Я умею смотреть на тебя бесконечно

— Зачем ты вообще меня пригласил? — спрашивает Арсений, и голос у него уставший и горький, как шоколад «Бабаевский» — Антон его не любит и из полученных подарков выкидывает, правда, так, чтобы никто не видел. Арс задает вопрос — и молчит; оба молчат, потому что Антона это загоняет в тупик, и кажется, будто все очевидно — что тут еще говорить. Но хорошо уже, что Арсений хотя бы снял трубку — на шестой, вроде бы, день, а ведь Шаст добрался уже до сообщений в онлайн-банке (переводил всегда по рублю, чтобы не считалось подкупом) и приглашений поиграть в ферму вконтакте. Арсений приглашение принимает, высаживает в огромном виртуальном поле какую-то там пшеницу, огурцы и овес, но так и не говорит ни слова. Антон думает: «Спасибо, что не выложил из квадратиков растений красноречивое «Пошел нахуй» — наверное, просто не хватило места» — Я не знаю, что ответить, — наконец признается он, потому что долго молчать — значит, давать Арсу поводы думать, а он может додуматься до чего-то еще более печального, чем то болото, в котором они находятся сейчас. — Я просто, ну… Я хотел тебя видеть? — Ты у меня спрашиваешь? Обиженный Арсений становится невероятной сукой — это Антон уясняет почти сразу после знакомства, но теперь нужно привыкать заново. — Нет, это утвердительное предложение, — говорит он терпеливо, — и это правда. Я хотел так провести свой праздник, чтобы там был хоть кто-то из тех, кого я знаю и люблю, а не только коллеги и спонсоры. — И много кого ты любишь? Антон, честно, рад — не тому, что Арс плюется сейчас ядом, а тому, что его в принципе задевает. Эта мысль выглядит отвратительно, но он бы не выдержал, если бы Арсению было бы безразлично — а пока есть эмоции, их можно исправить, сменить знак с минуса на безусловный плюс. — Не то чтобы. Люблю Эда, знаешь, как друга, если бы не он, я бы уже ебнулся. Люблю Катю… — Безусловно, — вклинивается Арсений. Шаст не удивлен: он и начинает эту тему, чтобы сразу высказать свое мнение, а еще — он надеется вытащить Варнаву из Арсовых расстрельных списков; потому что, даже если сейчас он обижен и злится, Катя сама по себе — не зло во плоти. Антон надеется, что Арс — вечно умный, рассудительный, понимающий других людей лучше, чем они сами — это поймет. — Да, люблю Катю, — повторяет Антон, — как подругу. Мы действительно подружились за время, что провели вместе, и она, ну, прикольная, даже если сейчас тебя бесит. Я никого из них не люблю сильнее, чем тебя, но это не значит, что в моей жизни не может быть других людей. — Когда это ты успел меня полюбить? — снова цепляется Арс. — В ту же минуту, когда встретил. — Это тебе на машину времени, знаешь ли. Там был Арсений обыкновенный, версия один-ноль, а сейчас обновление. Типа как одиннадцатая винда. — Мне понравилась одиннадцатая винда. — Антон позволяет себе улыбнуться, хотя сердце все еще колотится пулеметом, а стресс такой, будто он не разговаривает со знакомым, а по меньшей мере обезвреживает опасного террориста. — И мы уже после нашей… новой встречи общались достаточно, чтобы я вспомнил, каково это — любить тебя. Что-то изменилось, это правда, мы меняемся со временем, и я не претендую, что знаю тебя целиком, но это же нихера не значит. Прикол в том, что я хочу узнавать тебя дальше. — Тох… — Арсений вздыхает тоже; видно, устал. — Можем мы обойтись без банальностей и соплей? — Нет. Я не знаю красивых слов и пиздец как хочу тебя закомфортить, так что не могу убрать ни то, ни другое. — Я не капризный ребенок, не нужно мне рассказывать, что ты — вау! — общаешься с другими людьми. Я даже могу предположить, что вы с Катей реально подружились, и, веришь ты или нет, у меня к этому нет претензий. — А что тогда? — Не хочу тебя оскорблять, — тянет Арсений, — но, если честно, напрашивается. — Да, я долбоеб, и когда мы встретимся, ты можешь обоссать мне лицо, я понял. Давай дальше. Арсений «когда» на «если» не исправляет, и это вселяет надежду. — Проблема, если ты вообще считаешь это проблемой, в том, что мы буквально расстались из-за того, что ты выбрал фейковые отношения вместо меня. И если ты скажешь, что не выбирал, то я реально нассу тебе на лицо. Я не могу встречаться с человеком, про которого вся страна знает, что он влюблен в другого — или в другую, и мне поебать, Катя это, Марина или какая-нибудь Ира. — Арс… — Антону хочется перестать существовать, настолько все это сложно и неудобно, но тогда у них не было шанса объясниться, и хочется верить, что, повзрослев, они наконец закроют эти гештальты. — Тогда я не думал, что выбираю между тобой и карьерой. Честно. Я согласился на эту херню со Стасом, потому что думал, что это мой шанс пробиться — и так и оказалось. Это моя работа. Но если бы я знал, что ты так отреагируешь… — Ты бы узнал, если бы спросил, — не говорит даже, а выплевывает Арсений. — Я не думал, что это может быть обидно! — Разве суть отношений не в том, чтобы обсуждать важные вещи вместе? Или контракт с Шеминовым — это другое? — Ты прав, блять, я же не отрицаю. — Антона, по ощущениям, придавливает стотонной плитой. — Я тысячу раз пожалел, что все так сложилось, но это был Антон обыкновенный, версия один-ноль, а сейчас я хочу это изменить. Веришь? — Верил. В этом вся фишка и вся беда. — Но?.. — Ты не понимаешь или не хочешь понимать? — Арсений, кажется, усмехается. — Я подумал, что все может быть окей, пока мы общались, но получилось опять не окей, а очко. — Мы еще не встречаемся. Антон заранее знает, что это неубедительный аргумент. — Дело не в статусе отношений, а в ощущениях. — Кажется, будто Арс вот-вот скажет, что уже влюблен, но этого не происходит; Шаст самонадеянно делает выводы по контексту, хоть и понимает, что это ужасный план. — Я сам себе дурак, понадеялся на что-то хорошее, а потом оказалось, что ты, ну, живешь как живешь. По сути, это ведь моя проблема, да? Я знал, как устроена твоя жизнь, а сейчас пришел и качаю права, которых у меня нет. — Я не хочу жить как живу, я хочу с тобой. — Громкие слова. — Арс, боже. — Антон искренне старается не ворчать и не закатывать глаза, но получается плохо. — Давай расставим все точки над нужными буквами: твои чувства важны, и если я тебя обидел, то я долбоеб. На самом деле, если посмотреть на ситуацию твоими глазами, так и получается, и мне жаль, что я не подумал об этом раньше. — Что я сбегу, как капризная девчонка, потому что ты пошел признаваться в любви своей же девушке? Ну да, звучит логично. — Прозвучит тупо, но я не подумал, что тебя это волнует. Не в смысле что ты смирился, а что ты, ну… Что я не вызываю у тебя столько эмоций? Кажется, у него наконец получается сформулировать мысль, и даже если это мизерное достижение, Антон немного гордится собой. — Ну, теперь ты знаешь. — И я не собираюсь это игнорировать. Типа, не то чтобы вот я узнал — и все. — Да, можешь похвастаться знакомым, что у тебя есть еще одна фанаточка. Правда, на этот раз мужского пола, но это не важно. — Арс, хочешь спойлер? — Ну? — Я уже на твоей стороне, и необязательно прибедняться, чтобы тебя услышали. Ты же и сам знаешь, что ты — не просто фанат, так давай как-то работать на одной стороне? — Антон вздыхает. — Если бы мы были рядом, я бы протянул тебе мизинчик. Арсений молчит неожиданно долго. — А я протянул бы свой. Но смотрел бы при этом очень грустно. — А я бы чмокнул тебя в нос, даже если бы ты был очень против. — Антон задумывается. — Хотя нет, если ты был бы совсем против, то не чмокнул бы. — Я бы сделал вид, что я против, но подмигнул бы, чтобы ты понял, что нет. — Арс? — тянет Антон, когда они молчат, наверное, секунд десять, только пыхтят в трубку, но оба не сбрасывают вызов; хороший знак. — Мне нравится, когда мы разговариваем, давай только не прекращать. — Но это не значит, что все уже идеально. — Я знаю, Арс, я знаю.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Все действительно не становится хорошо — и не факт, что когда-нибудь будет. Антон думает об этом на следующий день, и в день после этого, и через неделю тоже; они с Арсом поддерживают связь, и удивительно, насколько это снижает тревожность, давая силы в принципе думать головой. Он генерирует все новые и новые планы — сначала совсем безумные, после — более реалистичные, но все еще сносящие крышу. Выход из зоны комфорта кажется неизбежным, но это все еще лучше, чем быть без Арсения — там, по ощущениям, как в мультиках, когда бежишь-бежишь, и под ногами вдруг оказывается не земля, а пропасть. — Антош, что происходит? — спрашивает Катя, когда они едут с очередного совместного интервью. — И не говори, что просто устал. Я видела, как ты устаешь, а тут — как будто говна поел. — Почти, — усмехается Шаст, — и не называй меня Антошей, пожалуйста, мне же не шесть. — Тебе ноль. И это не ответ. Антон пожимает плечами. История с Арсом настолько укрепилась в статусе секретного секрета, что теперь озвучивать ее странно — во-первых, придется объяснять начало, во-вторых — делиться происходящим. Антон с удивлением понимает, что ревнует — свои эмоции, свои воспоминания; ревнует так, будто они принадлежат ему одному. — У меня проблемы с одной ситуацией, — наконец говорит он, хотя это ровным счетом ничего не объясняет. — Ты хочешь сказать, с одним человеком? — С одной ситуацией с одним человеком. — Антон ловит в зеркале заднего вида заинтересованный взгляд таксиста. — Давай дома поговорим? — Но ты не отвертишься. Катя укладывает голову ему на плечо, уже не обращая внимания на сбивающиеся в комок кудри; у Антона на полках в ванной — ее шампуни, полотенца и фен, так что проблем с этим не возникнет. — Я и не собирался. К удивлению Шастуна, она действительно берется за него всерьез — не сбегает в свою жизнь, как только такси подъезжает к дому, а поднимается наверх, скидывает пафосные ботильоны с шипами, какие были в моде лет десять назад, но на Кате все смотрится потрясающе. В длинном, но узком платье, она садится на диван, подгибая под себя ноги, и, пользуясь моментом, выкладывает смазливую сторис — если можно назвать смазливым Антона, который снимает обувь, наступая на пятки. — Что там у тебя? — спрашивает Катя, когда он еще не успевает даже снять штаны. — Не говори, что ты с кем-то… — А что, ты ханжа? В Антоновой холостяцкой квартире понятие комнат настолько условно, что он снимает джинсы в гостиной, но тут же надевает спортивные домашние шорты — благо, после всех поездок, переодеваний на ходу, в туалетах и автобусах, порванных под Казанью трусов и однажды измазанных в рвоте бездомного джинсов, стеснение отбивается намертво. По сравнению с тем, что они успевают пережить, какие-то трусы с уточками — ерунда, и даже Катя это не комментирует, только хлопает ладонью по месту на диване, и Антон послушно садится. — Я не ханжа, я помню договор. Сама лично подписывала, что обязуюсь нигде и ни с кем не светиться на время нашей с тобой любви. — А как ты собиралась сообщить миру, что изменила мне? — Ради такого я бы выплатила неустойку, — говорит она, улыбается светло, будто нет у них никаких проблем, — но не съезжай с темы. Чего ты такой грустный в последнее время? Хуй сосал невкусный? Антон пожимает плечами; ответные шутки одна за одной лезут в голову, но это не приведет их к успеху — ничто не приведет, кроме честного диалога, который он не сказать чтоб готов вести. Но Катя — вот она, сидит рядом, и она, пожалуй, одна из двух человек, кто не заставлял его в себе усомниться, так что он вздыхает — и все-таки выдавливает из себя слова. — Короче, — начинает он, заранее понимая, что короче как раз не получится, — что тебе сказал Стас, когда брал тебя на работу? — Что-то про хуеву тучу денег за то, что я буду тебя терпеть. — Она фыркает; видно, что шутит, но Антон хмурится — и так тяжело выворачиваться наизнанку. — На самом деле он попытался на пальцах объяснить, что ты — гей, не используя при этом слова «гей». Он думает, что это заразно, или что? Но это было пипец как смешно, там дошло уже до Содома и Гоморры. — Ради бога, Стас говорил, что я заблудший грешник? — Почти, но в основном — что тебя выебет вся твоя аудитория, а заодно и чужая, если это как-то просочится наружу. А я просто ужасно не хотела работать по образованию… — Понимаю, экономика — та еще хуйня. — Ну вот! Поэтому я с тобой, свечу симпатичной мордочкой и беру контракты на фотосъемки, и даже что-то получается. Удивительный патриархальный мир, стоит только прыгнуть в постель к крутому богатому мужику — и все дороги открыты. — Ты прыгнула в постель к крутому богатому мужику? А почему я не знаю? — Антона все-таки пробирает на смех. — Это нарушение контракта! Катино настроение в принципе неуловимо: когда Шастун расслабляется настолько, что разваливается поперек дивана, как сытый голодный кот, и уже собирается заказать пиццу, когда Варнава продолжает: — Так ты хотел узнать, знаю ли я про твою ориентацию? Видимо, речь пойдет о какой-то гейской драме? Просто спрашиваю, а у тебя есть контракт на эту тему? Антон вздыхает. — Прицельно — нет, но Стасу очень нужно было, чтобы я не ассоциировался… ни с чем таким. Типа, мне запретили танцевать на барных стойках и сосаться со стриптизерами. И вообще, нужно выдерживать образ между солнышком и мразью, чтобы угодить и родителям подростков, и самим подросткам, и… — Это сложно, — просто говорит Катя, гладит его по плечу, будто расплакавшегося ребенка, и это почему-то помогает. — Пиздец как. А еще сложнее — тот факт, что… — Антон тормозит; одно гребаное предложение никак не срывается с языка, липнет к горлу так, что не отдерешь без крови. — Я был в отношениях, когда начинал работу со Стасом. — Никогда об этом не слышала, — медленно отвечает Катя, — так что не знаю, как относиться. И чем кончилось? — Стас долго убеждал меня, что это не то, что мне нужно. Типа, он не заставлял меня расстаться напрямую, не ставил условий — тогда бы я, наверное, послал его нахер. Или не послал. Я не знаю! Это делает меня плохим человеком? — Тебе было сколько, семнадцать? — Восемнадцать. — Ну да, большая разница. — Варнава повышает тон — начинает злиться, и Антон зависает: не на него ли? — Абсолютно нормально, блять, не знать, чего ты хочешь, если еще вчера был ребенком. Если еще остаешься ребенком! И Стас не имел права срать тебе в голову, еще сильнее запутывая. И говорил про головокружительную карьеру, да? Кажется, злится она не на него. — Куда без этого. Я умею петь, он крутой продюсер — мы были обречены на успех. Ну, если верить его словам. Хотя в этом плане он не соврал. — Антон задумчиво морщит нос. — Хотя он нигде не соврал мне в лицо. Сказал, что поговорил с Арсением — это правда, сказал, что не призывает меня расставаться — тоже правда, сказал, что фейковые отношения для прикрытия — нормальная идея, и это, ну, тоже так. В России быть открытым медийным геем — тот еще аттракцион, по напрягу похоже на фильм «Пила». — Арсений — тот, из-за кого начались все эти приколы? — переспрашивает Катя. — Извини, если я туплю. — Ты не тупишь, это я через жопу рассказываю. Знала бы ты, как неудобно, когда хочешь вкратце объяснить, о чем фильм, но скачешь с темы на тему… — Знаю. Ты же мне пытался доказать, что нужно посмотреть «Паразитов», а я из всего поняла, что они взяли «Оскар». — Но там реально… — Да, хорошо, хорошо, успокойся только. — Катя почесывает его по голове, точно заботливая мамочка. — Так что там с этим Арсением? — Стас не соврал нигде, но я был слишком тупым, иначе это не объяснишь. Так много думал о славе, деньгах, признании — бля, а как еще мне было пробиться? А тут сразу крупный продюсерский центр обратил на меня внимание. В общем, я был так рад, что не подумал, что Арсений может быть против. — Твоей карьеры? — Она хмурится. — Если парень против твоей работы, это такой себе парень. — Да нет. Он сказал, что согласен, что мне не нужно выходить из шкафа и все такое, что он не требует. О нем тоже тогда никто не знал, кроме пары друзей из универа — мы были подростками. Но тот факт, что у меня появилась девушка… — Я? — фыркает Катя. — Ты. Я говорил, что это показуха для прессы, что у нас с ним вообще ничего не изменится — ну, не больше, чем если бы я просто начал петь. Я же ушел на заочку, чтобы заниматься всем этим, и Стас так устроил, что через полгода у нас уже были какие-то концерты. В пизде мира, но тем не менее. — О, тот задрипанный клуб в Череповце и арендованный автобус с пьяным водителем? — Да, этот прикол. — Антон смеется; басит. — Короче, все закрутилось, а Арсений… Он исчез просто. Самое тупое, что мы говорили, а потом все меньше, меньше, и я знал, что ему не окей, но как мудак думал, что он подстроится. Думал, познакомлю его с тобой, он поймет, что все нормально, и будет у нас дружеское братство. Один за всех, все за одного, все дела. — Но? — Но это оказалось для него слишком, и мы разошлись. — Подозреваю, что это случилось не вчера? — К чему ты клонишь? — Ну, это было сколько… — Катя задумывается, и это даже как-то обнадеживает — не только у Шаста проблемы с датами. — …много лет назад? А ходить с унылым лицом ты начал не так давно, причем где-то там были еще дни, когда ты лбом в потолок бился, пока прыгал от переизбытка энергии. Значит, либо ты вдруг решил вспомнить прошлое, либо что-то происходит прямо сейчас. — Арсений появился снова, — выпаливает Антон так быстро, что вся фраза сливается в одно слово, — и мы общаемся. Общались. Общаемся. Я не знаю! — Чего ты не знаешь? — Захочет ли он меня еще видеть. — После?.. Антон трет глаза пальцами, вздыхает страдальчески, будто и так недостаточно драматизма. Кажется, будто он снова стоит на сцене, и вообще, весь мир — театр, люди в нем — актеры. — После того, как я проебался снова, потому что весь мир меняется, пою я лучше, работаю лучше, интервью, сука, даю лучше, но в вопросе отношений так и остался долбоебом, который не может сложить два простейших факта и не нассать человеку в лицо, когда он только согласился снова мне поверить. — Это сейчас говорит тревожная часть твоего мозга, а не ты. — У меня сейчас нет не тревожных частей мозга. — Допустим. Но ты можешь рассказать по фактам, что произошло, иначе я, честно, нихера не пойму. «Может, это и к лучшему», — думает Антон, но все-таки рассказывает. — Я позвал его на свой день рождения. Не спрашивай, нахера, сейчас думаю, что лучше бы мы отметили отдельно, но в тот момент мне показалось, что меня должен хоть кто-то поддержать в этом блядском цирке. В эту камеру улыбнись, в ту жопу покажи, я просто устал, понимаешь? А Арсений — хоть что-то настоящее и реально радующее. — Все с тобой понятно, — смеется Катя, по-дружески тычет его пальцем в бок. — Ой, не надо, ты тоже меня радуешь. И Эд. Я, кстати, так Арсению и сказал. — Ты сказал человеку, который расстался с тобой из-за фиктивных отношений, что тебя радуют эти фиктивные отношения? Гений. — Да-да, я знаю. Я сказал это как раз после того, как он послал меня нахер, когда я прервал наш разговор, потому что Стас дернул меня на сцену. — Это когда ты притащил мне неприлично огромный букет, интернет опять взорвался статьями о том, что я залетела и вот-вот будет свадьба, а Стас еще заставил нас выложить милую фотку в сторис, чтобы весь мир увидел эту любовь? Или когда народ в группе собрался ехать на концерты по всей области, чтобы посмотреть живьем на то, какие мы милые? — Ну… — Слова заканчиваются совершенно. — Да? В таком раскладе все звучит еще более отвратительно. — Он с тобой не разговаривает? — спрашивает Катя следом, и вот теперь ее голос звучит обеспокоенно. — Вообще логично, хотя немного по-детски, но я могу понять человека. Вы только начали общаться, как его снова макнули лицом в говно. Извини, но. — Да ладно уж, — отмахивается Антон. — А с чего ты взяла, что мы только начали общаться? — Сопоставила резкое улучшение твоего состояния с этим рассказом. Давай только не будем сейчас обсуждать то, что на самом деле вообще не имеет значения. Скажи лучше, как сейчас дела. — Мы поговорили. Немного. — Вы… что? — Поговорили. — Шастун смущается почему-то, хотя настоящих причин разобрать не может. — Не сразу, мне пришлось чутка его заебать, чтобы связаться, но он все-таки согласился. Возможно, это тоже было неправильно, да, не осуждай, я хотел хотя бы услышать, что пошел я навсегда нахер, а не вот так. — Ну, дорогой… — Катя запускает пальцы ему в волосы, почесывает нежно. — Он прям очень сильно тебя любит, если после всего… Но если ты еще раз обосрешься, я лично откушу тебе нос за своего мальчика. — Не спеши заступаться, он тебя не то чтобы любит. — Он не любит идею твоих фиктивных отношений, из-за которых он становится как бы вне закона. И, вероятно, твою же, дурак, репутацию, потому что тебя могут признать изменщиком, если вдруг это всплывет. И его гордость… Антон знает, что он не прав, но все равно хочется защититься — инстинктивно, как обреченные на смерть закрывают грудь ладонями за секунду до выстрела. Ему говорил это Арс, теперь говорит Катя, и он даже слегка ревнует, потому что Варнава каким-то образом понимает Арсову логику быстрее и проще, чем сам Антон, а ведь они даже не знакомы лично. И все-таки понимание, пусть и позднее, накатывает волнами — не утонуть бы под ними теперь. Да и плана у него все еще нет. — Получается, пока ничего не изменится, это и не прекратится. Типа, продолжим мы общаться, но эта тема будет лезть из всех щелей. Вряд ли Шеминов завтра растворится или провалится в кроличью нору. — А твой Арсений, он как, сможет закрыть глаза на эту историю, как думаешь? Если он не очень принципиальный… От произнесенного невзначай «твой» у Антона взрывается сердце. — Нам пизда, — просто говорит он. — Нам реально пизда. — Ну, значит… Меняй? Хоть что-нибудь? И я не имею в виду Арсения.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Когда Антон стоит под дверью, у него дрожат руки, да и все тело дрожит тоже — несоизмеримо сильно для наступившей уже весны. Петербург встречает его легким, почти невесомым дождем — вот те раздражающие крохотные брызги, которые и в капли-то складываться не успевают, просто бьют по лицу со всех сторон, и никуда от них не увернуться. Он проверяет забитый в телефон адрес — бессмысленно; будто он и так не знает его наизусть. И вот сейчас Антон благодарен и доставке еды, благодаря которой он знает, где живет Арс, и отзывчивого менеджера в аккаунте театра, где он узнает, что концертов на ближайшей неделе не планируется. Правда, он, не подумав, пишет от своего имени, но есть шанс, что коллектив у них слаженный не настолько, чтобы успеть обсудить, что сам Шастун интересовался программой. А может, его и не знают вовсе — в конце концов, в Антоновых фанатах — все чаще молодежь, а люди за тридцать фыркают и считают его «ну тем, одним из зазнавшихся пафосных певцов с одинаковой музыкой, копируют их, что ли». Так или иначе, отступать некуда. Он топчется под дверью, а домофон отзывается безразличными глухими гудками — то ли Арсения нет дома, то ли он не собирается открывать дверь. Одно из двух. Антон не понимает пока, насколько вероятно, что Арс видел его сообщение в директ театра, сложил дважды два — и не хочет его видеть. Антон вздыхает — и набирает номер квартиры снова. Экран мобильника загорается в ту же секунду — входящее, не Арсений. Стас. «Тебя видели в сапсане сегодня, а чего не сказал?». Должен ли он был сказать, Шастун так и не понимает. В Стасовой логике — да, в логике любого адекватного человека — пожалуй, нет; а зачем? Кто вообще докладывает начальству о том, как проводит законные выходные? Хотя в его работе отпуск — понятие растяжимое, а чаще, наоборот, сжимающееся до крошечной точки, но все-таки. «Мы не договаривались отчитываться о каждой поездке», — наконец пишет он, потому что это правда; да и сколько раз он катался к друзьям в тот же Воронеж, не оповещая об этом команду? Не потому что это секрет — просто, ну, кому какое дело? Но с ростом популярности дело есть всем и до всего. «Куда?» — лаконично спрашивает Стас и добавляет следом: «Или это секрет?». В сообщениях, в общем, нет ничего особенного, даже оскорбительного — нет, но Антон все равно вздрагивает, будто на него замахиваются. Широко, резко — потому что Шеминов сам по себе такой: вроде не хочет обидеть, но режет неаккуратными резкими словами, будто вот-вот вгрызется в обнаженное горло. Необходимость отчитываться раздражает — хотя его, по сути, даже никто не просит, и это может быть банальным дружеским любопытством. Не утащит же его Шеминов обратно в Москву на поводке. «С друзьями, ниче такого», — пишет Антон, а через минуту отправляет: «Меньше читай твитор конечно)))». Антон думает о том, что Стас видел Арсения совсем недавно, за мгновение до того, как приходит многообещающее: «Надеюсь, это не тот друг, о котором я думаю?». Он отвечает одиноким знаком вопроса — стандартная ситуация, когда он просто не понимает, о чем речь, но все внутри переворачивается, сворачивается в тугую пружину и выстреливает комом куда-то в горло. Какая же глупость; сколько они с Катей обсуждали, что нужно что-то менять, взять под контроль свою жизнь, взять вожжи в свои руки, а не полагаться на продюсеров, контракты и прочую ерунду. Но это теория, сказка, в которой Шаст — неуязвимый рыцарь на белом коне, мчится и спасает принцессу из башни, а теперь он врезается в реальность — сразу лбом и до крови, страшно и больно. Он набирает номер квартиры снова, готовый, если что-то пойдет не так, звонить Арсению лично — хотя это не сюрприз. С другой стороны, Катя говорит, что вломиться так просто — это неуважение к чужому времени, мало ли, какие у кого планы, но Антон уверен: Арс не из тех, кто будет терпеть что-то себе в ущерб. Он еще помнит случай, когда Арс обменял подаренные очки, потому что модель оказалась не та. — Кто там? — раздается по ту сторону домофона. Арсений, судя по голосу, сонный, и отсюда как-то сразу вырисовывается следующий эпитет — «мягкий». Уютный, домашний, родной — не в дурацкой рубашке не по размеру, которая натягивается на плечах, а в каких-нибудь плюшевых штанишках и футболке с жопой корги. А может, у Арса уже есть корги, он ведь так мечтал, когда был младше? — Это курьер из Лавки, на ваше имя был сделан заказ, — говорит Антон, хотя он понятия не имеет, что там обычно говорят курьеры. Арс молчит неожиданно долго. — Шастун, я не знаю, какого лешего ты там делаешь, но твое счастье, если ты решил изменить голос, а не сосал кому-то с таким энтузиазмом, что начал хрипеть. Но заходи. И — сбрасывает вызов, оставляя последнюю тупую шутку за собой; Антон осуждал это поведение пять лет назад, осуждает и сейчас, но у них есть вопросы и поважнее. Домофон послушно пиликает, фонарик загорается зеленым — можно идти. Он идет. Идет и понимает, что даже не знает номера квартиры — он-то как раз вылетает из головы напрочь; думает, что, наверное, нужно было действительно взять еду — хоть конфеты, хоть сок, хоть что-нибудь, потому что Арсений в такую рань мог даже не позавтракать. — Ну и куда ты прешь, кумир миллионов? — раздается с одного из лестничных пролетов, когда Антон, зазевавшись и посмотрев только в одну сторону, перекидывает рюкзак через плечо и поднимается выше. Антон ощущает себя персонажем дурацкой романтической комедии: летит один, сбивая столбы, и тормозит только перед самым Арсовым носом. Запыхавшийся, вспотевший; в поезде стояла неоправданная жара. Лохматый, точно дворовый пес — и так же побитый жизнью. Скучал. — Я так лоханулся, — говорит он слишком, кажется, громко. — Я лоханулся, Арс. — Еще раз? Арсений щурится — ясно, не ждет ничего хорошего. — Да. У меня… еды нет, Арс. Я должен был взять, раз уж приехал, а у тебя по-любому в холодильнике мышь повесилась, а я приехал, и… Может, у тебя тут где-то есть магазин, я схожу? Он тараторит и тараторит, пока Арс не втаскивает его за рукав в квартиру, не прислоняет к стене, будто раритетную куклу — бережно, осторожно, но жестко. Антон так и стоит, смотря куда-то в угол, пока не слышит громкий щелчок дверного замка. — Какую еду? — хмурится Арс; не понимает явно. — Ты хочешь, чтобы тебя наверняка спалили, и мы не могли выйти из дома без фанатского сопровождения? — Да кто меня найдет, — отмахивается Антон, но запоздало думает, что информация о его приезде в Питер уже гуляет по интернету, а значит, кто-то да захочет его «случайно» встретить. — Обычную еду, у тебя же нет ничего, я не заказал. — А до твоего появления я ничего не ел, да? И заказать себе ничего не могу. Арс выглядит раздраженным — и справедливо. Кому понравится, что его считают немощным? — Я не это хотел сказать. Я знаю, что ты при желании мир перевернешь, но если можно, я хотел бы тебе помочь. Тупо позаботиться, блин! — Сейчас я о тебе позабочусь. Раздевайся. Арсений замешкивается, но все-таки добавляет, что снять нужно только куртку и обувь, хотя Антон уже разгоняет миллион отвратительных шуток — спасибо, не успевает озвучить ни одну из них. И только потом он понимает, что, по сути, впервые оказывается у Арса дома. Нет, они, конечно, созванивались, но одно дело — смотреть на экране, совсем другое — когда можно потрогать все руками. Так и рассуждает Антон, сгребая Арса в охапку, пока тот заваривает кофе. У Арсения — все по высшему разряду. Не растворимый «Нескафе», а старенькая, будто антикварная турка, коробочки с зерном, подписанные по странам и помолу. Основательно, четко. Антон обнимает его до хруста где-то в грудине, пока тот наблюдает, как вскипает молоко на плите, секунда — и белая полоса выползает из турки, капает на плиту. Арс дергается; думается, вот-вот заворчит, но он так и не выбирается из объятий — только выключает конфорку и елозит, а плюшевая ткань толстовки кажется мягкой, как сахарная вата. Да и сам Арс под толстовкой — теплый, как игрушечный медвежонок. Антон зарывается носом ему в волосы, вдыхает аромат шампуня — и это не запах токсичной маскулинности и самых высоких в мире гор, а что-то даже цветочное с легкими нотками цитруса. — Телячьи нежности, — бурчит Арсений, но так и не отходит ни на шаг. Антон оглядывается, рассматривает нарисованную на кухонном фартуке пастораль; Арсова кухня — воплощение домашнего уюта, пусть даже тут и там раскиданы провода, стоит открытый на середине фильма ноутбук, а охапка грязных ложек переезжает на полочку у окна. Антону все нравится; а может, Арсений сам по себе — и есть дом, и, живи он хоть в коробке под мостом, она была бы самой уютной коробкой. — Так отойди? — усмехается Шаст больше риторически. — Или я один тут соскучился? Или я один не ссу это признать? Он и сам не понимает, откуда берется вдруг смелость; должно быть, с Арсением под боком хочется покорять новые галактики. Но когда Арс все-таки изворачивается, скидывает с себя чужие руки, Антон вздрагивает, готовится спросить, что он делает не так — может, и ничего, просто им нужно доварить гребаный кофе. А потом Арсений опирается бедрами о кухонную тумбу — и тянется за поцелуем. Антон видел миллион постов и даже статей, что нужно спрашивать перед тем, как целовать кого-то — это, в целом, справедливо, особенно если речь идет о первых разах, когда чужое согласие неочевидно. Он всеми руками «за» активное согласие и осознанность в данных вопросах, но сейчас у него нет претензий к Арсению, который без спросу скользит пальцами ему под одежду, царапает линию пояса, не забираясь дальше. Нет, они точно в кино. Арсений неуклюже дергается, подпрыгивает, и Антон помогает ему усесться на тумбу; верхние полки мешаются, о них можно вот-вот удариться затылком, так что сидеть наверняка неудобно, но Арс обвивает Антонову талию ногами, и Шаст берется за его ступни, карабкается выше, к коленям и бедрам. Не пристает — гладит, будто заново для себя открывает. Впрочем, наверное, так и есть. Если до сих пор Антон сомневался в том, что и как ему нужно делать, то сейчас прозрение рушится на него, как ледяная вода в том чертовом уличном душе в Геленджике — неожиданно, больно, но в конечном счете необходимо. Арсений, пахнущий гелем для душа вперемешку с потом. Арсений, у которого во рту до сих пор вкус клубничного, кажется, варенья. Арсений, который, несмотря на тысячу ошибок, продолжает его прощать. Они падают в медленные плавные поцелуи и отрываются друг от друга, только когда чертова турка, задетая локтем, все-таки падает, и по шкафчикам разлетаются молочные брызги. От громкого звука Арс дергается, отшатывается, задевает затылком полку и воет, как обиженный ребенок, так что Антону хочется сделать, как бабушка в детстве — наругать полку за плохое поведение. — Вот всегда так, — грустно говорит Арс, оглядываясь, и только потом смотрит на Антона, будто слова даются ему с трудом. — Я очень рад тебя видеть, честно, но что дальше? Типа… Проблемы ведь не решаются, и мы можем радостно потрахаться, но… Антон никогда в жизни не был так уверен, что все будет хорошо. — Я больше не проебусь, — улыбается он даже слишком довольно, чмокает Арса в нос; ощущение собственного всесилия накатывает так, что становится больно даже дышать. — Жопу ставлю, все будет супер, Арс. Все будет супер. И — ждет, что Арсений пошутит, зацепится за очевидный крючок. Арс молчит. Смотрит на поплывшее по кухне молоко, на то, как белесая струя утекает под холодильник, и непонятно, как это отмывать. И обнимает крепко-крепко, будто у него вдруг силы новые появляются. — Может, раз так получилось, все-таки закажем завтрак? Антон не уточняет, что именно «так получилось», но почему-то думает, что речь совсем не о кофе.