холодный пепел, зарево и слюда не далёкое море, уносящее без следа, наши шутки и песни со скоростью параплана. у моего одиночества мой взгляд, мой наряд и голос — и это уже беда мы сидим на кухне, оно смеётся — «иди сюда, у тебя всё равно ни черта на сегодня планов».

— Сядь ко мне на колени, — говорит Антон, расслабленно улыбаясь, хотя внутри у него разве что не взрываются фейерверки — как и всегда на выступлениях. — А что, уже соскучился? Катя улыбается, показательно не обращая внимания на зевак, которых здесь собирается порядочно: в конце выступления они не убегают сразу за сцену, а садятся в вип-ложе, и от зрителей их отделяет совсем крошечный заборчик. Катя не раз спрашивала, неужели Антону не страшно быть в такой близости от толпы, — «Тебя же или разорвут, или трахнут!» — но он, наоборот, ощущает себя как дома. Варнава наклоняется еще ниже, элегантно опускается к нему на колени, одной рукой придерживая подол слишком короткого платья. Платье у нее красное, обшитое пайетками, так что даже отсвечивает с первых рядов танцпола. Катя перетекает туда уже после первой песни, переобувшись в высокие красные кеды. Теперь на ней — снова туфли на шпильках, которые, если верить инста-стилистам, давно уже вышли из моды, но Катя так и живет по заветам древнего статуса ВКонтакте и ебет все принципы в принципе. Хотя ей идет, кажется, все в мире: надень Варнава мешок из-под картошки — и на следующее утро в таких же мешках будет ходить половина Москвы. Она елозит, трется задницей о его пах, прижимается губами к щеке; толпа заводится, кричит, и это даже обидно — они реагируют ярче, чем на любую из Антоновых песен, как будто его творчество ничего не стоит. Антон знает, что это не так, но все равно дергается, отлично понимая, что десятки камер снимают их и в режиме онлайн транслируют происходящее в интернет, а по ту сторону экрана тысячи фанатов наблюдают за каждым их шагом. Пора бы уже привыкнуть — в конце концов, популярность не приходит мгновенно. Антон проходит многолетний путь от первых неуклюжих попыток сочинить что-то до работы с лейблами, оттуда попадает к Стасу, получает лучшую няньку в мире — с Эдом ему везет до Луны и обратно. Но иногда, как сейчас, он смотрит на ревущую у его ног толпу и не понимает, как и почему это вообще происходит. — Все хорошо? — спрашивает Катя, трется носом о щеку, целует в мочку уха: со стороны это наверняка выглядит мило и горячо. — Ты какой-то заебанный. — Третий концертный день, — пожимает плечами Шаст, — еще и Питер… — Не понимаю, почему ты так его не любишь. Принимаю, уважаю, но понять не могу. Антон криво улыбается, но тут же, будто спохватившись, возвращает на лицо торжественно-счастливое выражение; еще не хватало, чтобы желтые газетенки, заметив хоть отголоски печали, раздули очередные дешевые статьи о депрессии и проблемах в отношениях. У Антона, честно, нет проблем в отношениях — потому что и самих отношений не существует тоже. — Неприятные воспоминания, — отмахивается он, но больше так и не произносит ни слова. Антон Катю любит — и может сказать об этом честно, чем и пользуется на многочисленных интервью, в слезливых постах и сторис в инстаграме. И смотрит на нее совершенно искренне — с теплом и огоньками во взгляде, которые замечают и за которые цепляются поклонники их пары. Катя прекрасная, с ней интересно, смешно и всегда находится, о чем проговорить до утра; она понимающая, чуткая и с подходящим Антону набором психотравм, которыми они сцепляются, как вагончики в железнодорожном составе, и катятся по жизни не расцепляясь. Благо, ни одному журналисту так и не приходит в голову спросить, привлекает ли его Катя в романтическом смысле, — это ведь кажется очевидным, — но тогда Антону действительно пришлось бы врать. — Не буду доебывать, — просто говорит Варнава, и Антон знает: действительно не будет, — но если захочешь, я тут. «Если захочешь». Антон, написавший за последние годы четыре альбома и еще несколько синглов, которые некуда оказалось приткнуть, до сих пор не знает, какими словами описать свое отношение к Питеру. Город, куда хочет переехать половина России, вызывает глухую тоску, булыжниками падающую в самое нутро, и легкую трепетную нежность, и благодарность, и злость. В Питере его сердце однажды собирается заново, как принято говорить, из осколков, — хотя сейчас хочется оглянуться на себя семнадцатилетнего и спросить, где же ты успел так настрадаться? — и здесь же разбивается обратно — по-настоящему, с соплями и слезами, несвойственными для среднестатистического подростка. Антон этот город обожает и ненавидит; хотя ненавидеть нужно в первую очередь себя — как будто не он вот этими руками и неработающей видимо головой принял решения, которые привели его в эту точку. «Ты успешный и знаменитый», напоминает он себе, оглядывает внушительное море людей у сцены: ждут, его ждут! Приятнее от этого не становится. — В марте любой город — херня, — говорит он совсем уж невпопад, — не только Питер. Катя качает головой, видимо, даже не собираясь спорить; Антон и без того представляет, как она сказала бы, что у него все читается по глазам, и что он явно пиздит, и что ему необязательно отмазываться — он знает, честно, но необходимость ляпнуть что-то спасительное, чтобы отвести внимание от наболевшего вопроса, за эти годы намертво вплавляется в кровь. Антон думает, что, если бы не концерты, он бы в жизни сюда не вернулся, но в то же время — всякий раз мысленно благодарит бога, вселенную и концертных организаторов за то, что у него есть повод приехать. Так хотя бы не приходится срываться посреди тура, порождая волну новых слухов, мол, Шастуна заметили в «Сапсане», на вокзале заметили тоже, и куда это он собрался? А еще — не нужно искать себе оправданий. Катя улыбается, взгляд ее искрится привычным теплом; она подает ему бокал с шампанским и осторожно, почти невесомо целует в уголок сомкнутых губ. — Иди, король, тебя ждут. Антон возвращает ей улыбку, по-свойски укладывает руки на талию, одновременно обнимая и снимая Катю с себя; в безразмерных ладонях она ощущается хрупкой, тоненькой и изящной, как настоящая принцесса. — Ты похожа на новогоднюю игрушку, — выдает он. И даже ведь не отмажешься, мол, мозг барахлит после алкоголя — он едва сделал глоток шампанского. За что-то большее на концертах Эд распял бы его прямо на сцене. — Пригождаюсь раз в год? В Катином голосе — ни обиды, ни злости, но Антон все равно ощущает себя пристыженным. — Я вообще имел в виду, что блестящая, красивая… — …круглая? Антон фыркает. — Иди в жопу. — Я знала, что этим кончится, дорогой. Он оставляет эту шпильку без ответа; цапаться они могут, наверное, бесконечно, а люди ждут — кричат, просят выйти на бис, пританцовывают под минусовки, поставленные на время передышки. Антон кидает взгляд на наручные часы: до закрытия метро — еще час, а значит, они успеют сыграть еще пару песен, прежде чем народ нервно потянется к выходу. Катя посылает ему вслед воздушные поцелуи, Эд — встречает у самой лестницы, будто не верит, что Антон может добраться без приключений. Он шагает по ступенькам, едва не поскальзываясь на отполированном стекле, и ощущает себя действительно королем; одно дело — получить это прозвище в Твиттере, совсем другое — поверить в него самому. Музыка спасает всегда; помогает, когда плохо, поддерживает задорный драйв, когда уже хорошо. Антону сейчас — никак; его действительно выматывает тур, вечные перебежки из города в город, когда начинает казаться, что весь мир смыкается до рейсового автобуса, до бубнежа Эдовой музыки из наушников, — тот никак не хочет купить вакуумные, — заправок и крошечных придорожных магазинчиков. Стас говорит: можно уже расширяться, Тох, вот только самолетов Антон боится, а поезда отталкивают четким расписанием — ни тебе прибежать на десять минут позже, потому что была очередь в магазине, ни остановиться на перекур в чистом поле, выискивая звезды в небе, потому что на природе их видно лучше. Эд над ним ржет, говорит, что под Тверью ничего волшебного по определению случиться не может, но все-таки мерзнет рядом, пока Антон скуривает вторую за десять минут. Вопрос о том, нахрена это все, возникает в Антоновой голове по тридцать раз за день — когда он просыпается, помятый и опухший, лежа сразу на пяти задних сиденьях, и когда однажды получает шваброй по заднице от уборщицы в Череповце — потому что нечего развращать молодежь. Когда Антон выходит на сцену, вопросы пропадают сами собой. — Ну что, скучали? — кричит он в толпу — и все равно удивляется, что люди, видевшие его буквально пятнадцать минут назад, визжат, переходя на ультразвук, будто действительно успевают соскучиться. Он привычно посылает воздушный поцелуй Кате, — та планировала остаться в ложе, — но по-царски роскошное кресло пустует, и он проходится взглядом по залу, от задних рядов до тех, кто стоит прямо у сцены. На удивление, народ не давит друг друга, хотя в наэлектризованном воздухе ощущается напряжение: все пахнет смесью разных духов и пота, а еще — пиротехническим дымом. Кати нигде не видно; Антон выдыхает, — его дыхание эхом проносится изо всех колонок, — жмется к микрофону губами — традиция. И начинает петь. Удивительно: почти в каждой песне у него — если не прямой рассказ о произошедшем, то хотя бы намеки; та или иная строчка, а временами — и одно слово, но то, на котором держится целый текст. Антон раз за разом ловит себя на том, что возвращается к истокам — даже когда не осознает сразу. Он кое-как выбирается из этой ловушки, когда тексты за него начинают писать другие, но сопротивляется так яро, что Стасу приходится уступить. А заставить Шеминова прогнуться хоть в чем-то — само по себе победа. На лирично-сопливом «Солнышке» зал качается, включает телефонные фонарики и достает откуда-то разноцветные бумажные сердечки; на злобной «Чернильнице» — прыгает, бьется друг о друга плечами, кричит в низкий потолок клуба. Смешно, как в каждой его песне ищут скрытый смысл — еще глубже настоящего скрытого смысла, а за «Чернильницу» однажды чуть не называют националистом: оказывается, это слово означает какое-то изощренное оскорбление. Антон тогда до хрипоты спорит с онлайн-журналом в комментариях, не прикрываясь даже коммерческим аккаунтом, и все-таки объясняет, что имел в виду именно, блять, чернильницу для перьевых ручек, а сам текст — о поэте, который забыл, как писать стихи, и задохнулся невысказанными буквами. И в этом, конечно, нет никаких аллюзий. Антон выдыхается — но зал работает батарейкой; глядя туда, вниз, можно набраться сил еще на четыре концерта — которых, конечно, не случится, потому что Питерский фан-клуб первым отправит его спать. Шаст лично знает председательницу, Оксану — милая девчонка, всегда светит, как маленькое карманное солнышко, и радует его шутками в ответ почти на каждую сторис. В финале «Чернильницы» зал, к немалому удивлению Антона, вскидывает вверх перья — слишком большие для письма, но не вырезанные по трафарету, а явно настоящие; он, честно, понятия не имеет, откуда Суркова их достает, но восхищается, как ребенок, топает по сцене массивными кроссовками. Толпа взрывается — обмен энергией идет в полной мере, и каждый раз, перекидываясь любовью со сцены и обратно, они умножают ее на два. Антон делает паузу, принимает из Эдовых рук бутылку воды — тот передает ее и тут же уносится за кулисы, но люди уже успевают отправить ему порцию аплодисментов. Выграновский — человек немедийный, не любит внимание и пытается держаться в стороне, но его так или иначе узнают — по обрывкам Антоновых сторис, редким постам в его собственном инстаграме и язвительным комментариях в чужих. Узнают — и любят, потому что не любить Эда никак нельзя. Первые ноты «Ненаблядного» раздаются, когда он еще не оставляет бутылку; приходится петь на ходу — Антон, вопреки мнению хейтеров, не использует фонограммы, и весь «Морзе» убеждается в этом, когда он неприлично хрипит в микрофон — и возвращается к тексту. Катя находится между первым и вторым куплетом; Шаст привычно опускает взгляд в толпу, и Эд, почувствовав момент, выносит корзинку с небольшими мягкими игрушками — на некоторых из них подписано слово «мерч». Антон вкидывает их в зал, стараясь достать и до последних рядов тоже, и тогда замечает яркое алое пятно слева от сцены. Знающие ее люди расступаются, кто-то пытается шипеть, — куда, мол, прешься? — но таких быстро оттесняют другие поклонники. Антона всякий раз удивляет, как его фан-база саморегулируется, решая собственные вопросы — и выходит к нему уже единым влюбленным фронтом. Он отстраненно думает, как далек образ Варнавы от настроения зала. Это не плохо — даже, наверное, хорошо; во всяком случае, Антон восхищается ее грацией и изяществом, тем, как уверенно она держится, стоя посреди толпы и будучи одетой, как юная претендентка на корону. Он переживает лишь, как бы ей не было неудобно: толпа снова начинает слэм, и Катя отходит к самому краю сцены, единственная хлопает в ладоши, будто в театре — это наверняка снимут и разнесут по фанатским пабликам. А потом Антон замечает его. Верит своим глазам не сразу — да и как, если знакомое лицо то и дело мелькает в воображении, а Питер только умножает такие моменты втрое, встряхивая от пыли воспоминания, залегшие на самом дне отвердевшего с годами сердца? Антону кажется, что он видит его в магазине, на мостах, в «Зингере», в том самом «Макдональдсе» на Думской и на дурацком переходе на Техноложку. То и дело в толпе мелькают знакомые коровьи ботинки, которые Шаст называл уродливыми, а иной раз встречается кто-то со столь же пронзительным взглядом — не глаза, а трещинки на блестящем Байкальском льду. И теперь — очередная галлюцинация, тем более, песня располагает. Антонова галлюцинация стоит на удивление близко к Кате, переступает с ноги на ногу, будто ему действительно неловко здесь оказаться, и несмело снимает на телефон последний куплет «Ненаблядного». Антон думает: если это действительно он, то судьба — ироничная сука, ведь этой песней Шастун надеялся убедить себя в собственной злости и поставить точку в той давней истории. А потом случайно написал еще три альбома. Антон на свою галлюцинацию смотрит, не отрываясь, а та смотрит на него в ответ — уже без камеры телефона. Антон думает: хорошо, что Катя танцует рядом — все наверняка решат, что он не может оторвать взгляда от любимой девушки; это даже мило, хорошо для его репутации, а значит, Стас с Эдом будут довольны. Шастун должен быть доволен тоже. Он волнуется так сильно, что допевает уже на автомате — спасибо часам репетиций и преподавателю по вокалу, который выводит его талант на новый уровень. И совсем не по плану объявляет следующую песню — возникает ожидаемая заминка, пока звуковик перенастраивает аппаратуру. За такие фокусы его наверняка стукнут по макушке — но это будет после концерта, а пока что ему жизненно необходимо это спеть. «Раны души» — один из самых нелепых и сопливых текстов; при выходе этой песни один из блогеров написал, что Антон переквалифицировался в банального поп-певца, зато другие разглядели там непривычное обнажение души и взрыв новых эмоций. За последние годы Антон намертво выучивает, что нельзя нравиться всем и сразу. Эд за кулисами скачет, жестами подает ему знаки — то ли вопросительные, то ли восклицательные, одно из двух. Шаст кивает, показывает галочку из пальцев — их запатентованное «Все нормально», которым они пользуются, чтобы успокоить друг друга за две секунды. Выграновский нехотя отступает. — Этот текст посвящен одному из людей, что находятся в зале, — говорит Антон, и голос сам собой срывается, — и я мог бы сказать, что вы все его знаете, но, если честно, не совсем в этом уверен. Строго говоря, совсем не уверен: ни одна живая душа не догадается, что песня связана для него с Арсением Поповым. Все, конечно, думают на Варнаву, и из зала доносится самоуверенное: — Знаем. Антон аккуратно выбирает слова — чтобы не соврать, но донести мысль, смотрит на Арса в упор. Наверное, не надо бы — Арс и прежде не любил долгих прямых взглядов, будто тот прожигал его до основания, но теперь, когда Шаст уверен, что это он, не может перестать пялиться. Даже Катя замечает это, привстает на носочки, пытаясь угадать, к кому Антона канатами привязывает — но, понятно, безрезультатно. У него, кажется, не меняется ничего — весь зал перестает существовать, становясь не более чем фоновым шумом. Антон ощущает себя беспомощным и ничтожным: если бы он сумел рассказать о своей любви раньше, Арс бы его не бросил, а теперь только и остается, что ловить случайные взгляды и петь песни, написанные о нем и для него — но кому это уже нужно. Хотя Антон знает: у Арсения случайного не бывает. Арс, в первые пару лет избегающий любых, даже случайных встреч, уезжающий из Питера в даты концертов — Шаст в курсе, у него для проверки есть аккаунт «ноготочки на дому в Краснодаре». А теперь — пожалуйста, стоит у самой сцены; чтобы сюда попасть, нужно было отстоять минимум три часа еще до начала, а потом отбиваться от особо настойчивых фанатов. А это точно не может быть просто так. Эта мысль прошибает затуманенный Антонов мозг так внезапно, что хочется кричать — но приходится допевать последний куплет, пока вокруг взрываются хлопушки, блестки осыпаются на выдохшийся уже зал. Стас сказал когда-то: зрители — как дети, подожди, пока они устанут и захотят спать, и только тогда закрывай за собой дверь. Антоновы дети сегодня явно довольны. Он остается на поклон, потом — еще на один, еще и еще, и снова, после — спускается в зал, тянется к чужим рукам через ограждение, и сам себе не признается, что дело — в единственном человеке. Катя, завидев его, проходит вперед, и толпа расступается, как море перед Моисеем. Антон искренне пытается не показать собственной незаинтересованности: Катю он любит, но сейчас все мысли, кроме одной, вылетают из головы. Варнава об этом не знает: берет его лицо в ладони, нежно чмокает в нос, обнимает через решетку — делает все, что должна, и что, наверное, положено хорошей девушке или хотя бы подруге, — дружба-то у них настоящая, — но сейчас это раздражает. Антон вглядывается за ее спину, точно под гипнозом, но, конечно, не может выцепить Арсения из сотен человеческих лиц. Зал для него сливается в одно, и Шаст даже думает, что спускается зря: а на что он, собственно, надеялся? Что Арс, ошалев от счастья, помчится обнимать знаменитость? Если сверху, со сцены, его было хотя бы видно, то теперь Арсений теряется окончательно, и когда Антон поднимается снова, его уже не найти. То ли девочка, блять, то ли видение. Антон помогает Кате подняться на сцену — потому что это его работа, а красивый жест наверняка оценят фанаты; в этот раз не кричит о любви — язык не поворачивается, зная, что Арсений наверняка еще в зале, так что они просто кланяются — и уносятся за кулисы. Катя в поклоне почти достает длинными пальцами до носочков кед, Антон просто пытается не умереть, когда у него неожиданно и так не вовремя прихватывает спину. Есть что-то чертовски смешное и ироничное в том, что опасно хрустящий позвоночник ненадолго отвлекает его от мыслей об Арсе. В гримерку они не входят — вваливаются, прицельно переступая через высокий порог. Антон с опаской смотрится в зеркало — будто где-то в зале есть машина времени, и сейчас он увидит себя, молодого и глупого, проебавшего Арса. Он как будто теряет Арсения во второй раз; пусть даже песня про «На десять лет назад унесите меня года» — это всего лишь песня. Из зеркала на него смотрит все тот же Антон, что был утром — с чуть подведенными по настоянию Кати, горящими диким пламенем глазами, раскрасневшийся и растрепанный, но — просто Антон. — Ты как будто привидение увидел, — комментирует Катя. Антон может только кивнуть. Пол-литровая бутылка мнется в пальцах, и он выпивает ее за один присест. Происходящее ощущается болезненно-драматично — он снова чувствует себя подростком, страдающим в статусах ВКонтакте, пусть даже слушают его теперь миллионы. — Столкнулся с давним страхом, — говорит он, потому что промолчать оказывается выше его сил, но и раскрыть правду — тоже. — Знаешь, из разряда херни, которая должна рано или поздно произойти, но когда ты ждешь, ее нет, а как только перестаешь — и нате, жрите, не подавитесь только. — Неужели впервые начал бояться сцены? — Да ты что, — отмахивается Антон, не подумав, — я бы тогда сдох. — Что тогда? — спрашивает Варнава следом, и это, ну, логично. Вполне нормально, что ей хочется узнать, о чем идет речь — тем более, с момента, когда все было хорошо, проходит всего пять песен и минут сорок чистого времени. Вот только у Антона ни сил, ни настроения пересказывать эту слезливую историю снова. Не пересчитать, сколько он делился той драмой во времена, когда она происходила. Стас тогда запретил ему страдать публично, так что все лилось на близких друзей — или на тех, кого Шаст считал близкими; он разве что не трещал по швам, ощущая физическую боль от того, как быстро все рухнуло — и от понимания, что сам в этом виноват. Сейчас его накрывает лишь эхом той тоски вперемешку с чувством вины — но и этого хватает, чтобы едва удержаться на поверхности. — Разное бывает, — говорит он совершенно невпопад; Катя только пожимает плечами. — Все еще не буду доебываться, но если что… — Да, я знаю. Чертовски хочется зайти в Арсов инстаграм, — этот жук наверняка ведь выложил сторис, даром что официальный аккаунт Антона давно и безвылазно сидит в блоке, — но в гримерку влетает Эд, такой же запыхавшийся, но радостный, до самого горла нагруженный разноцветными коробками. — Это — пушка! — почти кричит он, и Антон язвительно думает, что да, он ведь не орал на весь клуб три часа кряду. — Там подарков для тебя — целый грузовик, я бы предложил тебе самому выйти, но тебя разорвут к хренам. Сиди уж, звезда-пизда, отдыхай после триумфа. Отдыхать удается предательски недолго: Антон успевает только по-хозяйски развалиться в глубоком кресле в гримерке, бездумно полистать паблики ВКонтакте с тупыми мемами — как будто более современных социальных сетей еще не изобрели! — и съесть половину бутерброда с сыром, когда Эд поднимает его снова. — Пресса, пресса! — Выграновский так и плещет энтузиазмом; Шаст, увы, не может его разделить. — Интервью не бывает лишним! — Не согласовано же, — лениво отмахивается Антон. Ему кажется жутко несправедливым, что послеконцертная рутина существует — и что она в разы зануднее и бесполезнее, чем все, что происходит до концерта. Днем его хотя бы держит на плаву запас адреналина и искренней любви к зрителю, но журналистов любить не за что: слишком часто они пишут отборную хрень, не только нарушая личные и профессиональные границы, но и пересекая грань здравого смысла. — Зато человек уже стоит под дверью! — Эд несильно подпинывает кресло ногой. — Давай, метро Люблино, работаем!

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Антон, в принципе, даже рад, что все случается именно так. Он послушно дает интервью, отвечает на миллион банальных, уже сто раз до этого услышанных вопросов — молодая рыжая журналистка будто издевается, прогоняя его по тому, что было сказано миллион раз до этого. Его спрашивают про начало карьеры, про то, как он вышел на Стаса («Это Стас на меня вышел!»), про знакомство с Катей («Она упала на меня, как звезда с неба!»), про музыку («Каждое слово искреннее, как собачья радость при виде сахарной косточки!»). Все легенды у Антона не то что заготовлены — давно отлетают от зубов, но все равно приходится думать, чтобы не ляпнуть лишнего, а его очень устраивает вариант думать о чем-то кроме Арсения. Попов, конечно, так и не отзывается; не то чтобы Антон думал, что тот после одного концерта рухнет к его ногам, но не происходит вообще ничего — правда, он и проверить не успевает, потому что после интервью нужно грузиться в автобус, там — помочь Кате улечься, записать пару сторис, а потом у них пропадает интернет. Антон рейсовые автобусы ненавидит. Он в этом плане — как тот мем с прожиточным минимумом: уже не ежик, но еще и не осел. В смысле, его уже не выгоняют из автобуса на заправке, как было во время школьных путешествий по шестьсот рублей за поездку между столицами, но у них все еще нет ни туалета, ни интернета, так что поссать они выгружаются где-то в Тверской области, и там же Антон скачет по полю, пытаясь поймать хоть одну палочку связи. Связь не находится — и это, наверное, к лучшему, потому что, ну, а что Антону делать с этой информацией? Он слишком устал, чтобы ломать голову об Арсовы непроходимые тэги, поэтому просто переводит мобильник в авиарежим, ходит по полю, приминая ногами промерзлую сухую траву. Арсово лицо видится ему в каждом колоске — и это, сука, проблема, учитывая, сколько он вытряхивал из себя это помешательство, и как на самом деле не имеет права об Арсении даже думать. «Сам же проебал», ядовито выплевывает уставшее подсознание. Антон не может с ним даже спорить. — Что в лесу сдохло? — неэлегантно спрашивает Эд, подкрадываясь бесшумно сзади, и это, наверное, тоже поддержка; Эд в принципе едва-едва умеет в человеческое общение. — Ты тухлый, как свежее мясо через месяц лежания на солнце. — Не уверен, что от него вообще что-то останется, — задумывается Антон, кажется, чересчур серьезно. — Так и от тебя уже почти ничего не осталось. — Ага, и я сам уже не помню, кто я, — цитирует он на память и наверняка неточно. — Нормально все более-менее, заебался за последние дни, ну так сколько концертов было. Над ними чернеет темное весеннее небо; у Антона, выскочившего по обыкновению в толстовке, мерзнут руки и нещадно продувает спину. Он оглядывается на автобус, где спит — не проснулась бы — Катя, нащупывает в кармане телефон, лежащий сейчас бесполезным камнем. Мир кажется ему большим-большим, а он сам — крошкой без всякого понятия о происходящем, и об этом, наверное, надо бы поговорить, но он все еще верит, что загоны для овец, а он — не овечка, так что упрямо качает головой, попутно вспоминая, упоминал ли он хоть раз Арса. Банальная логика говорит, что Эд должен бы знать: он работает со Стасом, а тот, в свою очередь, про Арсения знает наверняка — больше, чем хотелось бы, учитывая, что он сам когда-то влез в переписки и перекопал даже то, что Антон не хотел бы ему выдавать. Но они это не обсуждают — и вообще ничего не обсуждают; тема с Арсом быстро тонет в ворохе повседневных обязанностей, а потом падает почти с неба ожидаемый, но слишком быстрый успех, и они переключаются совсем. Они — это Стас, команда Стаса и, возможно, даже сам Арс, но только, блять, не Антон. К сожалению — не Антон. — Пиздишь ты, конечно, как дышишь, — говорит Эд, качает головой, закуривает, зажимая сигарету в зубах, — ну да хуй с тобой. У нас сейчас перерыв, так что постарайся отсмотреть все романтические комедии и поплакать с ведром мороженого, пока есть время, а потом — в бой, океюшки? — Я не знаю романтических комедий, — невпопад сообщает Антон, а мысленно добавляет: «…а жаль». Страдать, впрочем, у него действительно не получается — вот так, красиво, с размазанными по подушке соплями, пересматриванием старых фото и рыданием в душе, чтобы спрятать свои слезы. Ближе всего к этому состоянию он находится, когда забирается с ногами на заднее сиденье полупустого рейсового автобуса — потому что ночь и дорога, как ни крути, способствуют самокопанию; у него в плеере — скачанные неизвестно как и когда стихи в начитке мужчины с хриплым прокуренным голосом, прислоненную к стеклу голову чуть пробивает вибрацией, хваленые «яблочные» наушники не обеспечивают звукоизоляцию даже наполовину, так что он еще и слышит диалоги из фильма, которые Эд смотрит на планшете — «Пушт от наушников бошка пухнет, че непонятного». Антон какое-то время пытается с этим спорить, но забивает — ему, в сущности, похуй, а Эд в дискуссиях может быть душным настолько, что захочется открыть окно — а они в автобусах не открываются. А потом они с Катей выгружаются у метро где-то наверху серой ветки, у станции, название которой Шаст помнил в студенчестве, но забыл, потому что а нахера — все равно с такси не слезает; за ними приезжает новенькая «Оптима», и это тоже что-то из разряда легкого улучшения жизненных условий — но не настолько, чтобы совсем зажраться. Люди в принципе переоценивают гонорары музыкантов — они если и получают много, большую часть вливают обратно в музыку, а оставшееся растягивают, чтобы было, что подстелить под жопу во время очередного творческого кризиса. У него все еще нет времени на печаль: Катя, сидящая под боком, укладывает голову ему на плечо, совершенно по-дружески целует в щеку, и где-то здесь Антон думает ей рассказать. Все-таки она — единственная, кто услышал эту историю по его воле, кто заслужил искренне доверие, а не просто участвовал в операции «Спасти гейскую жопу Шастуна от желтой прессы». Антон до сих пор не знает, как и откуда Шеминов вылавливает тогда Варнаву, но это единственное, за что он благодарен безоговорочно. Хотя причин, если вдуматься, куда больше. Но сейчас он молчит. Катя доезжает с ним до квартиры, хотя шанс, что именно сейчас их кто-то узнает — один из миллиона, а потом укатывает домой, для надежности укутавшись в безразмерную худи с капюшоном. Антон вваливается в квартиру, запинаясь о слишком высокий в сравнении с отелями порог, и в сотый раз за месяц думает, что хочет завести кошку; да хоть хомячка, на самом деле, только бы не приходить вот так в пустоту — но кто его спрашивает. А потом его все-таки накрывает. Он ползет в магазин — просто чтобы пройтись, и, конечно, встречает в торговом центре у дома сразу двух фанаток; девчонки пищат, едва не падают в обморок, хотят сделать фото — и Антон не смеет им отказать. Это, на самом деле, даже лестно — тем более, поклонники обычно радуют самыми теплыми словами и желают столько, будто у него каждый день — день рождения; но сегодня даже это не спасает от отвратительного настроения. Антон ощущает себя так, будто проходит испытания у царя, но вместо бочки с кипятком его окунули в гору лошадиного навоза. Уведомления об отметках на новых фото приходят, когда он бежит домой, пытаясь не поскользнуться на остатках льда; истории знакомого знакомых, который как-то раз упал на ровном месте и три месяца провел в больнице с двумя операциями, не воодушевляют, и Шаст старательно держится за поручень для инвалидов — была бы здесь Катя, разогнала бы прикол с тем, что он и сам инвалид, если повел себя так херову тучу лет назад, но Кати нет — и это, наверное, к лучшему. От получасового выхода из дома Антон устает больше, чем от всех трех концертов — и это радует; значит, на работе он на своем месте — а продукты всегда можно заказать на дом. Эдова идея о том, чтобы видеть все отметки на фотографиях, именно сейчас раздражает нещадно, потому что телефон то и дело пищит в кармане, и только в лифте он может наконец посмотреть, в чем дело. «Шаст, ты должен на все реактить, народ любит, когда звезда не звездится!» — слабое объяснение происходящему, а Антона откровенно заебывают кадры, где он кого-то ебет, дрочит карикатурно огромный член и показывает жопу всему залу. Таких рисунков — девяносто процентов от общей массы, и это он еще запрещает упоминать себя в чужих комментариях: там особо рьяные девочки тэгали его даже под теми артами, что сами художники постыдились и не захотели показать ему лично. После концертов отметки кишат благодарными постами, размытыми фото с дальних рядов и фотографиями с их же мягкими игрушками, и Антону положено все это лайкать, выборочно репостить в сторис — в общем, всячески создавать образ близкой к народу знаменитости. Он бы и рад — да сегодня даже это не приносит удовлетворения, и он лениво проходится двойными тапами по экрану, пока скрипучий лифт — в новом-то доме! — волочет его на последний этаж, и после — пока скидывает кроссовки и укладывается на диван. На Арсеньевском фото он нажимает на знакомый нос-кнопку прежде, чем соображает, в чем дело, и уже пролистывает было дальше, но мозг запоздало сообщает: здесь что-то не так. Например, то, что Арс отмечает его лично. Антон ощущает себя нелепым подростком, то ли выискивающим знаки там, где их нет, то ли придающим слишком большое значение мелочам — но ему ли не знать, что у Арсения мелочей не бывает. Сколько ночей Шаст провел, копаясь в неразборчивых тэгах, где тридцать три слова слеплены в одно, еще и вперемешку с каламбурами — а теперь давно забытое ощущение причастности восстает снова. Он, последние годы то и дело забредающий на страничку Арса, теперь не подглядывает через крохотную щель в дверном проеме, а заходит сам — и его пускают. И все-таки над комментарием он думает неприлично долго — будто от этого зависит вся его жизнь, хотя на деле — это просто дежурное сообщение, и получается оно в итоге вышколенным, вычищенным до блеска. Что-то вроде «Спасибо за отзыв» — и похер, что Арс — единственный человек, которому он пишет комментарий, еще и с личного аккаунта. Его не найдут — или найдут, но не уловят связи, а если и сведут в этих ваших дурацких интернетах — так Антону новую девушку откапывают раз в три дня, стоит ему только постоять с кем-то рядом. Арсений, скорее всего, даже не ответит. Шаст проходит весь пост вдоль и поперек, как золотоискатель копается в пустыне: ходит туда-сюда, изучая обстановку — да-да, вот этот одинокий кактус с давно засохшим цветком и оазис, маячащий где-то вдали, спасибо, очень познавательно. Он будто ищет, за что зацепиться — должна же быть ниточка, это же Арс, у него всегда есть что-то еще, даже если кажется, что все уже понял. Так хочется верить, что этот пост — гребаная коса Рапунцель, спущенная с кажущейся неприступной башни. Секунда, две, мимо тэгов, охапки смайликов и благодарностей всей организаторской группе — и Антон выцепляет информацию о том, что Арсению не выдали мерч, хотя у него на игрушке указано то самое слово. «Где толстовка, Шастун?!», пишет Арс между делом, приправляя происходящее охапкой вредных смайликов, и Антон уже порывается привычно ответить, что по этому вопросу нужно писать не ему лично, а на почту организаторам, и его команда оперативно решит вопрос — но мозг вовремя включается, разгоняется с нуля до сотни мыслей в секунду, и он понимает (или очень хочет верить), что это не претензия к работе «Шастун Group», а личный крик о помощи. Антон думает: если что, все решат, что он просто общается с поклонником, и все это — одна большая запланированная акция. Круговорот добра в природе, работа на репутацию, продюсерский ход. Маскарад. Не зря же Арсений, уходя, назвал его куклой, которую сверху умело дергают за ниточки. «#еслигдетонедодализначитгдетододадут» — пишет Арс в самом конце поста, и Антон переламывает глаза, но все-таки узнает его любимую теорию незаполненного стакана — хотелось бы пошутить, да на публике невозможно. Арс ждет минут, наверное, десять, прежде чем написать в личные сообщения — и это даже не «пошел нахер, больной ублюдок»; хороший знак. Антон неприлично широко улыбается в экран.