Откуда берутся чудеса

Бенди поёжился и опять заёрзал по полу, пытаясь лечь поудобнее. Да уж, рождественская ёлка, принесённая Генри, только у него в руках казалась ароматной, пушистой и мягкой, а наяву очень даже неприятно кололась, стоило чуть подняться над полом. — Давай всё-таки пойдём спать, — предложил Борис. — Какое спать? — возмутился Бенди. — Это — один раз в году, а ты и его проспать хочешь. Да и совсем не манила его постель. Пусть и страшно колючая, но ёлка пахла смолой — как только-только распиленные доски его прежней студии — и ещё чем-то, чего Бенди раньше никогда не ощущал, и к тому же светилась так ярко и так живо перемигивалась лампочками гирлянды… Зачем спать, когда только голову задери — и вот он, твой самый цветастый сон, и наяву? А еще на ветках висели конфеты: только дотянись и лакомься себе, все равно никто не увидит! Правда, самому Бенди было не достать до верхушки, где они были обернуты самыми красивыми, блестящими фантиками, но всё-таки не зря дружище Борис был ростом чуть ли не с самого создателя. — Тогда давай лучше к остальным. Мы лежим тут в колючках, а они слышишь как поют? Прямо как настоящие пьяные, — с уважением произнёс Борис. Хотя это, конечно, было не так. Потерянные почти не пили: чернильным быстро становилось плохо от спирта. Мультяшкам же даже понюхать бутылку не дали, а Бенди, если честно, не особо-то и хотелось: какой прок вообще лить в горло почти что растворитель? Так что произносил тост, поднимал бокалы и опустошал их преимущественно Генри. Но какая разница? Потерянные были опьянены весельем, и оно доносилось из-под пола музыкой, песнями, криками… Лились из-под клавиш пианино мелодии, рождественские и не очень, исполняемые расщедрившимся Лоуренсом для благодарной публики, которым подпевала Алиса с особенно звонким сегодня голосом. Бешено стучали ботинки, туфли и босые ноги в диком смешении твиста с чечёткой. Иногда это праздничное безумие прерывалось звуком бьющегося стекла, но пляски и крики возобновлялись после беззаботного возгласа Генри: «на счастье!»… Борис всё волновался, чтобы никто в дымке всеобщего гулянья не наступил на осколки. — Ты не хочешь с ними попрыгать разве? — предпринял Борис ещё одну попытку к отступлению. Бенди с улыбкой покачал головой. Конечно, детскую душу тянуло к танцу и смеху, но здесь, рядом с ёлкой, должно было случиться то, что волновало его гораздо, гораздо больше. Каким-то образом в этой комнате должно было получиться чудо. Больше того, чудо, предназначенное только для них, для мультяшек! Взрослым, как ни грустно, подарков на Рождество не полагалось, но Борис вырасти ещё не успел, Алиса тоже, как бы она ни стремилась доказать обратное, Бенди же вообще, как говорится, впервые слышал такое слово. Так что Генри принес специально для них наскоро сшитые подобия чулков, и мультяшки сами развесили их на стене возле ёлки. Конечно, по традиции их полагалось вешать возле камина, но Генри решительно запротестовал. — Камин у нас будет в следующем году. В этом же, ребята, я и так много очень сделал: одну только плиту чего стоило поставить… Можно, конечно, у плиты чулки повесить, но это, я думаю, будет не очень празднично. У ёлки огни светят, там красивее. Конечно, в такой аттракцион невиданной щедрости поверилось не сразу. — А почему Санта не приходил тогда? — с сомнением спрашивал Бенди. И вправду, странно было, чтобы волшебство, особенно доброе, огибало студию в те времена, когда её жители в нём больше всего нуждались, когда только волшебство и могло хоть чуть-чуть скрасить беспросветный чернильный мрак! — Ну так Санта приходит к детям, которые ведут себя хорошо, — ответил Генри, немного подумав. — Я тебя очень люблю, Бенди, но давай честно признаем, что со стороны тут творился полный, как бы сказать, ужас. Ну неважно, в этом году у нас всё чинно-благородно, глядишь, и до нас доедет, если ты не будешь раньше времени тягать конфеты. И вот сейчас они с Борисом лежали под ёлкой, ёрзая от уколов её пышных лап, и напряжённо смотрели в полумрак, ожидая сказки.

***

— Ну а если мы его поймаем, то что ты будешь говорить? — спросил Бенди и кое-как перевернулся на бок, чтобы видеть мордашку друга. — Наверное, спрошу, как он сюда добрался, — лениво ответил Борис, хрустя печенькой с нижней ветки. Бесенок повертел головой, желая узнать, не висит ли рядом такой же печеньки, но не нашел нигде и разочарованно ответил Борису: — Во дурной! Это и так известно, что он на оленях ездит. Точней, на санках, а санки олени везут. Надо придумать что-нибудь другое. — Тогда спрошу, где его до этого носило. Он ведь, наверное, по всей стране ездил и по другим ещё, а про это очень интересно слушать. Я вот Генри спрашиваю постоянно, а он молчит, хотя сам где только ни бывал — и в Германии, и в Союзе даже. И правда, Генри о своих заграничных путешествиях говорить не любил: всегда отмахивался, объясняя, что если увидел страну во время войны — считай, вовсе не видал ничего. Но не беда, они с Борисом, умные, найдут себе рассказчика, который и видел больше, куда больше Генри!.. Мечты прервал скрип двери. В комнату юркнул немного пошатывающийся, но с абсолютно счастливыми глазами Потерянный. Они с Бенди были более-менее знакомы: чертенок вообще считал своим долгом поддерживать знакомство со всеми, кто имел отношение к художественному отделу. А этот Потерянный — звали его Дэйв — вообще был фигурой не последней, плюсом ко всему при жизни чертенка не сильно шпынял. Только что он тут забыл? Вряд ли тоже пришел на охоту за чудом. Да и не особо важно было, зачем — Бенди всё равно не очень хотелось, чтобы им с Борисом мешали. И уж тем более не хотелось, чтобы Дэйв подходил к ёлке, а он именно это и делал! Мультяшки прижались поближе друг к другу, пытаясь стать ещё незаметнее. Чего доброго, их сейчас отловят и погонят спать, и в следующий раз повторить засаду получится только через год!.. Но, как оказалось, у Потерянных этой ночью были дела поважнее, чем мешать их рождественским замыслам. Дэйв кинул под ёлку какой-то листок, вовсе не обращая внимание на две пары чернильных глаз из-под неё, сам себе порадовался — с первого раза попал! — и снова юркнул в приоткрытую дверь, обратно к веселью и пляскам. — Что это было? — удивился Бенди. — Не знаю, — отозвался Борис. — Может, он письмо написать решил вдруг? Ну, вспомнил, что чего-то ему по хозяйству не хватает… — Поздновато вспомнил, — помотал головой Бенди, — сейчас уже ночь, всё. — Да сам ты всё! Санта ведь волшебник! Вот придет, и мы его попросим наколдовать и ему что-нибудь — вряд ли это сложно, если уметь. Давай лучше посмотрим, чего он тут просит, чтобы знать на всякий случай, а то вдруг Санта не разберет: к старости часто люди плохо видят. Читать чужие письма, наверное, было плохо, но Бенди почему-то решил довериться Борису: и впрямь, лучше перестраховаться. Так что он взял письмо в руки (оно было брошено гораздо ближе к нему) и сам же развернул. И что ж… Это было мало похоже на письмо. Вернее, это было вообще не письмо. Из слов там было только «Агнесс на рождество от любимого художника», приписанное в самом низу и уходящее вверх к концу строки. Остальную часть листа занимал рисунок, сделанный, кажется, пастелью: домик с трубой и густым дымом из нее, щедро украшенный мишурой, гирляндами, снежинками. Следовало отметить, что это был очень красивый домик — немудрено, учитывая, что Дэйв в художественном отделе не просто так сидел. — Это подарок? — начал догадываться Бенди. — Точно, и Агнесс у нас есть, я не помню только, где она работала… — Механики, — подсказал Борис. — Слушай, это очень хорошо и мило придумано, а? Надо будет ей передать… Завтра, а то просто под ёлкой рисунок может потеряться, а тут, смотри, очень много стараний, наверное. Мысленно Бенди согласился, но сам всё продолжал рассматривать картинку. И впрямь, художник явно долго корпел — чертенок заметил даже, что в окнах у дома видно тени двух людей, дорисованные чернилами…

***

Гульба внизу поутихла, и Бенди даже стало немного клонить в сон. — Ты куда дремать? — испугался Борис, — не надо, я без тебя тоже быстро засну. — Мне скучно. То хоть песни играли, а сейчас вообще не понять, чем занимаются… Может, в слова играть будем? Так время хоть чуть-чуть быстрей пройдет. — Чур я первый буду — чернила. — А-а-алиса! Ой, нельзя имена… Ангел. — Какой умный, а! Ну пусть в пару к ангелу будет любовь. И тут — снова! — в дверь кто-то вошел. На этот раз это оказался Грант Коэн. Чертенок даже удивился, как всегда строгий, высокий и тонкий Потерянный в эту рождественскую ночь преобразился. Распрямились плечи, вечно прижатые к голове из-за сидячей работы; живость засияла в походке, обычно деревянной и горделивой. В золотых глазах же сверкало что-то непривычное, жизнерадостное, и блеск этот, кажется, перекликался с блеском огоньков на ёлке. А еще в руках у него было что-то, завернутое в старую газету, и магическим образом Бенди догадывался, зачем же Грант сюда пришел. Он тоже в мыслях был занят чем-то куда более интересным и волнующим, чем мультяшки под ёлкой, и тоже задерживаться не стал — разве что подарок в газете на пол поставил аккуратнее, чем предыдущий их гость. Бенди в дробном свете гирлянды разглядел: на газете было толстыми буквами выведено: «Кому: Люси Родригес; от: Гранта Коэна». — Что они тут устроили за день святого Валентина? — проворчал Борис, когда шаги бухгалтера в коридоре стихли окончательно. — При чем тут это? — удивился Бенди. Теперь-то он понимал, что случилось. Взрослые, чья сказка уже поблекла очень давно, решили сделать себе её сами, а Борис и Бенди поневоле стали зрителями. И Бенди не мог точно сказать за своего друга, но вот его самого всё более чем устраивало. — Мы же заглянем туда, да? — на всякий случай спросил Бенди у друга. — От любопытства помру, если не узнаю, что он такого подарил, вот и всё. И с молчаливого согласия стал разворачивать пожелтевшую бумагу. Это было сложно, потому что упакован подарок был в несколько слоев, и очень плотно, но потом стало проступать что-то наподобие чайника, только с очень высоким носиком. — Кофейник! — догадался Борис. — Это руководители, они там кофе очень любят, вот и решил её порадовать. Даже не знаю, как Грант сам без него обойдется; он же постоянно с этим кофейником чуть ли не обнимается… Бенди не дослушал: сам собой обострившийся от необычной обстановки слух снова уловил чьи-то шаги. — Тихо, — шикнул он, пряча сверток с кофейником подальше. И вовремя. В дверь зашла уже пара из Потерянных.

***

Дверь открывалась так часто, что Бенди сбился считать. Прятаться они с Борисом уже и не думали: глаза чернильных людей словно заволок какой-то праздничный туман. Что до подарков, то их под ёлкой покоилась уже целая гора… Мультяшки не рискнули их разворачивать, чтобы не лишать получателей этой радости. Но вот часть не была упакована даже в самую тонкую газету, и оставалось только смотреть и обсуждать. Приходил Уолли, дерганый, но довольный донельзя, и оставил под ёлкой фонарик с лентой. При ближайшем рассмотрении оказалось, что к ленте была приложена записка с озорной надписью вроде «брал у Тома Коннора этот фонарь в июле. Отдаю обратно. Кому должен, тому прощаю». Пока Борис ошалевал от такой хитрости, Бенди решил опробовать фонарь: он очень ярко светил, хоть и начинал мигать временами. Приходил Киномеханик и долго вглядывался в мишуру, как будто бы забыв, зачем пришел. Его подарок, судя по надписи, предназначался Алисе и оказался самолепленным подсвечником с цветами то ли из глины, то ли из теста. Вылеплен он, само собой, был совсем не мастерски: у цветов на нем были комично толстые лепестки, и с одной стороны глина была примята тяжелой ладонью Нормана… Но ведь он был не скульптор и даже не художник! И Бенди всё удивлялся, как же получилось у всегда не вертких, неповоротливых рук, которые не всегда подчинялись своему хозяину — совершить такое? Приходил Лоуренс — даже Лоуренс, который, будучи человеком, вообще предпочитал ничего не праздновать — и с подарками для двоих. Первым была чернильница, ничем не примечательная, кроме дважды обвитого вокруг неё обрывка шерстяной нитки. «Коллеге Джеку Фейну. Вдохновения и сил. Сэмми» — прочитал Бенди на примотанной к ней записке. — Интересно, зачем Джеку чернильница? — пожал плечами Борис. — Тут, считай, всё здание — одна чернильница большая. — Ты что, читал плохо? Вдохновение! — с улыбкой повторил Бенди. А второй подарок — лист, исписанный неясной для Бенди нотной грамотой — не был даже подписан. Но чертенок и так знал, что во всей студии нет никого, кому Сэмми бы посвящал целые мелодии — кроме него, чернильного Лорда… — Бориска, мы ведь с тобой сейчас прямо в куче подарков лежим! — такой ценный, такой искренний знак внимания поднял ему настроение ещё выше; явственней повисла в воздухе атмосфера праздника. — Такой шанс наверняка бывает раз в жизни, понимаешь? — И что? — спокойно пожал плечами Борис. — Это не наши подарки, наши ещё только будут. Но у Бенди всё равно было не отнять этой торжественной лихорадки. Подумать только! Столько даров, маленьких и больших, сделанных руками только вчера и старых-старых вещей из прошедших давно тридцатых… И всё это принесено Потерянными, у которых своих вещей было раз-два и обчелся, всё это — людьми, которые долго доставали себе даже одежду, всё это — в месте, где чуть ли не обваливались стены! Но в эту ночь студия будто преобразилась — и откуда только взялись силы даже тут устроить такой щедрый, такой яркий обмен вещами и впечатлениями! Да, только в такое время и быть магии!

***

— Это всё, конечно, хорошо, — фыркнул Борис, — но где, в конце концов, носит нашего Клауса? Тут коробок на всех Потерянных есть — и только нас с тобой, кажись, обделили. Бенди, впрочем, никуда не торопился. Лежать на нагретом полу стало только уютней, и по телу расплывалась сонливость, перетекающая в блаженство. Возбуждение уже поулеглось, но он знал, что теперь уже вряд ли заснет и точно дождется того, чего хотел. Отвечать Борису тоже не было охоты: в студии, по крайней мере, на их этаже, установилась такая божественная тишина, что нарушать её казалось преступлением. И в этой тишине еле слышимый шорох в коридоре казался громом. Они, не сговариваясь, повернулись к двери. — Это, кажется, опять не Санта, — обескураженно сказал Борис, как будто бы Бенди этого сам не видел. В проходе, одной рукой держа какой-то матерчатый пакет, а второй подпирая дверь, стоял силуэт, который рождественским волшебником быть не мог по множеству больших и не очень причин. На лице у него не было видно бороды; на голове — колпака. Костюм у него тоже был не тот: Санте совсем незачем было носить рубашку и брюки. Вдобавок очень сомнительно было, чтобы такая важная фигура пришла в студию пешком, без пресловутой упряжки оленей или хотя бы простых санок! Наконец, вместо низкого и веселого смеха, как в мультиках и на открытках, не-Санта издал хриплое и уставшее: — Вот ведь тишина… С этим народом и забудешь, как молчание-то ощущается. Одним словом, сомнений не оставалось: это был всего-то навсего Генри. — Вот оно что, — услышал Бенди шепот Бориса, который, кажется, подумал о том же самом, о чем и сам чертенок… И все-таки верить в это он отказывался. Вполне могло быть, что он, как и Потерянные, пришел за другим, принести подарки тем, для кого чуда не бывает! Может, настоящая магия ещё впереди, и её надо только дождаться! Эту отчаянную борьбу сердца с логикой прервал резкий звук падения на пол кого-то тяжелого с тяжелым грузом в руках вдобавок. Генри, видимо, в темноте не заметил, как им же прикрытая дверь защемила край широкой штанины — и теперь лежал, лицом впечатавшись в принесенный им сверток. — А-а-ах ты ж! — протянул он, непонятно к кому обращаясь. — Вот тебе и выпил за здоровье… уважаемых коллег… И вот тут-то план по поимке Санты и дал трещину. Вернее, своей тревогой пустил эту трещину от создания добрый и отзывчивый Борис. — Генри, ты в порядке? — напуганный волк, кажется, не успев и задуматься над тем, что творит, метнулся с создателю, пытаясь поднять его с пола. Бенди раздосадованно схватился за голову. Дальше прятаться и скрываться после такого глупого промаха не имело смысла. — Дети? — рассеянно протянул создатель. — А я вам тут подарков принес… чего не спим, а? Бенди в последний раз попытался спрятаться за ёлкой еще сильнее, но… Эх, треклятые колючки! Да и какой толк прятаться? Выслеживать и ждать, как выяснилось, уже нечего, и Генри признался сам; сказка рухнула, и даже её ожидание, которое мультяшку до этого переполняло, теперь казалось чем-то пустым и никчемным. — О-о-ох, спасибо большое, — благодарно пробормотал Генри, опираясь на плечо Бориса и поднимаясь с помятого свертка. — А Бенди где прячется? Тоже ведь не спишь, неугомонный? Выходить не хотелось. Комната, до этого искристо переливающаяся бликами гирлянды, теперь оказалась, как прежде, тусклой и желто-грязной. Куча хлама, стасканная Потерянными со всех углов, так и осталась кучей хлама без всякой чудодейственной силы. Да и вообще рождественский запал куда-то быстро испарился: остались только чернильная муть и ёлка, неизвестно зачем принесенная. Он не двинулся, когда Генри неуверенными шагами подошел к ёлке, когда через толщу пахнущих хвоей лап создатель протянул нетвердую руку и попытался погладить чертика по рогам. — Ну вот оно как… Санту удить решил, что ль? Бенди безразлично кивнул. — Эх, и я в десять лет тоже, — улыбнулся мужчина, — и сейчас помню, как меня мать ругала, потому что ловушку я смастерил… из её недовязанного свитера… Но представляете, как будто даже поймал! Показалось, конечно, но в свитере этом, в нем определенно кто-то, да барахтался!.. Борис вымученно что-то хмыкнул, а Бенди только прикусил губу. Вот она, вся цена была этому доброму магу! Не больше, чем нечаянно пойманный ветер в свитере, и пользы — ровно столько же. — Нехорошо вышло, конечно, — подытожил Генри. — Вот я вроде бы помнил, что надо проверить, спите или нет — а как в разгул пошел, да и… Одним словом, меньше надо было пить, и авось сберег бы вам волшебство. Вы только не сильно обижайтесь, ладно? — Зачем мне обижаться? — равнодушно проговорил Бенди, — мне разве нужно поддельное чудо? — Ну лучше все-таки поддельное, чем вообще никакого, — безропотно пустился в рассуждения Генри. — Это, знаешь, как с краской… Бывает, такая страшная подделка, а все-таки… Бенди опустил голову, чуть ли не в слезы ударяясь от злости. Зачем он вообще торчал и собирал спиной иголки под этим дурацким деревом? Настоящий праздник был там, внизу, где танцевали, свистели, смеялись, говорили — а он ждал, и чего ждал?! Какая рождественская дурь на него напала? И ещё Бориску втянул с собой… А что теперь? Только Генри пришел, и даже он ничего не понимает, даже он — пьяный и несет бессвязный бред про краску, а следующее рождество, следующая ёлка и следующая такая ночь — только через год… целый год, которого нельзя дождаться просто так! — Господи, ну что я чушь какую-то… рассуждаю? — с досадой сказал создатель, — ну не надо, не расстраивайся. Ждали, бедолаги, да? Ну я думал, по глупости, что ты уже понимаешь… — Я не расстроился, — выдавил Бенди, пытаясь не расхныкаться от обиды, — ну, то есть, я не из-за тебя расстроился, мне… я сам дурак, что все прозевал! Я знал, что не бывает никаких чудес!.. — Не бывает?.. — переспросил Генри с шальной усмешкой. — Не, Бенди, не глупи. Вот ты разве — не чудо у меня? Бенди задрал голову в стремлении что-то ответить… Погодите-ка. Он?.. — Ну ты просто подумай, — Генри рассеянно замахал ладонями, силясь что-то изобразить жестами, — вот люди, которые вот так мультяшку вживую гладили — много их? Может, штук сто во всем мире, вон, внизу танцуют себе… От этого вопроса у Бенди и у самого немного поплыли мысли, и он вдруг задумался о совсем не тех вещах — о том, много ли это, сто человек, и кто из них его гладил… — Мне вот в последние годы часто думка приходила: а вдруг я это все только придумал? В самом деле, поделись с кем, не поверят же! Скажут, что мне в пятьдесят лет вообще уже пора внуков нянчить и копать себе… это… — он запнулся, кажется, не в силах вспомнить нужное слово, — огород, а я ношусь с дурацкими фантазиями. Ведь бывает же, что мерещится людям разное, от усталости, от пьянства… С Джоуи же я часто ночами работал без продыха! Вот, думаю, может вы с Бориской мне там где-то, от кофе, и приснились. Как мираж, или как Санта в детстве, в десять лет… Бенди всё еще не решался произнести ни слова, но ощутил, как их с Борисом вдруг крепко гребут в охапку руки Генри, будто бы он хотел точно увериться, что они ему не снятся, что дело тут не в кофе и не в спирте. — Разве какой-то дурацкий Санта лучше? — спросил он, испытующе смотря Бенди в глаза. — Дедом с подарками быть вообще дело нехитрое: как видите, и у меня хорошо получается… Но это ерунда, это просто приятно, но это не чудо! А вот вы — чудо, понимаете? То, что вы все живые и здоровые, и что Потерянные не умерли, что вернулся — и опять жизнь кипит, и праздники, и даже подарки… Не волшебство, нет? Может, поначалу это злое волшебство было, но всё ведь исправить можно? Нет, чудеса бывают всё-таки, пусть редко, может, только раз, но зато навсегда остаются. А вот Санты нет, конечно, но это ж такой пустяк, Бенди, что даже грустить неохота… — Отчего у тебя глаза блестят? — нерешительно спросил Борис, — ты плачешь, что ли? — Да не плачу я, это так, пустяки… От вина, зараза, — недовольно поджал Генри губы. — С чего это я только так быстро стал пьянеть? В прошлый год, кажется, и на ногах стоял твердо, а в этот раз бухой как черт… И несу чушь какую-то… — Генри, пап, ну что ты, — вырвалось вдруг у Бенди, — ты не чушь несешь! Вдруг как-то очень ясно озарило, что это неровное, сбивчивое — это такие важные мысли, такие сокровенные, что просто так, без праздника, Генри бы никогда не поделился ими. И что от этого признания прежняя, бойкая палитра возвращается и к ёлке, и к украшениям на ней, и к подаркам — ко всему! Он сам не понял, как и почему растворилась прежняя обида, и почему ему теперь всё равно на несостоявшееся чудо. Теперь он знал, что ждал не зря — и дождался этого облегчения, и на душе стало так светло и хорошо, и снова свежо повеяло хвоей… — А знаете что? — вдруг растроганно улыбнулся Генри, — а идите к нам, что ли. Зря я вас спать погнал: мы там как раз и свечи зажгли, просто чудо как красиво. Танцевать уже устали, правда, не вечна прыть человеческая, но найдем чем ещё заняться, правда? Борис покивал головой, и Штейн счастливо прищурил глаза. — Здорово! Только шибче: мне Потерянных надолго нельзя оставлять, а то от счастья сожгут ещё что-нибудь. И тут Бенди решился. — Слушай, а можно мы на твои подарки сейчас посмотрим? Я просто тресну от любопытства уже, да и какая разница? Самое главное я всё равно уже увидел… И услышал. Генри поднял брови — так же пьяно, даже сейчас одна выше другой — и явно задумался… А потом снова расплылся в улыбке и подрагивающими руками достал из мешка два плотно завернутых пакета. — Понимаю, понимаю… Открывайте, непоседы. Бенди замешкался на секунду, все не решаясь начать, поглядел на Бориса, который бережно, с благоговением распечатывал по швам подарочную упаковку… Господи, и чего он там возится? — а потом аккуратно, словно собственному счастью не веря, доставал завернутую там книгу с мощным переплетом. На обложке было написано крупными, немного блестящими буквами: «Самые интересные места мира». — Вот, — гордо выдал Генри, — ты хотел очень, да? Отец вот не может тебе про заграницы рассказать, так хоть пусть книга будет у тебя, с картинками… Бенди, ты своим любоваться будешь или передумал уже? Бенди перевел взгляд на не распакованную ещё коробку, резко выдохнул — и сорвал бумагу. — Это что? — Бенди не смог сдержать восторженного писка. — Он прямо настоящий? В цветном мигании был четко виден рисунок на коробке, и Бенди даже не сомневался, что… — Фальшивый я бы, солнце, и не подарил тебе. Внутри лежал бинокль! Бенди уже представлял, как заберется на самую высокую точку в парке на нижних этажах, как прибежит хвастаться Уолли, и вместе они найдут какой-нибудь лаз и будут таращиться на остальных с биноклем, и уже примерял на себя роли исследователя-скалолаза, шпиона и спасателя… Да и просто от души радовался и уже сейчас сидел и млел, искренне благодарный. И как ни крути, от того, что подарок вручен создателем, любящим создателем, который так долго выбирал и хотел порадовать — а не Сантой Клаусом, который пусть и волшебник, но всё-таки чужой, всё-таки не мог любить Бенди с той же силой, с которой это получалось у Генри… От всего этого Рождество становилось даже лучше.