Это Рождество.

— Имбирное печенье! Мое любимое! — Кли радостно верещит и выбегает из своей комнаты, спускаясь на первый этаж и влетая в кабинет действующего Магистра. Она вешается на шею капитану кавалерии и благодарит обоих за маленький подарочек из Адвент-календаря. — Кли, ты ведь помнишь, что сегодня день Святого Николауса? Тебе нужно хорошо себя вести и подготовить сапожки. Думаю, сэр Кэйа не откажет тебе в помощи. — Джинн улыбается, макая перо в чернильницу и ставя очередную роспись слегка угловатым почерком. Кэйа несет девчушку в ее комнату и приносит небольшое ведро с водой, прося тряпку. Он показывает, как можно тщательно и аккуратно натереть сапоги до блеска. Кли довольна: она сидит на диване и водит тряпочкой по обуви, что-то напевая под нос. А Кэйа вспоминает, какой она была маленькой, когда Алиса отправилась в очередное путешествие… Но главное, что мама любит Кли. И не оставляла ее жить во лжи и боли. Да, это главное. Для Кли дом — Мондштадт. Мондштадт и орден рыцарей Фавония. Ночью с пятого на шестое декабря Кэйа одалживает у Дилюка плащ, который он обычно носит, когда подрабатывает Полуночным Героем и носится по крышам, заходя в дома без стука и вкладывая в маленькие сапожки и ботиночки подарки. У каждого ребенка свой подарок, уникальный. Кэйа всегда кладет рядом маленькую снежинку и специально не вытирает ног с улицы, оставляя еле заметные следы, чтобы дети верили. Верили в сказку. Для Кэйи эти приготовления имеют лишь веселый характер, однако, он уважает веру народа и молчит о своих предпочтениях. И только один человек знает, во что он верит. — Дилюк! Я дома… — Кэйа снимает плащ и вешает его у двери. Проходит на второй этаж и стучит в комнату брата. Довольно быстро слышится усталое «открыто», и Святой Николаус заходит внутрь, снимая повязку. Дилюк вылезает из-за стола и подходит к Кэйе. — Сколько раз тебе говорить, что в этом доме тебе не позволено открывать только туалет и комнату горничных? Эта комната и твоя тоже. Без стука. Без вопросов. Просто подошел и открыл. — Люк, это твое личное пространство. — В мое личное пространство входишь и ты рядом. Долго дуться на Кэйу не выходит: Дилюк обнимает своего брата, тычась куда-то в шею. И все-таки он такой ребенок порой… Остался пугливым дитём, которое боится сделать что-то не так в чужом доме. Да что там в чужом, в своем! Дилюк крепче обнимает его, поглаживая по спине. — Нагеройствовался? Кай. Ты ведь не веришь во все это. Почему ты каждый год ходишь и раздаешь детям подарки под именем Святого Николауса? — Ну, знаешь… Они верят в это. Им нравится верить в сказку. Ждать чего-то от тех, кого даже не видят. Я нахожу это забавным, но понимаю: было бы у меня здравое представление о Богах и Ангелах, я, может, тоже бы с нетерпением ждал Санту и хорошо себя вел весь год, чтобы не получить уголь. — Но ты никогда не говорил, что не веришь. — Говорю. Я не верю в Бога, не верю в Святых. Но кое во что я верю. В тебя. И в твою целеустремленность. — Кэйа обольстительно улыбается, как не делает этого при флирте с девушками, а Дилюк краснеет и пихает того в плечо, бурча что-то про сон и поздний час. — Конечно, Люш. Ума не приложу, как тебе удается каждую ночь проводить на ногах! И вот он, долгожданный момент, когда уставшее тело ложится в мягкую постель, что слегка холодит спину, а под боком устраивается любимый человек, обнимает поперек груди и тихо сопит, не тревожась совершенно ни о чем. Но почему-то Дилюк не ложится под рукой, а облокачивается на собственный локоть рядом и выжидающе смотрит на Кэйу. Тот в свою очередь бросает полный непонимания взгляд. — Ты забыл? Кэйа мысленно дает себе затрещину. Он тоже занимает полулежачее положение и тянется к губам напротив. Но, кажется, они не хотят просто чмока на ночь, ибо Дилюк аккуратно прихватывает чужую губу, прикрывая глаза. Кэйа в долгу не остается, и уже через пару мгновений их языки впервые касаются друг друга, а смуглые руки блуждают по подтянутому телу. Очередная ночь, когда Аделинда проходила в свою комнату и смущенно краснела, слыша из-за господской двери удары изголовья кровати о стену и недвусмысленные стоны наслаждения. — Дилюк! Смотри, какая милая елочка у той девочки! Пойдем купим ее! — Не кричи так. Если что-то нравится — подходи и покупай. Кэйа счастливо тянет Дилюка к прилавку и улыбается продавщице. Маленькая Молли, которая держит в ручках плюшевого зайку, сияет и рассказывает о своих поделках из дерева. — Ты очень талантливая, Мол. Давай, я куплю у тебя эту елочку? Она ведь самая дорогая, верно? — Дилюк улыбается скромно, почти забито. Кэйа смеется и тыкает брата в щеку. Тот снова принимает серьезный вид и отдает елку из дерева, что аккуратно раскрашена и вырезана из тяжелого дерева. Кэйа встретил Хоффмана и разговорился так, что не заметил, как его спутник куда-то испарился. Он обернулся вокруг оси, но так и не нашел Дилюка, на что рыцарь лишь усмехнулся, ибо минуту назад мастер прикладывал палец к губам, прося не выдавать его пропажи. Кэйа вертится, щурясь от включенных огней гирлянд, оглядывает лавочки со сладостями и не успевает даже вскрикнуть, как ему в рот суют что-то круглое. Он испуганно оборачивается, видя брата, что держит в руках целую горсть жареного каштана. Они смеются, Кэйа жует сладкий орех, похожий на тыквенные семечки по вкусу. — Смотри! Это глинтвейн, Дилюк! — Кэйа подлетает к очередной лавочке и просит старичка налить ему кружку. Монетки мора упали на прилавок, а напиток уже был у губ капитана кавалерии. Он глотнул раз, два и вернул кружку, поблагодарив старичка за глинтвейн. Когда мужчины отошли куда-то ближе к выходу с ярмарки, Дилюк спросил, что не так было с алкоголем. — Он ужасен на вкус, Люш… Твой я люблю намного больше. Дилюк старательно нарезает апельсин полудольками, пытаясь не упустить сок на доску. Кэйа в это время вытаскивает цветочек бадьяна и отбирает спичечки гвоздики. Аделинда подает пару палочек корицы, и мужчины закидывают все приправы в сотейник и заливают небольшим количеством воды. Хилли и Моко подбегают и опрокидывают внутрь полстакана сахара. Пока сотейник греется и закипает, Кэйа забрал у кухарки тесто и сам замешал его до нужной консистенции. Когда ему добавили еще масла, он довел дело до конца. Дилюк процедил сухофрукты, сливая ром в отдельную мисочку и добавляя ягоды в тесто. Тут уже за дело взялась Аделинда, смешав ингредиенты ложкой и уложив в форму отдыхать. Как раз закипела вода — младший бросил дилюковы дольки внутрь и залил вином из бутылки, принесенным горничными. На кухне уже сейчас витает атмосфера Рождества. Двадцать четвертого числа Дилюк заканчивает свою смену в таверне и закрывает ее до вечера завтрашнего дня. Он ловит Кэйу по пути к воротам, и они идут до дома вместе, чуть смущенно держась за руки. — Насколько я помню, ты в прошлый раз ставил звезду. Моя очередь! Кэйа улыбается, протягивая брату очередное позолоченное яблоко. Дилюк его слова пропускает мимо ушей — он сосредоточенно вешает гирлянду, стараясь сделать все максимально красиво и эстетично. Кэйа же — вечная улыбка — бегает рядом, мешается, говорит под руку и совершенно не дает сфокусироваться на дизайне. Для него это не очередной тест, а веселое времяпрепровождение, когда он может побыть в кругу любимых ему людей, которые не осудят и вытерпят все его сумасбродные выходки. Дилюк вздыхает и дает Кэйе очередной шанс. Наверное, сегодня и правда все не должно идти идеально… А, может, идеал вовсе и не в идеале? В глупых улыбках; в разбитых шарах; в сбежавшем тесте; в маленьком синяке на бедре; в случайных взглядах; в недомолвках; в маленьких презентах; в елке; в завядшем цветке; в кляксе на письме; в оговорке «по Фрейду». Кэйа убежал к камину, подбрасывая поленья, что уже занялись огнем. Он аккуратно встает на табурет и вешает венок из еловых веток над ним. Стук в дверь. Дилюк идет открыть и обнаруживает Итера, держащего в руках какой-то цветок. — С наступающим Рождеством, Дилюк! — С Рождеством, мастер Дилюк! Дилюк улыбается, возвращая поздравление, и берет растение в горшке. Итер говорит, что это пуансеттия. Диковинный цветок, но, оказывается, так принято в Мондштадте и еще парочке стран в Тейвате. Рагнвиндры никогда не отличались излишней и фанатской религиозностью, поэтому и младший из рода знает так же мало, как его отец, и его отец, и его…       Пуансеттия занимает место по середине праздничного стола. Что ж. Кэйа просится на руки. Дилюк аккуратно сажает его себе на плечо, будто тот весит, как Кли или Джоэлль. Младший тянется и устанавливает вифлеемскую звезду прямо на макушку елки. Он радостно кричит «ура!» и чуть не падает назад, с Дилюка. Как ребенок, честно. Очередной глоток глинтвейна. Кэйа улыбается, прижимаясь к брату посильнее. — Ну как? Этот должен быть получше ярмарочного. — Шутишь? Он идеален. Как и ты. Дилюк в очередной раз ведется на пошлый флирт и краснеет, а Кэйа лишь смеется, обнимая его крепче. Глоток за глотком, и обе кружки уже стоят на столике, а чуть хмельные братья пялятся на огонь, сжимая руки друг друга. Кэйа откидывается на спинку дивана и замечает маленький пучок какого-то растения над их головами. — Люш, смотри. Омела~. — Ты знаешь традиции. Первые робкие касания быстро перерастают в нечто большее, в нечто, чего никогда не было, в нечто, в чем хочется тонуть. Дилюк задыхается, а Кэйа не дает ему умереть, целуя все глубже и ярче. Перед закрытыми глазами пляшут фейерверки, а губы чуть покалывает. Алкоголь бурлит внутри. Старший отстраняет от себя брата, сжимая рубашку на чужой спине. — Пойдем наверх… Краснеющий Дилюк — произведение искусства, как считает Кэйа. Разгоряченный Кэйа — только его искусство, думает Дилюк. По чужой просьбе Кэйа послушно ждет в кровати, не заглядывая в щель в ванную комнату. Наверное, это что-то важное… Дилюк выходит из уборной, поправляя чулочек. У Кэйи глаза на лоб лезут, а челюсть отвисает. Сказать, что Дилюк горяч — ничего не сказать. На его шее красуется кружевной чокер с красным бантом, грудь прикрывает такой же алый топик с чашечками, на паховой зоне находятся бордовые кружевные трусики, скрывающие, кажется, только чужой пенис, а на ногах, о, Архонты, сетчатые белые чулки. Винодел подходит к сидящему Кэйе и собственнически вжимает его лицо себе чуть ниже груди. Тот вспоминает как дышать и сразу заползает руками под топик, получая хлопок по голове. — Нельзя. Кэйа стонет от досады, послушно укладывая руки на чужой талии, сжимая и поглаживая ее. Дилюк же пока выводит узорчики в волосах брата, кусая нижнюю губу. Он обещал Кэйе незабываемое Рождество? Что ж, он выполнит обещание. Сейчас же Дилюк сжимает волосы Кэйи, пока тот вылизывает края чулков и части ног, где одежда кончается. Трусики давно отодвинуты, давая брату лицезреть подрагивающий стояк, который никому пока не хочется трогать. Кэйа касается кончиками пальцев ступни брата, на что тот недовольно качает ногой, но младший останавливаться и не смеет: он водит, еле касаясь, выбивая нетерпеливые полустоны из своей пассии. Когда Дилюку надоедает играть из себя куклу, он тянет брата на себя и ловко меняет их местами, умело седлая бедра Кэйи. Он ерзает на пахе младшего и выглядит таким довольным, что хочется трахнуть не столько из желания, сколько из вредности, наказать и заставить это самодовольное личико исказиться во время бурного оргазма. Но ему не дают, позволяют лишь в очередной раз водить пальцами по подтянутым ногам и оттягивать, отпускать резинки чулков. А ведь подними он руки чуть выше, почувствовал бы уже аккуратную анальную пробку с набалдашником в виде сердечка. Банально, но успел урвать из экспедиции Дилюк именно такую. Но Кэйа, кажется, дорожит собой, раз действительно слушается и ласкает любимые ножки и только. Дилюку же не терпится уже приступить к делу: он затягивает Кэйу в поцелуй, попутно расшнуровывая ширинку на штанах брата. Когда в руку ложится горячий член, старший несдержанно выдыхает в губы любовника, начиная активно двигать рукой, размазывая предэякулят по пенису, попутно выбивая тихие стоны. Кэйа до ужаса чувствителен, как, собственно, и Дилюк… Кэйа наконец-то поднимает руки, сжимая задницу брата и чувствует что-то не то на месте любимой дырочки. — Пробка?.. — Все для тебя… Кэйа мучительно медленно вынимает пробку из ануса любовника, на что тот чертыхается дюжину раз и просит быть быстрее. Младший тянется к тумбочке, на которой всегда оставляет баночку смазки. Пальцы в жидкости, а Дилюк все еще не сорвался на мольбы, как обычно. — Б-блядь… Дилюк втягивает воздух сквозь зубы, чувствуя чужие пальцы в себе. Они аккуратно оглаживают стеночки, вызывая чуть ли не зуд от нетерпения и желания. Но винодел держится, лишь слегка подмахивает бедрами, когда в него вставляют третий длинный палец, чтобы растянуть для своих размеров. Кэйа все это время как в тумане смотрит на свое произведение искусства, и только, когда Дилюк пронзительно стонет, опускаясь на его пенис, приходит в себя и возвращается в реальность, где его пальцы, скользкие и мокрые, сжимают зад брата и помогают ему двигаться. — Нравится?.. — Дилюк медленно двигается на его члене, придерживая орган позади себя. Другой рукой он поднимает лифчик, явно на женскую грудь, и начинает массировать бусинку своего соска, на что Кэйа буквально воет, желая прикоснуться к брату везде и сразу, чего, конечно, не дано из-за такого же сильного желания сжимать бедра там, где отчаянно давит возбуждение, куда нетерпимо хотелось попасть. Последний стон Кэйи, и он вбивается в податливую дырочку в последний раз, прося Архонтов и самого Дилюка простить его, кончая и сжимая задницу брата. Тот в долгу не остается, додрачивая себе, уже сидя на паху и резко сокращаясь при оргазме, от которого перед глазами в очередной раз взрываются фейерверки. — Ты извращенец… — Ты тоже. Дилюк никак не хочет слезать с приятных бедер и мягкого уже члена. Слишком хорошо, слишком горячо, слишком мокро. Хочется еще. Больше. И сильнее.

***

И снова горничные краснеют, прикрываясь подносами, смотря поутру на героев-любовников с уймой засосов и синяков от пальцев на самых разных частях тела.