Я умею смотреть на тебя бесконечно

«Сапсан» прибывает на Московский в пятнадцать минут десятого. Арсений слышит сообщение механическим голосом, мол, скоростной поезд номер 752А прибывает на седьмой путь, видит, как подрываются стоящие у табло люди, а на экране загораются озвученные данные. Где-то с соседней платформы, видимо, отъезжает такой же поезд — играет Глиэровский гимн Санкт-Петербурга, державный град возвышается над Невою. Арсений сжимает стаканчик с кофе из «Бургер Кинга» так сильно, что тот потрескивает в пальцах, и — единственный — выходит из здания вокзала, садится в припаркованную у «Галереи» машину, упирается лбом в руль. Еще немного — и ему придется изображать безразличие. Антон так и пишет ему в директ инстаграма — как только не боится потерять. Арс даже язвит как-то на эту тему, мол, у тебя ведь там полна горница людей, на что Шастун отвечает, что уж его-то точно не потеряет. Арсений драматично думает, что уже потерял — но это смешно, учитывая, что тот скидывает ему билеты на поезд спустя восемь минут после комментария под постом — кажется, сам собирается везти толстовку, и они договариваются о встрече; все это похоже на блядский цирк, но цирк уехал, клоуны остались — один вот точно, сидит теперь, оглядывается по сторонам. Он переживает за все и сразу: и что в его машине будет слишком мало места для двухметрового мужика, — Антон за годы разлуки еще и раздается в плечах, — и что он просто приедет, отдаст толстовку и уедет, и что не уедет — страшно тоже. Арсений понятия не имеет, как и на каких условиях будет проходить эта встреча, и гадает только, слишком ли Антон сумасшедший, чтобы рвануть в Питер только из-за одежды. «Классная рекламная акция», тут же язвительно комментирует уставший мозг. Арсению очень сильно не хочется в это верить. Ему в принципе не хочется ни во что верить, ни о чем думать — слишком тошно от самого себя; только позвали — и он побежал, конечно, и пост этот выложил с настолько провокационными целями, что пройтись голым вдоль Эрмитажа было бы детской шалостью по сравнению с этим. Он убеждает себя, конечно, что просто хотел проверить и убедиться, что Шастун в своей популярности не видит дальше своего носа и уж точно не заметит единственный пост среди сотен и тысяч таких же восторженных писков; в конце концов, они оба — давно уже чужие люди. Всю ночь Арсений, сдерживая физическую тошноту от собственной глупости, проверяет все остальные посты с отметками Антона — но, конечно, не доходит до самого конца; проверяет, написал ли Антон еще хоть один комментарий. Ответ: нет, не написал, но это не радует, потому что Арс неиронично подозревает у себя какое-то хитровыебанное расстройство личности. Арсений думает, что последний раз, когда они виделись осознанно, был года четыре назад — почти уже пять; все, что он узнает об Антоне после этого, происходит невольно, потому что сложно не знать ничего о человеке, чье лицо мелькает в каждой социальной сети. Шастун раскручивается как бренд, выпускает музыку, мерч, ездит с концертами, мелькает на мероприятиях с Варнавой под ручку — и Арсово сердце всякий раз немного трещит по швам, хотя кажется, что куда уж больше. По всем законам логики он должен уже привыкнуть, но нет — как раз из-за вечного мельтешения перед глазами Антон у Арсения отболеть не может; ему то и дело чудится, что он так и узнает новости лично от Шаста, что его сторис — это их личная переписка, куда тот записывает одно за одним дурацкие видеосообщения. Антон даже ведет свой блог так — небрежно, со смешными масками и фотографиями деревенских туалетов в чистом поле. Поначалу он пытается прятаться — ставит слова на игнор, блокирует группы, отписывается от одноклассницы, у которой почти каждая сторис записана под Антонову музыку. Даже уезжает из Питера на время концертов — не показательно, а так, втихаря, выдумывая предлоги и поездки с друзьями; иногда не приходится и придумывать. Антоха Захарьин — единственный, кто остается в курсе этой нелепой истории, и сам все понимает и занимает Арса самыми разными способами. Арсений даже себе не признается, но ему страшно однажды пойти в какое-то «их» старое место, поддавшись ностальгии, помноженной на затянувшееся одиночество. Еще страшнее — однажды встретить там самого Антона. И теперь, спустя годы пробежек, — то ли друг от друга, то ли друг к другу, то ли непонятно к какой еще благой цели, — они окончательно становятся королем и королевой драмы, и не дай бог обидеть королеву. Когда за окном машины мелькает знакомая двухметровая фигура, нервно дергает ручку двери, оглядываясь по сторонам, Арсу становится грустно; ему нахрен не нужон этот новый Антон с замашками суперзвезды — дайте того, что впервые приехал в Питер и ходил, разинув рот, и врезался в елку на Дворцовой, а потом попался на дешевый развод с фотографиями с конем из мультика про богатырей. — Привет, шпала, — говорит он, будто одно это сможет обратить ситуацию в его пользу и вернет долгожданное спокойствие. Мозг устало спрашивает, а как какать. Что говорить дальше, какие слова подбирать, о чем вообще спрашивать человека, с которым вы находитесь в таких отношениях. «В таких — это в никаких?», упрямо язвит подсознание, но Арс отмахивается; с теми, с кем нет отношений, вы не сидите в одной машине одним промерзлым субботним утром, пока народ пачками вываливается из метро с интервалом в три минуты. Тот, с кем нет отношений, не улыбается так тепло и не спрашивает прокуренным напрочь голосом: — Может, поужинаем, раз приехал? — Позавтракаем, — машинально говорит Арс, не сдерживается от ехидства: — А чего хрипишь так? — А я еще не ложился. А про хуи не шути — не сосал, — отбивает Антон. — Да какие хуи, у тебя же… Арсений одергивает сам себя: обещал ведь не касаться сложных тем — но он и не касается, он падает в них с разбегу, с таким кайфом, будто ребенок несется в сугроб, еще не зная, что там на самом деле стоит скамейка. — Да мы не… — так же глупо начинает Антон; правильно, чего ему бояться, он ведь просто прикалывается, это у Арса последняя нервная клеточка висит на волоске. — Короче, я простыл, мы ехали из Питера пиздец какими путями, знал бы — не уезжал вообще. — А толстовку забрать? — Арс осматривает Антона с ног до головы: поначалу-то не обращает внимания даже на то, есть ли у него рюкзак. — Или и тут наебал? — Ну когда я тебя обманывал, — дежурно отмахивается Шастун. Арсовы глаза темнеют до оттенка грозового моря, но он молчит. Антон кое-как дергается, изворачивается в салоне, ставит рюкзак на колени и действительно достает пакет — большой, черный, блестящий, как латексный костюм. Арс наверняка знает, что там — фиолетовая толстовка с круглой нашивкой по центру. — Там только буквы, ну… «АА», — говорит Антон несколько виновато, — как будто два раза Арсений. — Или бесконечный крик в небо, — грустно усмехается Арс; к этому он пока ближе всего. — Или… — Шастун осекается, и одному богу известно, не думает ли он случайно про первые буквы их имен — «два парня на «А» на все времена». — Теперь поедим? Арсений вздыхает — и приводит последний аргумент. — А тебя не спалят фанаточки? — Мы поедем туда, где не спалят, — отмахивается Шаст и сам вбивает в навигатор нужный адрес, — выруливай. Сил на споры уже не остается.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Место, конечно, оказывается дорогим; Арсу стоило бы об этом подумать, учитывая новый Антонов статус, но он все равно ошарашенно выдыхает, когда видит не какой-нибудь фастфуд, не кафе и не бар, а самый настоящий ресторан — с алеющими на круглых дубовых столах скатертями, господами во фраках и леди в вечерних платьях — и это утром субботы! К черту «Теремок» — вот где гостей должны называть сударями и сударынями, но в этом доме пафоса Антон переигрывает сам себя, спрашивая у администратора свободную кабинку. Арс сдерживается, не шутит про кабинку туалетную — тут же накатывают неуместные воспоминания о первом поцелуе в туалете «Макдональдса», того самого, что на Думской; кажется, тогда за соседней дверью блевала, приговаривая, что наверняка беременна, девчонка лет пятнадцати, а в зале через столик от них сидел благоухающий бомж. Парадокс заключается в том, что Арсений даже там был счастливее, чем теперь. — А меня не выгонят? — спрашивает он, когда они идут в самый дальний угол зала; за столиком у окна Арс, кажется, замечает известного акционера «Газпрома». — Ну, за несоответствие дресс-коду? — Да кто тебя выгонит за такие бабки, — отмахивается Шаст будто бы невзначай. — Ах, извините. Я, если что, все еще сижу в офисе, так что счет пополам… — Я плачу. — Антон говорит так, будто речь идет о самой очевидной вещи в мире, и Арс думает, что, да, его даже не берут в расчет. — И не потому что я самый богатый, а потому что… — Выебываешься? В Арсовых глазах вспыхивают смешливые огоньки. — Нет, потому что я мудак, который не то чтобы заслужил твоего внимания, но ты здесь, так что я тебе немножко должен. — Антон послушно проходит туда, куда указывают, и оба они оказываются в небольшой изолированной кабинке. — Ну и да, я немного выебываюсь. — Надо было записать, что кумир миллионов кому-то говорит, что не заслужил внимания. Газетенки бы обоссались от счастья. — Арс фыркает, усаживается на диванчик напротив; помещение напоминает очень пафосное купе. — Запретный плод, хуе-мое? — Если ты плод, — медленно улыбается Шаст, — то только тот, о который нахрен ломают зубы. Арсению кажется, что он засыпает накануне в обычной жизни — там, где он перекладывает бумажки с места на место за сумму, близкую к прожиточному минимуму, но не настолько, чтобы покупать каждый продукт только по акции, — а просыпается — в зазеркалье, где Антон просто сидит напротив, хлюпает борщом: «Эд очень советовал, почти как в Украине!». «Снова сидит напротив», мысленно повторяет Арсений, выделяя первое слово; на мгновение ему кажется, что они так и просидели все последние годы, что ничего не меняется. Антон там, под слоем колец, цепей и одинаковых черных водолазок — гардероб у него, наверное, как у Спанч Боба, — чертовски похож на себя прежнего. «Особенно когда молчит», ехидничает Арс. А что ему еще остается? — Ну что, как ты вообще? — спрашивает Шаст будто между делом. На Арсения тут же обрушивается еле сдерживаемая обида; хочется язвить и кидаться хлебом, но ему, увы, больше трех лет, так что он просто поджимает губы и настраивается на лучшее. Что есть лучшее — еще толком не понимает, но говорит сам себе, что все не просто так. Не хотел бы он видеть Антона совсем — не повелся бы на провокацию; ему как минимум интересно. Как максимум — после расставания с Бебуром ему грустно и одиноко. Даже грустнее, чем было до знакомства с ним же, потому что тогда Арс не знал, что бывают нормальные мужики, а теперь знает, что нормальность ему не подходит. Хотя скорее ему не подходит Андрей — не щелкает просто, не вспыхивает ничего между ними; иногда это кажется Арсению ерундой, но в момент, когда он, лежа после секса, предлагает расстаться сам — это самая логичная вещь на свете. «Грустно и одиноко» в переводе с Арсеньевского на человеческий означает что-то про застоявшуюся сперму — во всяком случае, так говорит себе Арс, пока жует на удивление невкусную картошку фри. «Потому что в почти мишленовском ресторане заказывать фри — это преступление перед человечеством!», тут же комментирует Шастун; Арс думает, что они разные даже в этом. — Да никак особо, — пожимает плечами он, когда Антон, кажется, уже не надеется на ответ, — работаю, учусь, хобби по выходным и по вечерам. Редкий секс с друзьями, отношения с мирным расставанием в анамнезе. Тебя что именно интересует? Последние два пункта он добавляет просто так — чтобы зацепить Антона, будто хоть что-то в принципе может пробиться через его броню. Тот внешне не меняется совершенно — пожимает плечами и спрашивает: — Где учишься? — Психфак, заочка. — Арсений в глубине души ждет шуток о том, что ему, сумасшедшему, давно пора бы разбираться в том, куда именно съезжает у людей крышечка. — Профанация, конечно, там же хер научишься чему, но мне так, для себя. Чтоб мозги не ржавели. — Твои — не ржавеют, — уверенно говорит Шаст. — А хобби?.. — Театр. — Дорвался до сцены? — Антон шумно отхлебывает крепкий черный чай. — Рад за тебя. — Комедия, — коротко отвечает Арсений; нереализованная мечта о драматических ролях так и зудит болезненно внутри. — Шутим без подготовки, все дела. Можешь завидовать, у нас ноль репетиций… Правда, есть технички, но это другое. Да и мы так, на приколе, там из зрителей-то три калеки. — А расширяться? — Какой ты простой. Арс закипает снова. Антон, сам того не зная, выворачивает наизнанку весь его мир — врывается ураганом, вызывая слишком много не всегда положительных, но эмоций; для Арсения, увязшего в повседневности, это — уже пожар. А теперь он еще и давит на больное, одним махом перечеркивая все их с Захарьиным диалоги, все уговоры Руслана на переработки, весь недостаток денег, рекламы, банального сна актерского состава. — Я нифига не простой, — пожимает плечами Шаст, — но если хочется… — Если даже хочется, есть еще внешние обстоятельства. Уж ты-то как никто должен об этом знать. И — смотрит вызывающе, усмехается едко; может себе позволить. — Шах и мат, дорогой. Они едят вместе. Они, блять, едят вместе — эта мысль едва укладывается у Арсения в голове. Одному богу известно, что думает при этом Шастун, но ведет он себя так, будто ничего особенного вовсе не происходит: заказывает десерт, слизывает огромную шапку взбитых сливок из высокого бокала. Арс ненароком думает, что Антон может и дотянуться языком до самого дна, только чтобы показать, какой он молодец. Арс думает, что он бы на это повелся. А потом еда заканчивается. Здесь, наверное, нужно бы забрать наконец толстовку, попрощаться и уехать домой — в свою блеклую серую жизнь без особых побед и разочарований. Позвонить Антохе, собраться на внеплановую тренировку, — это теперь заменяет ему вечеринки, — или даже с горя написать Бебуру; помнится, тот был не против быстрого секса. Арсению нужен любой доступный источник острых эмоций. Но Шаст не двигается с места — и Арсений не двигается тоже; как будто Антоново бездействие его оправдывает. Видимо, единственный доступный источник быстрых эмоций сидит сейчас напротив. — Ну… А ты как? — спрашивает Арс просто чтобы не молчать тупо, уставившись в узорчатую скатерть. В Антоновом выражении лица читается приятное недоумение: мол, а ты разве не знаешь? Арсений знает — даже больше, чем ему бы хотелось знать. Не так просто забыть о бывшем, если его физиономия то и дело мелькает на афишах, а челочный прикол форсится в каждой социальной сети. Что-то Арс даже выясняет сам — и додумывает, вычленяя из желтой прессы то, что больше похоже на «его», настоящего Антона, каким он был до оглушающего успеха. Возможно, все это мимо кассы, но он все еще не планирует признаваться в этом. — Да как-то вот… — Шастун пожимает плечами, теряется будто. — Работаю, песни пою, может, слышал? Альбом почти полгода назад выпустили. Реклама была… Ты слушаешь радио? — Нет. — Телевизор? — Нет. — Сидишь в интернете? — Редко. Арсений едва сдерживает ухмылку. — И по городу не ходишь? Плакатов было дохера, рекламу вроде даже перед фильмами пускали. — Предпочитаю смотреть дома. Не на пиратских сайтах, так что рекламы там нет. Арс уже не смеется даже — ржет в открытую, настолько забавно выглядит сейчас Антон. Оба понимают, что он пиздит, но никто в этом не признается; Антон только качает головой и выговаривает: — Ну, тогда ты мог и пропустить. Как будет минутка, загугли, мой псевдоним — Шаст. — Прикольно. У тебя, наверное, хороший креативный продюсер? Эмоции сменяют друг друга чертовски быстро; смешливость перетекает в раздражение, оно — в злость. Арсений хотел бы не помнить или не знать, что они с Шеминовым до сих пор работают вместе, но мерзкое лицо так и встает перед глазами, — гребаная фотографическая память! — и от этого хочется выть. — Мой креативный продюсер не очень-то креативный, — говорит Антон, и уже нет сомнений, что картины прошлого встают и у него перед глазами. — Но на самом деле звучит ведь круто? — А ты прям ждешь одобрения? Шаст улыбается. — Твоего — всегда. Арсения сносит волной из всего и сразу — не сказать чтобы приятного. «Раньше ты так не говорил», думает он, но, стоит это озвучить, и сила их взаимных эмоций сожжет ресторан к хренам. — Всего лишь миллиона в инстаграме тебе ведь мало, чтобы ощущать себя охуенным, — говорит Арс вместо этого. Это не то чтобы сильно лучше — знает ведь, что глубоко внутри Антон все еще уязвим; во всяком случае, когда они расставались, тот был зависим от чужого мнения, подвержен влиянию авторитетов и трясся за свою показательную гетеросексуальность, только бы не попасть под обстрел. Арс помнит еще, как Шастун приносил ему кривые-косые демоверсии, смущаясь и заикаясь на полуслове, еще и выходил из комнаты, потому что «ну не нужно при мне, че ты, я не такая звезда-пизда». Теперь Антон, судя по историям в инстаграме, подпевает своим же песням по радио. Вопрос о том, кто в наше время до сих пор слушает радио, остается открытым. Когда официант уносит последние тарелки, ситуация становится еще более неловкой; Арс смотрит на Антона так пристально, что, кажется, может пробить насквозь. Вот сейчас должно что-то произойти. Арсений елозит на диване, точно ребенок, ожидающий визита деда Мороза — только подарков уже не ждет; скорее дед стукнет его посохом по макушке и скажет, что он в этом году не заслужил ничего хорошего. — В тур сейчас катались, так в Питере как всегда лучший зал. Нет, Владивосток еще кайф, но я там не помню нихрена, мы с самолета сразу на репетицию, проверка звука, хуе-мое, а на сцене я чуть не ебнулся на колонку и не сел жопой на пиротехнику. Вот был бы кайф. Арсений пожимает плечами; Шаст, видимо, принимает это за одобрение — и продолжает сыпать случайными фактами из последних месяцев своей жизни. — В Москве бахнули аж два концерта в день, причем в разных местах — какой долбоеб это придумал? А в «Известиях» еще зал уебищный, и это вроде как вообще газета, так что совсем ничего не понятно. Там отпели утром — и в такси на другой конец города, как будто два разных государства. Ебучий мем. — Отпели — это как будто вы кого-то похоронили, — фыркает Арс, — и вот пришли в церковь… — А примерно так и было. Одно божество по центру, свечи и два полуживых калеки, потому что мы, блять, не настроены были проводить утренник. Еще немного — и туда бы привели детишек в костюмах, типа, вот зайка, вот медведь, а вот лисичка-сестричка. Все костюмы Антон показывает на себе — кривляется, прикладывает ладошки к ушам — якобы уши; пальцы у него тонкие, длинные, несмотря даже на толстые кольца. Арсений перед его руками всегда был слаб — и сейчас тоже дергается, отмахиваясь от ненужных воспоминаний. «У кого-то просто слишком давно не было секса». — Извини, а твоим фанаткам больше тринадцати лет? — спрашивает Арс ехидно, только чтобы подцепить его хоть чем-то. — Заезженный прикол. — Антонова броня, конечно, за эти годы нарастает, укрепляется так сильно, что ни один мускул не дергается на лице. — Не переживай, у меня концерты восемнадцать плюс. — Тогда я вообще нахрен не знаю, для кого ты пел утром рабочего четверга. — А я не говорил, какой это был день недели. «Ебучий случай». Арсений, честно, не знает, как спасти положение. — А я… — Он неопределенно взмахивает ладонью, описывает в воздухе кривой круг. — Я от друзей слышал. — И кто это из твоих друзей так следит за моим творчеством? «Сука, ну подыграй ты», думает Арс обреченно, но, кажется, все его приколы сейчас возвращаются бумерангом. Антон ничего не забывает — и теперь отыгрывается, отправляя колючие реплики в ответ. Вот только если Шаст — привыкший к любой попадающей в него грязи, то Арсений — нежный цветочек; он от замечаний Белого до сих пор иногда дергается и считает, что занимает чужое место, раз уж не может нормально делать свою работу. Руслан, правда, тоже не стесняется в выражениях: чем ближе дедлайн и серьезнее заказчик, тем ярче он реагирует, громче выплевывает маты, и даже картавость не сглаживает остроту его языка. А здесь — Антон, вцепившийся в него мертвой хваткой. — Ты понятия не имеешь о моих друзьях, — отмахивается Арсений, заставляет себя горделиво вздернуть подбородок. — Потому что их нет? — спрашивает Антон и тут же меняется в лице; это даже для него — слишком. — Бля, прости, Арс. Честно, прости. Я хотел сказать, что нет никого из тех, кого я еще мог бы помнить, а не что ты в принципе… Ты заслуживаешь всех людей мира! — Или почти всех. Арс грустно улыбается одним уголком рта. — Это я был тебя недостоин. — Шаст выдерживает паузу. — Если ты, конечно, об этом.  — Отвечая на твой вопрос, — начинает Арсений, сворачивая в удобную ему тему; еще не хватало слушать Антоновские раскаяния, он не планировал сегодня реветь, — у меня есть подруга, которая за тобой следит. Я хочу сказать — буквально. Оксана Суркова, знаешь такую? — Окс! — На удивление, лицо Антона светлеет. — Окс, такое солнышко, не знал, что вы знакомы. — Это было настолько по-гейски, что если бы ты назвал ее так хоть раз, все вокруг догадались бы, что ты — пидор. Грубость слетает с губ на удивление легко; Антон даже не дергается. Арса пробирает непрошеное сочувствие. «Сколько грязи ты слышал, кот, если уже не реагируешь на нее совсем?». — Многие и догадываются, — говорит Шаст легко, будто его это ни капли не заботит, — но фантазии — это одно, реальность — другое. И рассказы пишут, даже порнуху, сейчас в тренде Музыченко. До этого пытались свести с Эдом, типа, мы же много времени проводим вместе, но они же не в курсе, что Эд как раз — самый натуральный натурал из всех, кого я знаю. — Оксана так не считает, — улыбается Арс. — У него есть там какой-то сомнительный друг… Кажется, еще с универа? — Крид, что ли? — Возможно. Она называет его сладкой кудрявой булкой. — Он смеется. — Тебя, кстати, тоже. Не шоу-бизнес, а ебучая пекарня. — Поверь, у Эда с Егором ничего нет и быть не может, да они и не планировали. Фанатские фантазии всегда ярче реальности. — А у тебя с Музыченко? Вопрос срывается прежде, чем Арс успевает сообразить, как это прозвучит. Антон щурится, наклоняет голову вбок, рассматривает его, точно диковинную зверушку. Во взгляде безошибочно читается язвительное «Что, интересно?». Арсения прошибает насквозь — он ощущает себя лягушонкой в коробчонке, той самой, в которую сначала попали стрелой, а потом везут непонятно куда, и неясно, чем это кончится. — И у меня с Музыченко не было. — Антон медлит. — Мы однажды засосались на фестивале, типа, прям на сцене, пока перепевали Сплинов — народ прямо ссался, будто фанбаза возрастом как мой батя. И как-то так случилось… Короче, ничего особенного, но жопу Стасу мы тушили еще три часа. У него реально пунктик на мои отношения. Повисшая пауза ощущается настолько неловкой, что хочется выть; воздух густеет до состояния йогурта, и Арсению кажется, что, стоит ему поднять руку, и та повиснет между полом и потолком, точно в детсадовском киселе. — Что, боится, что ты снова начнешь быть собой? — Яда в Арсовом голосе хватит на мгновенное убийство целой футбольной команды. — Или что кто-то усомнится в гетеросексуальности святого Антона Шастуна? Поворот не туда, русская версия? — Арс… — Зачем ты приехал? Это, наверное, то, с чего стоило начать — еще когда Антон садился в Арсову машину. Не модную, недостаточно высокую для его двух метров, совершенно неподходящую. В чужом городе, к чужому уже человеку, в гребаном две тысячи двадцать первом году. — Я скучал. Легче не становится совершенно. — Ты опоздал… Наверное, лет на пять? — спрашивает Арс так, будто до сих пор не считает. — Тебе диагностировали рак или с чего вдруг захотелось искупить грехи? — Дело не в этом. — Антон трет переносицу пальцами; кажется, разговор действительно дается ему тяжело, но если и так — Арсений только рад. — Легко скучать по образу человека в своей голове, понимаешь? Я же на твои страницы не заходил, новости не узнавал, даже общих друзей… Что они тебе сказали, что я зазнался? Подружился со звездами, и теперь нахуй не нужна вся эта челядь? — А что, не так? — Нихуя не так. Это тебе, может, с Оксаной нормально обо мне пиздеть, а я не мог. Реально, не мог, и дело даже не в ебучем чувстве вины, и не в том, что я сам тебя просрал. Просто не хотелось ни самому вмешиваться, ни мешать, и я сам не знал, как отреагирую, если мы вдруг столкнемся. — И как проверка, прошла успешно? — Ну… — Антон мнется. — Я реально не знал, что сорвусь к тебе по первому чиху, веришь? Сам с себя охуел, а я ведь ненавижу утренние «Сапсаны». — Так тебя жаль, конечно, — выдавливает из себя Арс, одними губами добавляя: «нет». — Но и ты подыграл! Не отказался от встречи, перед этим — пришел на концерт. Что ты там делал, если не следишь за мной и давно забыл? Там, блять, даже Сурковой не было, так что хоть раз в жизни, пожалуйста, не пизди. — Сказал человек, который пиздит уже пять ебаных лет. — Однажды ты сказал, что чем больше ты материшься, тем тебе больнее. — Какой пиздеж! — Неужели? Арсений сам себя понимать перестает; он то раздражается, то, напротив, радуется происходящему, а то эмоции и вовсе отключаются, оставляя после себя бескрайнюю пыльную пустыню. Ощущения такие, будто ковыряешь надорванный заусенец — больно, но что-то заставляет возвращаться к этому снова и снова. — А если и не пиздеж, — говорит он, потому что кто-то уже должен съехать с взаимных попыток друг друга задеть; в этом ведь нет никакого смысла, — то я имею на это право, тебе не кажется? Антон сдувается, будто воздушный шарик. — Кажется. Но это тупик, из этого мы никуда не придем. — Я пропустил момент, когда мы решили, что нам в принципе нужно к чему-то приходить. У Арса болит — то самое попсовое выражение про ноющее сердце становится вдруг реальностью; оно тянет вниз, рвется наружу, толкается сквозь ребра. Во внезапное Антоново искупление не верится — но так хочется верить, что он все еще остается на месте, даже когда здравый смысл орет, что нужно было бы уйти. — Мы это еще и не решили… — Антон становится вдруг нерешительным, замедленным, будто его поставили на половинчатую скорость. — Это я так подумал, когда тебя увидел. — Я даже не врубаюсь, почему мы здесь сидим. — Я тоже. Но как раз поэтому мне жутко ссыкотно, что это никогда не повторится. — Шаст морщится. — Типа, ты прав, мы вообще не должны были больше пересечься, но ты вывел меня на контакт… — А, так это я виноват? — Да нет же! Я не это сказал. Я сказал только, что ты сделал шажок навстречу, осознанно или нет, и я махнул сразу на двадцать две клеточки вперед против всех правил. И этого не должно было нахрен произойти, — говорит он, обводя помещение ладонью, — но ведь мы сейчас разойдемся, ну, и что? — И ты уедешь в Москву, покорять столицу и весь мир своей музыкой, а я останусь в своем унылом сером мире, работать банальную работу и изредка играть в театре. Ну типа… Что тут необычного? — Мир вокруг тебя никогда не был серым, — медленно отвечает Антон, — потому что его всегда раскрашивал ты. — Тупая лесть, — упрямо выдавливает из себя Арсений. Потому что невозможно поверить в теплые слова от того, кто тебя размазал. Но верить, сука, хочется. У Арсения в груди какая-то очень давняя, заржавевшая уже пружина распрямляется, давая спокойно дышать, но тут же завязывается новый Гордиев узел. Он смотрит в Антоновы глаза, будто пытаясь вычислить его истинные мотивы, гадает, хочет ли впустить его в свою жизнь — будто не впустил уже, согласившись на встречу. — Думаешь, я приехал из Москвы, чтобы тебе польстить? — А зачем? Чтобы самоутвердиться? Еще раз посмотреть, какой я жалкий? Переспать?.. Последний вариант оседает на языке болезненной горечью; Арс думает, что не отказался бы — пусть даже это размазывает до основания его гордость. Может, потребовалась бы еще пара часов, сотня колючих реплик, в конце концов, пара бокалов хорошего полусладкого вина — но все неизбежно закончилось бы в поспешно снятом отеле, непосильно дорогом для его заработка. Просто закрыть гештальт. Они просто не все успели тогда, по молодости, и интересно ведь посмотреть, чему Шаст научился за это время. — У меня после тебя никого не было, — говорит Антон будто между делом, тянется, чтобы погладить Арсову ладонь пальцами; того будто бьет током. Арс думает вдруг, что за все это время они друг друга еще не касались. Уже пять лет — не касались. — А у меня было, — отвечает Арсений, хоть в чем-то ощущая сомнительную победу; спорить о том, что Шаст наверняка пиздит, уже нет сил. — А что, тебе не разрешают? Не спустили мальчика с поводка? — Проверь, какой длины поводок. Арс молчит секунду, две, три. Антон стучит чуть отросшими ногтями по столу. — Если ты хочешь со мной общаться, — начинает Арс, заранее понимая, что проиграл, — то давай поменьше намеков на секс. А лучше — вообще без намеков, договорились? Эта сделка — одновременно и с совестью и с дьяволом; откровенно говоря, они в принципе не должны общаться. По всем законам адекватности и здравого смысла Арсению нужно уйти — он думает об этом раз в пять минут, но первое правило импровизации — всегда говорить «да», и это вспоминается, сука, именно сейчас, хотя ему еще и вопросов не задавали. Антон улыбается довольно — видно, тоже понимает, что дело сдвигается с мертвой точки. — Ты планируешь со мной общаться? — Я уже не смогу не. — Арсений смотрит куда угодно, только не на Антона. — Но хочу хотя бы поставить условие, чтобы было, за что спрашивать. — Справедливо. Еще правила? Арс медлит. Что-то внутри крошится в стеклянную пыль. — Мы не в отношениях, даже не близко. «Как будто эта фраза, если что, тебя защитит». — Ага, принюхиваемся друг к другу, как две стремные старые псины. Арсений усмехается. — Можно и так сказать. И, извини, если я захочу написать про тебя в интернете — я сделаю это. Я не буду сидеть в тени. Последняя фраза бьет наотмашь. Всплывают в голове бесполезные сейчас воспоминания, поднимаются со дна застарелой пылью. Арс точно наяву видит себя — такого же, как сейчас, только счастливее и моложе. Тогда ведь не согласился — а сейчас что, дурак? — Ты имеешь на это безусловное право, — просто говорит Антон. Ровно то же, что должен был сказать тогда. — Рад это слышать, — отвечает Арс, проглатывая слово «наконец». Им, по ощущениям, еще обсуждать и обсуждать все происходящее — но Арс согласен эмоционально вкладываться, только когда будет понятно, что у этого есть будущее. Сейчас он почти уверен, что нет, так что они проходятся по городу, — Антон натягивает капюшон, кепку и маску до самых глаз, — почти все время молчат. Говорить не то чтобы не о чем — но, кажется, нужна передышка. Они доходят до самой площади. Антоновы пальцы, видимо, мерзнут, так что он шипит и прикусывает губу, пока выуживает из кармана телефон, в сотый раз проверяет отправление поезда. Билет на обратный «Сапсан» куплен за полтора часа до отъезда — какой-то ебаный супер-пупер-целовательный-в-жопу комфорт-класс, и Арс завидует даже: ему такой роскоши не дано. — Ну что… — несмело улыбается Шаст на самом перроне, пока проводница в безупречно выглаженной форме забирает у него паспорт. — Не буду говорить, что до встречи, потому что хрен знает. Но хорошо, что встретились? Арсений качает головой: он не уверен от слова «совсем». — Осталось дойти до машины, — отвечает он вместо всего, что стоило бы сказать, — а то мы ее у ресторана парканули. — Извини. — Антон морщится. — Адрес помнишь? — Найду. — Ну… Он жмется, топчется перед вагоном, так что неиронично хочется отправить его поссать, и наконец, скользнув по Арсению беглым взглядом, ныряет внутрь. Арс по инерции проходится до окна, хочет уже приложить ладонь к стеклу, — как делали раньше, потому что что-то меняется, а его сентиментальность не проходит никогда, — но в последний момент разворачивается резко и не уходит даже — убегает. Если после бури эмоций и бывают откаты, то сегодня его, по ощущениям, должно смыть на морское дно. Он, честно, думает, что на этом история заканчивается. У него от Антона — горящая от прощального рукопожатия ладонь и дурацкая толстовка, которую он, возможно, никогда не сможет надеть. И этого всего просто не должно существовать. Уведомление приходит, когда он почти доползает уже до стоянки. Арс вздрагивает, прочитав текст, и еще раз проверяет, о каком аккаунте идет речь — но все сходится. В Антоновых сторис — репост театра импровизации «СRАЗУ» с абсолютно лживой подписью о том, что он видел этих ребят и ему все понравилось. Арса одновременно затопляет благодарностью и неслабо царапает побитой гордостью: не хватало еще подачек. Он почти уже открывает директ, чтобы отписаться Антону и послать его нахер, — как будто тот заметит его еще раз, они ведь не подписаны друг на друга, — но тот пишет сам, что само по себе удивительно. Арсений инстинктивно ощущает себя так, будто до него снизошла звезда — хоть и знает, что они на равных. «Даже не думай, Арс», пишет Антон и тут же переходит на капс: «ЭТО НЕ ПОДАЧКА ЭТО ПОДАРОК И ИЗВИНЕНИЕ», а после — снова нормальным шрифтом — «хотя бы частичное». Арсений вздыхает. Что же, он в любом случае не сможет это исправить. «Спасибо не будет, я не просил», отвечает он из чистого упрямства, но в самой глубине души у него отзывается каждое уведомление о новом подписчике — до сих пор на странице театра их было не так уж и много. Он поджимает губы, блокирует телефон и садится в машину; маршрут до дома прокладывает на встроенном навигаторе — спасибо, хотя бы не приходится подключать связь. Как и ко всему сегодняшнему дню — он не знает, как к этому относиться.