Я умею смотреть на тебя бесконечно

— Как он вообще на это согласился? — спрашивает Эд, откидываясь в высоком кресле. — Последние волосы не потерял? Арс фыркает; он эту историю слышит, наверное, раз в двадцатый, и это не считая тех дней, когда Антон вел переговоры со Стасом, а Арсений просто сидел, крепко-крепко держа его за руку. В ход шли самые неожиданные аргументы — и что нечестно ограничивать Катю в ее личной жизни («Это ее работа!»), и что корейские мальчики-музыканты, напротив, обязаны не заводить отношений, чтобы оставлять надежду фанаткам. Арсений тогда шутит, что любой человек, имеющий глаза, увидит, что Шастун — ебаный гей, и они разгоняют шутку про ебаного и выебанного, обсуждают семантические различия, но так и не подходят к главному. Им, блять, просто нужно отдохнуть. Он пытается убедить себя, что сожалеет — путь отношений с Антоном явно тернист, хотя Арс не спешит называть происходящее между ними отношениями, пока Антон остается в отношениях не с ним. Это принципиально. Но ощущать себя группис — тоже неприятно и мерзко, и иногда кажется, что его розовые очки-сердечки вот-вот треснут, а неприятная истина припечатает так, что уже не получится встать. Но именно пожалеть он так и не может. А потом случается чудо — и Арсений даже гуглит, какой религиозный праздник отмечается в день того разговора, потому что без бога точно не обошлось. Антон просто приходит и говорит, что вопрос с Шеминовым улажен — и на тот момент Арсу не нужно ничего больше. — Я же не говорил, что признаюсь всему миру, что я гей, — фыркает Антон, машинально оглядываясь на закрытую дверь купе, но переговорная «Сапсана» оборудована почти как космический лайнер. — Сказал, что хочу расстаться с Катей, но говорил больше, что устал ото лжи, что люди все видят, что любовь на сцене сыграть нельзя… Оказалось, я его просто не заебывал раньше так сильно, а если давить достаточно, то можно добиться того, что мне нужно. — Спасибо, дорогой, — улыбается Варнава из кресла напротив, — так и знала, что ты только и думал о том, чтобы меня бросить. — Катя… — начинает Антон, понижая голос, и та закатывает глаза. — Да знаю я, знаю. Не имею ничего против. Просто пошутила. Арсений молчит. В этой теме для него слишком много незакрытых вопросов — и не потому что он сомневается в Антоне, вовсе нет; для ревности больше подошел бы тот же Эд, но он оказывается слишком комфортным, чтобы даже думать в эту сторону. Катя же просто вызывает неприятный зуд где-то внутри — переплетение сплетен, стереотипов и наложившегося медийного образа. Когда Арс смотрит на нее, видит в первую очередь поцелуи и размазанную по Антоновой щетине помаду; когда слышит ее голос — вспоминает интервью, где она сладко пела о любви к единственному прекрасному мужчине. Арсений слушал и последнее — когда Катя с Антоном пришли на финальную запись вместе, чтобы официально заявить, что они не вместе. Не пришлось даже врать об измене, они просто улыбнулись и сказали, что перестали подходить друг другу. Интернет, конечно, взорвался пошлыми шутками, обсуждениями Антонова члена вперемешку с тем, кто все-таки кого обманул, сколько Катя украла денег и не было ли в их паре домашнего насилия, но большая часть поклонников все-таки приняла это как должное. Антон тогда ввалился в квартиру чуть пьяным — то ли от шампанского, то ли от ощущений; обнимал долго и крепко, целовал — до покалываний от отросшей уже бороды, и даже в душ затащил их обоих — себя и Арса, взмыленных и счастливых. Теперь поезда становятся для Арсения не приключением, а рутинной привычкой. Благо, он — не звезда, никто не следит за его перемещениями и не связывает со звездой российского шоу-бизнеса. Офисный клерк, малоизвестный актер — кому он вообще нужен? Антон, когда слышит это, кричит через всю квартиру оглушительное «Мне!» — и доказывает с тех пор каждый день. А теперь едут не только по работе даже — на отдых; у них в Питере — отель, забронированный на неделю после концерта, а оборудование в кои-то веки едет отдельно. И есть целых четыре часа в оторванном от всего мира поезде — невиданная роскошь. Арсений кутается в украденную у Антона же толстовку и чмокает его в уголок скулы. — Да, вас, конечно, нельзя на улицу выпускать вместе. Ежу понятно, что вы ебетесь, — комментирует Эд. — Не ебутся, а влюблены, это же хорошо? — тут же улыбается Катя. — Гопникам в Купчино будешь доказывать, что это хорошо. Выграновский ворчит — но он, как успевает понять Арсений, ворчит почти всегда — такая уж у него работа. Зато под бухтением скрывается такая забота, какой Арс не видел даже от родителей, а теперь Эдовы вайбы уютной кудахчущей бабушки распространяются и на него тоже. Это даже хорошо — хотя иногда раздражает; в частности, Эд зачем-то смотрит все Арсовы сторис, чтобы, если что-то из этого просочилось в большие СМИ, их всех не накрыло взрывной волной. Арсений любит поезда — теперь любит, потому что им легко и комфортно, и никто не может до них дотянуться. Эд с Катей достают колоду карт, раскладывают в «Дурака», между делом переговариваются о насущном, но Арсу лень даже вслушиваться. У него в одном наушнике — самый странный плейлист в мире, в другом ухе — бубнеж Антона, разгребающего фанатские сообщения. Краем глаза он видит, что вопросов про Катю там — каждый третий, и от этого становится грустно и тошно. — Я думаю, — начинает Эд где-то после первой остановки, когда поезд вновь набирает ход, — что сейчас Стас просто ссыт. Тогда, в начале, он диктовал условия, потому что был важной шишкой, а ты, извини, хуем с горы, и я уверен, что, не возьми он тебя, раскручивал бы кого-то еще. Хотя ты ему, видимо, еще понравился, если он так заморочился. — Минуй нас пуще всех печалей… — бормочет Арсений, кутаясь в длинные рукава. — А сейчас куда он тебя уже денет? — Эд фыркает. — Ты же хер пропадешь с радаров, а с горя еще и можешь натворить херни. Отдать тебя сейчас — значит, потерять кучу лет работы и вложенные деньги. Типа, посеял Стас, а пожинать плоды будет кто-то еще. Шеминов скорее удавится, чем позволит это провернуть. — Отдать — это типа как ненужную игрушку? — спрашивает Антон как-то даже печально, будто не собирается спорить. — Ты — не игрушка, но подберут тебя, как псину, из благотворительности. И не факт, что там, куда попадешь, будет лучше. — Ага, тогда можно вообще ничего не менять. Эс — стабильность, — вклинивается Арс язвительно; его от такой логики рвет на части. — Ну почему же. Меняем вот. — Антон гладит его по голове, запускает пальцы в растрепанные волосы. — Толкаем со скрипом. Разговор затихает на полуслове; они к нему больше не возвращаются. Арсения всегда удивляло, как «Сапсан», такой быстрый, самый скоростной поезд в России — и катится едва ощутимо, так что кажется, будто сидишь на месте, а не несешься вперед в огромном железном коконе на пару сотен человек. И его жизнь сейчас становится такой же — вроде ничего не происходит, только тихо стучат за окном рельсы, а ты неспешно листаешь ничего не значащий модный журнал — а потом находишь себя совершенно в другом месте. В новом — или просто давно забытом, но с намерением стряхнуть с него толстый слой пыли. С Антона пыль стряхивать страшно. Кажется, будто вот-вот вытряхнут из новенького поезда — и усадят в тот старый, трясущийся, с хтоническим желтым светом, едущий прямиком в старую жизнь. И дело не в деньгах вовсе, — их как раз больше не становится, — не в каких-то особенных привилегиях, которых не сыщешь тоже. Арсений всегда боялся стать тем черствым загрубевшим бревном, неспособным больше верить в хорошее; перестать видеть в людях свет и закрыться в раковине на краю мира. И что будет больше нечему радоваться. И сейчас, пусть страшно, он все-таки учится доверять снова. Антон его до сих пор не подводит. — Все нормально? — спрашивает Шастун, будто почувствовав его настроение. — Ты какой-то… — Какой? Вообще, играть в угадайку — несмешной прикол. Арс не поддерживает, осуждает и вообще, говорите словами, что вы как лохи, никто не читает мыслей друг друга. Но всякий раз, когда Антон угадывает смутное «что-то не так» зачастую прежде, чем Арсений понимает это сам, его сердце растапливается, как масло на свежем горячем тосте. — Задумчивый сильно. — Это разве плохо? Арс пожимает плечами; обсуждать важные вещи, когда едешь в поезде с хорошими, но, блин, малознакомыми людьми — не его история, говорить об отношениях — тоже. Поэтому он смотрит в упор, надеясь, что Антон поймет намек; Шастун едва не хлопает губами от желания хоть что-то сказать, но отвечает только: — Ладно, потом обсудим. Арсений довольно улыбается, непринужденно переводит тему, включаясь в чужой разговор. Эд с Катей обсуждают какой-то шибко экспериментальный театр, который базируется в здании пивоваренного завода, и Арс думает, что, наверное, нужно перестать видеть во всех врагов. Хотя ситуация у них нестандартная, где-то — болезненная, но люди рядом оказываются приятными, особенно если стянуть с них медийные маски. Катя, например, хорошо шутит, рассказывает миллион забавных историй, связанных с моделингом, и у Арса почти перестает зудеть, что она выбилась в профессию только благодаря знаменитому парню — его парню. У Эда в запасе — байки с работы, самые свежие сплетни и годовой запас похуизма; кажется, за время работы на Стаса он привыкает вообще ко всему, а концертные организаторы в разных городах только укрепляют познанный дзен. Арсений решает, что эта часть Антоновой жизни не вызывает у него противоречий. Он выходит размяться где-то в районе Бологого — неудачно, потому что люди, у которых остановка длиною в одну минуту, сшибают его, пока несутся по коридору. Арсений чувствует себя как Понасенков в тик-токе — ходит неспешно, рассматривает мелькающие в окнах елочки, а в наушниках у него — инструментальная музыка; не из любви к классике даже, просто чтобы не отвлекаться. Антон приходит к нему минут через восемь — слишком быстро, если адекватно оценить ситуацию, и слишком медленно для вечно переживающего за его хрупкую психику человека. Арс пытается хотя бы мысленно не язвить на тему того, что, если бы они берегли друг друга раньше, сейчас не пришлось бы носиться и изображать, что они оба — хрустальные вазы. — Не боишься, что узнают? — спрашивает Арсений тихо, хотя в коридоре помимо них — никого, а Антон кутается в высокий толстовочный воротник и до сих пор не снимает кепку. Но дело — не в людях и не в одежде; это скорее общий вопрос, повисший между ними — а не найдут ли? А готов ли ты рисковать, оставаясь со мной? Арсений чертовски смутно представляет, чем может кончиться их история, если общественность узнает подробности. — Мы же не делаем ничего плохого, — пожимает плечами Антон и, будто в доказательство, приобнимает его одной рукой, прижимает к себе. «У нас дружеская дружба, мы собираемся вместе и пьем дружеский чай», мысленно язвит Арс, а сам уже представляет, как выложит фото с такой подписью. — Хочу тоже в это поверить. Антон оглядывается — и оставляет осторожный поцелуй на Арсовом лбу. — Дурак, — шепчет Арсений, но что-то внутри вдруг загорается — будто выключателем щелкают, и гранитное Питерское небо становится из темно-серого — светло-серым. — Дурак.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

— А почему мы не трахаемся в поездах? — спрашивает Арс, когда они все-таки вваливаются в номер. Отель — не квартира, и ощущения здесь другие; Арсений — не домашний и ленный, а какой-то взбудораженный, отчасти — потому что пробирается из своего номера в Шастуновский, ощущая себя по меньшей мере Джеймсом Бондом. Антон шипит даже, ворчит, мол, так рано — опасно, но все-таки впускает — а куда деваться? В душ не уходит — сбегает, потому что «Арс, хоть потоп, но я пиздец какой пыльный» — и это справедливо, но Арсений на мгновение ощущает себя брошенным ребенком. — Потому что у нас есть инстинкт самосохранения, — говорит Шастун, падая на соседнюю сторону кровати. Мягкий, точно плюшевый медвежонок, уютный, пахнущий гостиничными шампунями и гелями, которых в номерах — Арс знает — целая охапка. Он удивляется даже — это не хостел с кроватью в четырехместном номере, здесь есть холодильники, телевизоры и мини-бар, набитый крошечными бутылочками с шампанским и виски. Арсений спрашивает даже, по карману ли Антону такая роскошь — но тот смеется и говорит, что ничего особенного здесь нет. — Есть ли у человека вообще инстинкты — это вопрос спорный. — А ты обычно громче всех бухтишь о том, что будет, если нас спалят. Не слишком много контрастов? — Это обвинение? — щурится Арс, хотя уже не думает о плохом. — Нет, на самом деле это одна из лучших вещей в тебе. — А есть еще лучше? Арсений — игривый лис; будто выкинутая собака, которая разучилась верить людям, приручается снова — и становится живее, ярче, стремительнее. Секунда — и он поглаживает Антоново запястье, проходится пальцами по ладони, ныряет под длиннющий широкий рукав халата. Халат пахнет отбеливателем и еще — весной. — Еще лучше, Арс, это ты. Весь ты, хотя ты, конечно, не вещь. — А чего ты тогда меня везде таскаешь? — Арс улыбается, но Антоново лицо перекашивает, обтекает тенью, так что приходится добавлять быстро: — Эй, я же шучу. Если бы меня не устраивало, я бы не ездил, ты в курсе? — Не знаю. — Шаст ведет плечом, но Арсений только крепче вцепляется в его запястье; потерять — смерти подобно. — Ты точно не соглашаешься на всю эту херню тупо ради меня? — Я и соглашаюсь на всю эту херню ради тебя, в этом суть! Сам я бы не катался на поездах дважды в неделю и не летал бы на выходные в Казань, веришь? Но это же не значит, что это плохо. Просто… такие особенности у наших отношений. Давай не будем в сто первый раз выяснять, стоит ли оно того, когда я уже решил? — Арс… Арсовы пальцы гуляют по чужой руке, гладят распаренную после душа кожу, сдвигая в сторону рукава, и потихоньку перемещаются на шею. Миллиметр за миллиметром, тихо и бережно, будто впервые; хотя он до сих пор не может отделаться от ощущения, что открывает человека заново — и заниматься этим можно бесконечно долго. — Хочешь поспорить? Ты думаешь, я бы согласился, если бы не был уверен? Учитывая… нашу историю? На последнем вопросе он спотыкается — возвращаться к избитой драме не хочется, тем более, что нет смысла в перемалывании одних и тех же причинно-следственных связей. Зачем? Все ведь уже обсудили, разложили по полочкам, выбрали взаимно меняться, подстраиваться друг под друга — потому что иначе никак. — Я хотел сказать только, что тебе необязательно меня соблазнять, если мы остаемся наедине. Арсений смотрит на свою руку так, будто не ощущал ее прежде. — Как это необязательно? — фыркает он, но, заметив выражение лица напротив, тут же исправляется: — Это неправда, я не прочь приставать к тебе в любом другом месте, но не хочется давать поводов газетчикам. Они и так уже едут крышечкой от того, что ты бросил Катю и начал появляться с ранее не виданным другом. — Я даже видел, что кто-то приписывает нам роман. Арс почти уверен, что это должно его волновать: где он, а где гейские драмы, неотвратимо ползущие по твиттеру? Он ведь не публичный человек, и вообще, его не поймут коллеги — ну, может, только Белый, но в его ориентации тоже есть сомнения. Но мысль о том, что их сторис разглядывают под микроскопом, вызывает только легкое недоумение — неужели кому-то это интересно? — Тебе не страшно? — спрашивает Арсений вместо этого. — Из нас двоих тебе явно больше терять. — Да кто им поверит. Арс, мне приписывали пьяный секс даже с Эдом, а он просто обнял меня на тусовке. — Но вы не… Арсений жмурится так, что начинают болеть глаза. Хотелось бы ему никогда об этом не думать; с другой стороны, лучше ведь однажды спросить, чем гадать и сомневаться по поводу и без повода? — Но мы не. — Верю, верю. И это действительно так. Арсу не хочется загружать ни себя, ни других, не хочется, если честно, думать — только осмыслять хорошее; это дается даже тяжелее. Мозг, забитый за последние месяцы всяким хламом, никак не может принять тот факт, что все хорошо — и в этом нет ни подвоха, ни привычной недолговечности. Чертовски хочется себя отключить — выдернуть из розетки провод и не думать больше ни о чем. Арс вздыхает, укладывается рядом, точно котенок, прильнувший к хозяину, кладет голову на Антонову грудь. Помогает. Тревожность испаряется постепенно — куда быстрее, когда он неспешно наглаживает обнаженное запястье, а после — тянет чужой палец в рот, прикусывая за ноготь. В этом поначалу нет сексуальности — только нежность, но сильная настолько, что кости выкручиваются наизнанку. У Арсения в ухе фонит биение чужого сердца, а Антон смеется, отчего его грудь вибрирует, а горячий воздух опаляет Арсову шею. Арсений льнет ближе, кладет свою ногу поверх чужих бедер, вжимается — будто от этого вся его жизнь зависит. — Озвучь свои намерения, пожалуйста, — говорит Шаст шутливо, но в каждой шутке — лишь доля шутки. — У меня нет плана. Арсений отвечает искренне; спешить не хочется, как и ставить цели — мол, раз под нами кровать, а мы оба почти голые, значит, нужно обязательно выполнить вот эти десять пунктов, а после — поставить галочки. И все-таки, задумавшись, он понимает, что лукавит — война войной, а распластанное под ним Антоново тело все-таки притягивает. Он ныряет пальцами под полу халата — изнутри ткань плотная, колючая даже, и ощущается не так уютно. — Ты выглядишь как человек, у которого есть план, — усмехается Антон, дергается, когда Арсовы пальцы проходятся по животу. — Щекотно! — Возможно, это и был план. Антон смеется — и вибрации отдают Арсу в затылок. Он отстраняется, смотрит шутливо — и уже целенаправленно проходится по бокам легкими касаниями. Щекотать под халатом — неудобно, ткань мешает; Арс успевает дернуть за и так растрепанный пояс, узел распадается на две плюшевые веревочки, ткань откидывается, обнажая грудь. — Арс! Шаст звучит грозно, хмурит брови; Арсений — нашкодивший ребенок — показывает ему язык и пытается продолжить пытку, но Антон изворачивается, поднимается, скидывая с себя чужую ногу. Секунда — и двухметровое тело распластывается поверх, мешая дышать. Арсению тяжело — физически и морально. Антон пыхтит ему в ухо, давит на грудь, а где-то в районе бедер кровообращение, кажется, прекращается полностью. Все-таки одно дело — называть кого-то крохой и малышом, и совсем другое — столкнуться с реальностью, в которой этот малыш неиронично может тебя задавить. Арс недовольно пыхтит, но из горла вырываются только сдавленные хрипы. — Бля, извини! — тут же сдается Антон, приподнимается на локтях, оглядывая Арсения. — Жив? У Арсения получается перевернуться — градусов на пятнадцать, и то, нога проезжается по Антонову бедру, кожа к коже; распахнутый халат — палатка, скрывающая их от остального мира, уже не мешает, и Арс собственнически укладывает ладони на чужой живот, гладит, царапает ногтями. — Скорее жив, чем мертв, — улыбается, пытается приподняться для поцелуя, но локти разъезжаются в стороны, и он так и лежит вялой морской звездой. Они сплетаются в клубок, как котята — сплетаются ноги, ладони скользят по обнаженной талии. Арсу чертовски сильно хочется стянуть уже мешающую футболку, картинно выкинуть трусы, чтобы потом снимать их с какой-нибудь люстры. Взгляд сам собой падает на панорамное почти окно, в котором сгущаются темно-синим акрилом сумерки. Питерское небо, обычно меняющее цвет только с серого на серый потемнее, сейчас обнажено, и по нему рассыпаются редкие точечки звезд. Арсений цепляет чужие ключицы, и, воспользовавшись тем, что Антон наклоняется над ним вплотную, тычется носом, прикусывает. Антон дергается и шипит — того и гляди, хвост встанет дыбом и спина выгнется обратной параболой; кот — он и есть кот, даже в человеческом обличье. Арсовы пальцы оглаживают незнакомое — но такое знакомое все-таки — тело, проходятся по груди, снова по животу, вниз — по линии мышц, и он готовится уже игриво подцепить резинку трусов — Антоново белье он замечает еще в поезде, и пафосные «Кельвин Кляйн» не дают ему покоя. Хорошо, что удается стянуть их, кинуть в тот же угол, что и свои трусы — простые, черные, без всяких брендов. Он движется ниже и ниже по боку, проходится по округлости бедра, скромно переходит на правую ягодицу. Антон не оценивает галантности — весь подбирается, опускается еще ниже, так, что дыхание снова спирает — тяжело. — Ты так сильно не думал о сексе, что не надел трусы? — спрашивает Арсений, когда безошибочно угадывает хлопок чужого члена по своему бедру. Шастун мычит что-то неразборчивое, трется, кажется, машинально, но тут же отстраняется и говорит серьезно: — Ты против? — Нет, но не подъебать не мог. — Может, я не надел трусы, потому что не думал, что ты меня разденешь, — фыркает Антон в ответ, смотрит вызывающе: шпилька на шпильку, подкол на подкол. Эта схема Арсению знакома. — Может, я раздел тебя с совершенно несексуальными целями, — говорит Арс, а сам приподнимается, кое-как обтирается животом о чужой пах. Получается вряд ли возбуждающе: поза неудобная, член — сухой и горячий, и, как бы ни было романтично, а без смазки ничего хорошего не случится. Взял ли Антон смазку — другой вопрос, но задать его сейчас — значит, прервать восхитительную «кто больше хочет трахаться» игру, а этого Арс допустить не может. — Я так и подумал. Антон пропускает ход; взгляд у него затягивается туманом. Арсений ехидно думает, что, если у него действительно никого не было все эти годы, то его желание секса должно быть размером с Россию на карте мира — одно из самых больших на всей гребаной планете. — А я так и подумал, что ты просто планируешь спать в халате, поэтому одежда под ним не нужна. — Здесь холодно! Шаст изображает возмущение. Арсений не может с ним согласиться — он, спрятанный под чужим халатом, уже обтекает потом, и нарастающее напряжение не помогает понизить градус. Парадоксально, но, чем больше Антон отмахивается, мол, я не я и стояк не мой, тем сильнее самому Арсу хочется сделать хоть что-то — и выжать из этого недотроги уже хоть какое-нибудь признание. — Без проблем. Так что, упаковать тебя обратно? — вкидывает он козырь. По всем прогнозам, сейчас Антон либо сделает шаг вперед, либо действительно завяжет халат и будет сидеть с самым вызывающим видом. — Там есть газетка, можешь почитать, если что-то увидишь из-за холма в твоей промежности. Антон хоть и изображает серьезность, но, видно, едва сдерживает смех. — Лестно, что ты так оцениваешь мой член, но судить о размерах честно, только если оба раздеты. Арсений приподнимает бровь: мол, ну, сделай что-нибудь? Происходящее ощущается так, будто им — максимум лет по пятнадцать. Арс даже не удивляется этой мысли: в вопросах секса они, может, и прокачиваются по отдельности, но близость друг с другом возвращает их во времена, когда лизнуть кончик чужого члена было чем-то из ряда вон, и они дольше смущались, чем непосредственно занимались чем-то якобы неприличным. А может, Антон так и остается смущающимся подростком: окончательно снимает халат только после прямой просьбы, путается, когда стягивает с Арса трусы, и очаровательно краснеет, бормоча свое «Я волнуюсь». Арсений впервые в жизни понимает, как можно быть одновременно умиленным и возбужденным. Они переплетаются конечностями, ложатся лицом к лицу друг к другу — не секс, а тихий час в детском саду. Арс думает уже пошутить на эту тему, когда Антон без предупреждения объявляет войну — быстро-быстро облизывает ладонь и тянется сразу к паху, не размениваясь на предварительные ласки. Когда теплая ладонь ложится на член, Арсений шипит и дергается — кожа все еще слишком сухая. — Больно? Антон реагирует незамедлительно; Арс вспоминает их торопливый не-первый раз после того, как они сошлись снова — минутная взаимная дрочка, о которой Шаст искренне просит не шутить, а Арсений — не настолько мразь, чтобы давить на это. Сейчас он все еще нетерпеливый, жаркий, но чуть менее стремительный. — Трение так себе, — признается Арс, потому что терпеть неудобства — себе дороже. — Когда сам себе дрочишь, это как-то регулируется, типа, не сделаешь же больно, а тут… Он ведет плечом; от мысли о том, что здесь и сейчас их недосекс может закончиться, не начавшись, и становится как-то тоскливо. Каков шанс, что у Антона есть с собой смазка? Но тот кивает, спохватившись, и действительно идет копаться в рюкзаке; Арсений, лишенный двухметрового обогревателя рядом, прикрывается краем одеяла. — Ты реально взял с собой смазку? — спрашивает Арс, когда из одного из двадцати крошечных кармашков в рюкзаке появляется пакетик, похожий на пробник духов. — Не соевый соус, не майонез, не сливки на одну чашку кофе, а прям смазку? — Думаешь, я дрочил майонезом? — Думаю, что ты пиздишь, когда говоришь, что ничего не планировал. Антон закатывает глаза. Арсений, в принципе, знает все, что он может сказать — мол, поздно язвить, когда оба уже без одежды, но Арс многозадачен, он может мерзко шутить даже в процессе. Правда, когда прохладная желеобразная жидкость выливается ему на член, попадая больше даже на живот, он все равно закашливается и зачем-то задерживает дыхание. — Блять, — комментирует Антон, разглядывая липкие пальцы. Арсения так и тянет разрушить атмосферу, спросить, чего еще он ждал и неужели боится запачкать руки — тогда можно даже не начинать, сперма — тоже не райское облачко на ощупь, она прилипает и ее нужно мыть. А потом Шастун тянет пальцы в рот, один за одним облизывает, цепляя единственное оставленное кольцо зубами, и смотрит при этом — глаза в глаза. Арс думает: они не продвинулись во флирте с тех пор, как были еще подростками. Антон тогда так же неуклюже грыз ручку, фломастер или что угодно еще, хотя бы отдаленно напоминающее член, и это считалось отличным намеком. Арсений сдавался — и позволял себя раздеть, но этим все чаще всего и ограничивалось. За годы в разлуке Антон явно смелеет — сейчас без разговоров сползает ниже, целует живот, слизывая упавшие капли, и быстро, будто боясь передумать, касается губами головки члена. Арсений внезапно понимает все эти дурацкие метафоры про пробившую молнию и бабочек в животе; у него по телу действительно будто разряд проходит, и он успевает только подумать, что им нужно не только заниматься сексом, но и чаще о нем говорить, а потом Антон подтягивает его за талию, вцепляется пальцами в бедра, почти усаживая себе на плечи, и быстро-быстро насаживается, умудряясь не цепляться зубами. — Если вставишь мне палец в задницу — укушу, — говорит Арсений, ощущая себя немного идиотом; это неловко и странно, но лучше озвучить, чем ввязаться в то, чего бы ты не хотел. — Я не планировал, — выдавливает из себя Шаст, так и не выпуская члена изо рта. Дальше он, кажется, пытается сказать «Если что, регулируй», но последнее слово теряется в булькающем шуме. Арсений надеется, что имелось в виду именно это; так или иначе, сильно регулировать ничего не нужно — он не знает, то ли Антон прирожденный мастер, то ли поднатаскался в искусстве минетов, но каждое движение прошибает так сильно, что хочется выть. Раз — Арсений дергается, когда Антон сдвигается, кладет руку на основание члена, уже не брезгуя липкой сладостью. Два — Антоновы пальцы съезжают, перебирая яички, и смазка вперемешку со слюной стекает по бедру. Арсений успевает подумать о том, как сложно, наверное, будет отстирать простынь, а потом чужие губы смыкаются у самого лобка, и он не думает ни о чем. Три — Арс сам толкается вперед, укладывает ладонь на спутанные кудряшки, невежливо вдавливая Антона в свой пах, и тот вертит головой, пытается дышать носом, пыхтит — и в конце концов закашливается. Арсений шепчет извинения, но бедра все равно вскидываются вверх — и ловят только темную пустоту. Арсению хочется выть. Антон, видимо, понимает слова про смазку буквально — выдавливает на руку остаток пакетика, прежде чем погладить Арсов член, сжав в кулаке так плотно, что становится почти больно. Арсений, обычно до обидного прихотливый в том, что касается секса, сейчас сгорает просто от того, как внимательно Шаст смотрит на него снизу — пытается читать по лицу, радостно улыбается, когда Арс в очередной раз приоткрывает рот и дышит чаще, не справляясь с ощущениями. Так и двигаются на ощупь: Арсений облизывает губы, и от движения воздуха они пересыхают чертовски быстро — Антон в ответ двигается быстрее, отчего Арсов член согревается даже; комната переполняется чавкающими звуками и сосредоточенным дыханием, разделенным на двоих. Арсений даже кончает как школьник — быстро и ярко, смущается почему-то, будто они снова зажимаются в холодном вонючем подъезде. Простынь и одеяло под ним сбиваются, некстати затекают ноги, а липкое пятно спермы на животе и бедрах ощущается чем-то преступным. Но ему уже не восемнадцать, его не может застукать мама — только Антон целует куда-то в колени, встряхивает наверняка уставшую руку и неспешно вытирает гостиничным полотенцем. — Лучезапястный синдром? — спрашивает Арсений совершенно неромантично; Шастун смеется и кивает. — У меня тоже такая херня. С мышкой долго работаю. — Может, тогда… Антон явно хочет что-то предложить — и, судя по тону, это не что-то легкое и игривое, а скорее из разряда «Давай забьем на все и намажемся «Вольтареном». Арсений останавливает его на полуслове. — Получается, справлюсь без рук. Шаст одним взглядом спрашивает, все ли в порядке — и Арс отвечает легким кивком. Конечно, все хорошо. Идея говорить о сексе, когда у тебя во рту член, оказывается безнадежной. Антон укладывается на спину, предусмотрительно подкладывая под спину подушку — так, что почти сидит, и взгляд его сверху кажется строгим — не иначе как профессор по минетам принимает экзамен. И Арс старается — на пробу берет головку в рот, напуская слюны, легонько царапает зубами, отчего Антон смотрит на него почти испуганно; смешно. Арс хихикает — и член во рту едва ощутимо вибрирует. Ему так и хочется попросить Антона что-нибудь говорить — быстрее, медленнее, левее, правее, что облизать, что укусить, а куда поцеловать между делом. Пока Шаст лежит бревном, это смущает и заставляет потеряться — Арс на пробу всасывает воздух с нелепым шлепком, кладет ладони на Антонов живот и смотрит исподлобья — мол, как оно? Антон не реагирует. У Арсения включается простой человеческий азарт. Он проходится языком по всему стволу, старательно изображая пропеллер, и сам едва не захлебывается в слюне. Антон на вкус соленый, как крендельки из школьной столовой, смазка — со вкусом сладкой-сладкой сахарной ваты, и этот контраст не делает ситуацию легче. На Антоновом лице ничего не меняется, зато он щурится и дергает бедрами; головка проезжается по небу, и у Арсения на глазах выступают слезы. Постепенно он все-таки ловит ритм — находит нужный угол, так что член проскальзывает дальше, а дыхание выравнивается; только тогда Антон дарит ему явно довольный стон, по настроению похожий на кошачье мурчание, а Арс, закатив глаза, берет его за руку и укладывает на свой затылок — мол, командуй, пожалуйста. И очень надеется, что не придется прерываться, чтобы сказать, что он — все же не экстрасенс. Им действительно есть еще, что обсудить — и много; Арсений думает, что шаг за шагом постепенно вывалит на Антона миллионы собственных кинков и выведает его — потому что им уже не восемнадцать, они взрослые люди и могут говорить о сексе, прежде чем снимать трусы. Но сейчас он кайфует от того, как Антон, смущаясь, закидывает голову назад, переходит на тихий-тихий скулеж и так по-подростковому подставляет ладонь, чтобы кончить, будто боится, что его застукают. «Кумир миллионов», почему-то думает Арсений, пока Антон вытирает заляпанные ладошки о грязное полотенце. — Хочу выпить, — говорит Шаст вместо всего, что можно было бы сказать, и Арс только устало кивает, — кажется, здесь есть бар?

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Ночной Питер выглядит великолепно. Антон усаживается на подоконник в дальнем углу коридора, оглядывается, спрашивает шепотом: — Ты где-нибудь видишь табличку, что курение запрещено? — Не вижу, — признается Арсений, — но это должно быть запрещено правилами проживания. Ты читал их на ресепшне? — Нет. — И я нет. Они хихикают почему-то, хотя в обычной жизни Арс, честно, осуждает нарушение правил; сейчас коридор пуст, постояльцы наверняка давно спят, да и их этаж, судя по табличкам на дверях, почти пуст, а Антон с зажатой в зубах сигаретой выглядит как довольный жизнью подросток. Арсений садится рядом, ежится — не от холода, а от пугающей мысли, что их могут застукать; наверное, этот тремор будет с ним до конца жизни. — Да не ссы, кому мы нужны, — говорит Антон, и Арс смотрит на него удивленно, мол, мысли читаешь? — Я знаю это выражение лица, сам его в зеркале видел, когда охуел от первой популярности. Казалось, за мной будут ходить по пятам и фонарик в жопу вставлять, чтобы вычислить, что и как. — Но ни одного фонарика не было? — Нет, только на флэшмобах. И вообще, оказалось, что я больше проблем и ограничений сам себе напридумывал или поверил старшим, чем это было реально значимо. Арсению не нужно переспрашивать, чтобы догадаться, что старший, которому Антон верил — это Стас, а проблемы и ограничения — это, в том числе, необходимость прикрываться Катей для сохранности личной жизни. Поднимать эту тему снова не хочется — незачем; столько уже сказано, обсуждено и исправлено. Антоновы извинения эхом стоят у Арса в ушах, и Шастун повторяет их всякий раз, когда эта тема всплывает хотя бы мельком — будто сам не может себя простить. — Ну и черт с ним, — говорит Арсений вместо всего этого, — главное, что разобрался. «Главное, что мы нашлись снова», конечно, звучит между строк — и это то, что им тоже еще предстоит научиться озвучивать без стеснения. У Арсения в голове — фантомный шум поездов и гул самолетных турбин, которым теперь сопровождается его жизнь; крики фанаток и взлетающие в воздух бумажные сердца. Антону повезло получить любовь очень многих — и с этим им обоим придется жить. Но сейчас почему-то почти не страшно. — Хорошо, что разобрался, — улыбается Антон, откидывается затылком в оконную раму; на шее краснеет свежий синяк, за который им только предстоит получить выговор от Стаса. Потому что бескопромиссное «Пошел нахуй твой Арсений» они меняют на «Только не палитесь, ради бога, иначе нам пиздец». Антон выдыхает дым в приоткрытое окно; Арсения в чужой толстовке потряхивает от сквозняка, но он только сильнее жмется к чужому плечу, осторожно чмокает его в щеку, трется носом, как преданный пес. Хотя он, возможно, даже преданнее пса, но хорошо, что это взаимно.