Драббло-крошки, чтобы подкармливать Мишку

      Мишка шла босиком по степи, но трава не колола её и не резала. Ни один камень не впился в пятки, ни одна змейка не подложила под них свой хвост. Степь любит тех, у кого стопы жёсткие как древесные корни, а у Мишки такие и есть. Дед сказал, что ещё пара лет — и комары будут ломать об них шпаги. Это звучало как комплимент, хотя Мишка зла комарам не желала. Наверное, к старости у неё будут не стопы, а копыта покрепче бычьих, но тогда Мишка не сможет гладить ими высокие стебли и расчёсывать гребнем пальцев травяные локоны. Не будет чувствовать, как они отвечают на её сухую, ненарошную нежность своей само собой разумеющейся. Этого Мишка не желала вдвойне, поэтому, так уж и быть, терпела иногда пытки: грела стопы в горячей воде с молоком. Не так это было и плохо, тепло, а ещё молока из-под ног можно вылакать вдоволь, хоть дед и просил так не делать. Наливал ей стакан парного, чтобы Мишка по-человечьи пила, пока ждёт, а ещё слал мальчишек притащить ей в вагончик бидон, но разве одно и второе мешает третьему? Тем более что, минуя полгорода, бидон заметно легчал.              Мишка шла по степи, а за спиной её болтала ногами куколка. Сначала она ковыляла сама, но наелась плети и отяжелела, устала, отстала. Тогда Мишка повязала её крест-накрест и понесла котомкой. Не потому что руки в степи должны быть открыты травам, хотя они и должны, а потому что были у Мишки заняты. Мишка несла апельсин.              Сегодня она вернулась с болота и нашла его на ступеньке вагончика. Это значит, что утром приезжал поезд, что дети караулили его, а мужички таскали на склады ящики. Очень дырявые, а где не дырявые — продырявленные. Раньше они и на перекур уходили, отворачивались от работы, чтобы потом гонять по складам ребятню, тут же слетавшуюся на интересности без присмотра, но однажды в Город по ошибке приехал вагон патронов, а когда по нему спохватились, уезжал вполовину пустой. С тех пор передыхи вышли из обычая носильщиков, но щели и прорези в коробках с мешками не засосались.              Мишка только однажды охотилась на товарные поезда и всеобщего ажиотажа не разделила. Может, просто не раскусила или потеряла свой среди чужих. Но вещи из поездов ей нравились, это знали все дети, потому что всем они нравились, и изредка на самом краю ступеньки её вагончика что-нибудь да появлялось, как порою еда, молоко и одежда. Когда это что-нибудь приносили или слали взрослые, Мишка не распознавала, кто именно. Она, вообще-то, плохо помнила взрослых. А когда это делали дети, всегда узнавала, даже если они виделись-то один раз и издали. Апельсин, сомнений не было, подложил Ноткин. Сколько бы ни было в Городе щедрых и самоотверженных, с апельсином не расстался бы ни один, потому что апельсинов в Городе ещё не водилось на веку Мишки, а когда ни один — тогда Ноткин.              Мишка впервые в жизни держала в руках апельсин. Большой и тяжёлый, он был таким ярким, что в какой угол его не перекати — везде кажется нарисованным, отовсюду призывно слепит край глаза. Мишке очень хотелось распотрошить его и съесть, но что-то смущало, а что — объяснил ветерок. Он давно увязался за Мишкой и подталкивал иногда в спину, но девочка упиралась. Сегодня ветер не толкался, а встал напротив и нашелестел ей всякого почти торжественно, если бы долей его не были шёпот с намёками. Мишка взяла подарок, сообщила о планах куколке и пошла в степь.              Апельсин был не Мишке, так решила она, так согласился ветер у неё в голове. Он топорщил терновник волос изнутри, а саму её наоборот успокаивал, гладил, сор выметал. Чужие угрозы не вымел, но ветер с землёй были важнее тех, кто их пьёт и ест, вдыхает и топчет. Мишка топала по прямой, не считая того, что иногда брала чуть налево, потому что одна нога у неё на миллиметр короче другой, и идя вперёд без видимой цели, она косит вправо. Мишка об этом не знала и никогда не узнает, она думала, что идёт прямо, потому что шла по невидимым рельсам, а они всегда кажутся ровной линией, когда глядишь под ноги-колёса. Она уже шла этим путём однажды, вернее, однажды на нём оказалась, когда степь тонула в снегу.              Белая гладь растворилась в жалящем рое льда, в непроглядном и непроходимом потоке снега. Мгновение назад спокойствие спящей под холодной периной степи сменилось злой бурей — высшие силы принялись сечь одеяло хлопушкой, Мишка в нём оказалась пылинкой. Она видела, как катится вьюга, смотрела, всматривалась, потому что не знала, что это страшно. Степь не рассказывала о вьюге ни ей, ни куколке, потому что сама встречалась с ней только во сне. Девочку в тишине и пустоте на многие мили вокруг накрыл слепящий колючий шторм. Она пыталась зарыться, прорыться к теплу и защите, но её отталкивало, оттягивало от земли. Мишка оторвалась и потерялась, не слышала и не видела, не понимала. А сомкнулась, нашлась, услышала, увидела и поняла уже в новом месте. Когда её, окоченевшую, поставили на землю в крошечной юрте перед дрожащим живее ребёнка огоньком жирника. Больше Мишка не терялась, даже когда её обмотали тряпьём, подняли и усадили над самой крышей, подвесили как мушку в паучином коконе, залив твиревым чифирём. Не терялась, когда старый одонг растирал недолепленными культями её мышцы, начавшие оживать и наливаться теплом. Он больше вредил, чем помогал, и Мишка кряхтела, пищала и плакала, а потом угрюмо слушала как её собираются сварить в чае и съесть. Одонг булькал на незнакомом ей языке, но Мишке всё было понятно и со всем она была согласна, хоть и бурчала наперекор.              Буря угомонилась нескоро, а когда стихла, старый одонг повёл человеческого ребёнка прочь от юрты, даже не надкусив. Зато замотав так, что отличить её от червя было едва возможно. Они шли и шли по гладкому, осевшему снегом дну моря. Меньше четверти дня назад оно бесновалось, а теперь снова обратилось небом и степью. Мишка вдруг поняла, как далеко её занесло, унесло чужой стихией и големом родной.              Одонг остановился нескоро и указал ей на Город, невидимый в зимней дымке. Впереди проступал силуэт вагончика, но червь не знал, что указывать надо на него. Небрежно толкнул червячка по имени Мишка, развернулся и ушёл той дорогой, которую запретил ей брать впредь. Хозяйку встретила, правда, не сразу заметила, у порога целая делегация, в центре которой Капелла натягивала на Ноткина вторую шапку, пока Спичка проверял на пуповинах-верёвках крепость узлов. Дети, потерявшие в буране Мишку, готовились к погружению в степь, разумеется, не потревожив недоброй вестью взрослых. Осознав, что поход за затонувшим сокровищем отменяется, ходоки облегчённо выдохнули и отправили многослойные шлемы-скафандры с доспехами в воздух. Они тоже запретили Мишке глубоко уходить, но поскольку не угрожали съедением, запреты их больше напоминали мольбу.              Невнемлящая ни мольбам ни угрозам Мишка из настоящего шла всё глубже и глубже. Спиной вперёд по своим зимним следам. Когда куколка начала прядать ножками и размахивать ручками, норовя выскочить из сердитого ранца, хозяйке пришлось остановиться и развернуться. Она чуть не столкнулась с травяной невестой, но та ускользнула и продолжила танцевать. Куколка вторила, и её пришлось спустить. Они закружили, не отставая от Мишки и как будто её не касаясь.              Невесты иногда гнали её, иногда приглашали в ненастоящие танцы, но эта молчала. Зато Мишка слышала, как урчит под её ногами земля. Посматривала исподлобья, как ноги в узоре угля и запёкшейся крови переступают, сливаясь с дикими травами, а руки сплетаются с ветром, и поняла, что это и есть слова. Невеста тянула к ребёнку пальцы, чертила кресты на груди, отступала и становилась вдруг большой и неуклюжей, снова обращалась к девочке своей вопросительной плавностью.              — И совсем я не червь, — буркнула Мишка. — Просто так вот. Как умею.              Она стянула с одного плеча перекрестье ткани и не развалилась. Тогда невеста начала обгонять её и направлять воздух в степь.              — В гости иду. Несу.              Мишка приподняла апельсин, но тут же прижала к груди — невеста потянулась к нему. Она обожглась, но не обиделась, отпрянула танцевать о солнце.              Так и шла-ковыляла-танцевала их троица, пока Мишка вдруг не замерла на вытоптанной поляне. Оглядела рябую, дрожащую волнами, заросшую степь вокруг. Пустую. Только заметный холмик земли и пепла цвёл жухлым савьюром и седым кермеком.              — Здесь жил, — пробубнила Мишка так тихо себе под нос, что невесте пришлось согнуться, чтобы поймать слова. Они подстрелили её, и невеста упала в траву дикой птицей, проросла сквозь сорняк стеблями-руками и кистями-соцветиями. Мишка села между ней и холмом. Она страшно устала, и тяжёлое солнце в руках тянуло к земле.              Девочка долго возилась с ним, очищая от скорлупы, всё измяла и исцарапала грязными ноготками, вся перемазалась соком. На запах поближе присела невеста, выползла из травы куколка. Невеста вздрогнула, когда ей в лицо брызнула апельсиновая пыльца, зачесала глаза, а когда открыла, ребёнок протягивал ей несколько долек. Столько же — куколке, столько же — оставила у себя, столько же — прикопала земле, холму. Повторяя за ней, невеста почистила свою долю, невзначай рассмешила Мишку тем, как задрожала, пробуя, будто был это не апельсин а лимон, но тут же начала пританцовывать, качаясь змеёй. Фрукт был сладкий и сочный, не похожий ни на знакомые яблоки, ни на малину — ни на что, но Мишку оставил без впечатлений. Может, потому что хрустел землёй, прилипшей к её рукам, а может, потому что думала она совсем не о нём.              Они посидели немного, передохнули. Мишка собрала прядь савьюра, повесила куколку за спину, обмотавшись, как учили одонхе, как впервые кутал её прямо здесь старый червь, и пошла, откуда взялась. Невеста не провожала её, и больше они никогда не виделись, но спустя много лет, когда Медведица снова пришла сюда, поляна буйно цвела. В её центре, в спирали когда-то шажков, а теперь то кровавой, то бурой, на холме росло деревце. Оно протянуло Хозяйке маленькое солнце, какое только смогло подняться силами той, что создана танцевать твирью. Апельсин горчил, но Мишке очень понравился.