Волчья Долина

Но в свете Луны, волки всегда будут звать тебя назад.

Ты видишь ее, опуская ресницы, Ты веришь, что стоит позвать хриплым воем, Они, из созвездия Белой Волчицы, Придут обороной, и встанут стеною. Ты видишь – она пробегает по небу, Ты знаешь, что белых волчиц не бывает, Но ты видишь смысл во всем, что ты сделал, Пока Белая Волчица ищет свою Белую Стаю... Хёнджина будят чьи-то горячие губы, мягко целующие в загривок. Он нежится в чужих руках, нехотя разлепляя глаза. Ощущает тёплые ладони под спальной майкой, нежно поглаживающие живот. — Просыпайся, Джинни. Шепчет хриплый голос на ухо, а чужой нос утыкается в чувствительное место за ним, обдавая дыханием, щекоча. Хёнджин улыбается, разворачиваясь в любимых руках. Заглядывает в глаза, давно ставшие родными. Он видит в них и виселицу, и висельника, и верёвку, а себя — в роли этого самого смертника. Он видит в них свою кончину. Такую тёплую и долгожданную. Тянется вперёд, накрывая тонкие губы беглым поцелуем. — Доброе утро, Минхоша. Ли фыркает на прозвище, но на губах застывает улыбка. Он несильно шлёпает младшего по бедру, от чего тот заходится смехом. Хван утыкается носом в чужую шею, вдыхая пряный аромат — Минхо пахнет домом и теплом. Чем-то родным. — Какое сегодня число? Спрашивает Хёнджин. Его голос приглушается кожей старшего. Он чувствует, как слегка напрягается тело Ли. — Восьмое февраля. Дата режет по сердцу ножом, распарывая тонкие ткани, оставляя открытую кровоточащую рану. Эта дата для каждого стала роковой. — Мы ведь пойдём к нему, да? Хёнджин чувствует, как Минхо кивает ему в ответ на вопрос. Он вздыхает, чувствуя, как в груди болезненно, но уже немного притуплено, тянет. Минхо сильнее прижимает к себе, будто бы чувствуя настроение младшего. Что-то сладко мурлычет на ухо. У него есть этот исключительно кошачий дар — успокаивать. Хёнджин мог бы вычесать искры из его волос, как из кошачьей шкурки, зарывшись в них пальцами. Он приподнимается, нависая над старшим, заглядывая в тёмно-коричневые глаза. Свет падает на них, играя охровыми крапинками в кофейных омутах. — Думаешь, Чанбин придёт? — Спрашивает Хёнджин, задумчиво поправляя прядь чёрных волос, падающих на лоб Минхо. — У Чанбина сейчас много своих хлопот, Джинни, — вздыхает Ли, а потом с уст срывается тихий смешок, — он до сих пор старательно пытается убедить себя в том, что не скучает по Феликсу. Хван грустно улыбается. Пару месяцев назад, спустя почти три года с хвостиком, Со заявился к ним на порог со всеми своими вещами и разбитым видом. Хёнджин и Минхо без слов приняли его. Они не спрашивали, что случилось, ведь у одиноких дворняжек, которые до сих пор жили по негласным законам стаи, это не принято. После трёхдневного запоя, в котором Чанбин сумел разгромить пол квартиры Минхо, попасть сразу в две драки с какой-то шпаной и даже посидеть денёк в вытрезвителе, он признался, что они расстались с Феликсом. Он не вдавался в подробности, но ни Минхо, ни Хёнджин об этом и не просили — понимали, это личное. Они лишь поочерёдно подставляли свои плечи, позволяя Чанбину опираться головой, тихо матеря самого себя, проклиная за то, что, кажется, навсегда упустил своё счастье. — А другие? — Тихо интересуется Хван. Минхо замолкает на несколько мгновений. Это до сих пор больная тема, Хёнджин знает. Старшего слегка передёргивает, словно от резкого потока холодного воздуха, которого младший почувствовать не в силах. — Не знаю, Джинни. Они не приходили в прошлые разы. Голос его выражает горечь и грусть. Боль струится из груди. Хёнджин наклоняется, мягко целует в лоб, очерчивая острую скулу. Он верит, что все дворняжки придут навестить самодельную могилу их навечно юного щенка, которому сегодня исполнилось бы двадцать. Круглая дата полного взросления. Связывающие их нити непременно должны притянуть их. Хван надеется на это, ведь уже чуть более трёх лет совсем не слышал ничего ни от Джисона, ни от Криса. Сынмин пару раз навещал их, выбираясь на каникулы, но потом почему-то перестал. С Феликсом они поддерживали связь, регулярно созваниваясь, но в какой-то момент звонки сошли на нет, и младший баловал их лишь редкими сообщениями. Бан Чан и вовсе пропал, как только прилетел в Австралию. По всей видимости, сменил номер телефона, так что до него не мог дозвониться ни один из них. Это окончательно выбило Минхо из колеи. У него случился срыв, после которого Хёнджину пришлось чуть ли не каждый день обещать старшему, что он его не бросит и не оставит. Выкарабкавшись из этого состояния, растерянный и разбитый Ли предложил Хвану пожениться. Они связали себя невидимыми узами условного брака на крыше одного из многочисленных небоскрёбов, просто обменявшись серебряными кольцами с резьбой. И вроде бы жизнь продолжает медленно, но верно, течь дальше, года остаются за плечами, беспородные дети вырастают, оставляя свою юность, распятой где-то именно на том самодельном кресте, на котором висит фотография улыбающегося Чонина, но в груди всё равно болит, будто бы по постепенно заживающим шрамам с садистским удовольствием, нарочито медленно, проводят лезвием ножа, вновь вскрывая кожу. А маленький Чонин теперь хранит не только свою вечную молодость, но и юность всех остальных дворняжек, выросших слишком быстро. На улице пасмурно и сыро. Небо только перестало лить прозрачные слёзы. Минхо и Хёнджин молча взбираются вверх по невысокому холмику. Глазам открывается, потерявшая свой изначальный вид, небольшая гора из камней с крестом посередине. Хёнджин грустно улыбается, подходя ближе. Полароидная фотография тоже до сих пор висит на кресте, однако, силуэт на ней еле различимый. Он весь выцветший, а сама плёнка слегка помята, однако, на ней предельно чётко проступает солнечная улыбка. — Привет, Нини, — начинает Хван, — с Днём Рождения, малыш. Хотя, тебя впору уже называть взрослым. С двадцатилетием. Минхо улыбается, опуская на землю пакет с едой и напитком. — Ну, как ты тут? Продолжает Хёнджин, немного расчищая заросшее сорняками место, поправляя камни. — Эй, Чонин, — говорит Ли, — ты там, надеюсь, хорошо заботишься о моей Суни? Хёнджин грустно улыбается, смотря на старшего. В груди сжимается. Он чувствует, что сегодня вечером на ужин у них будет бутылка крепкого соджу, а закуской послужат счастливые воспоминания об ушедшем времени. Тот год жестоких потерь — хладнокровный убийца и вор. Он, словно дикий и мстительный зверь, творит зло людскими руками, а маленькие щенки падают его жертвами, теша его своей болью. Если бы Хёнджин мог вернуться в прошлое, он бы сам кинулся под злосчастный нож. Поставил бы на кон свою собственную жизнь, но спас бы их малолетнего ручного щенка… нет, волчонка… Минхо замечает слегка помутневший взгляд светлых глаз и аккуратно дотрагивается до чужой руки. Серебряные кольца бьются друг о друга, лаская слух. — Я знаю, о чём ты думаешь, Джинни, — тихо говорит старший. Он не смотрит на Хвана, его взгляд устремлён на холмик камней. Хёнджин хмыкает, беззвучно спрашивая. Он уверен, что Минхо правильно прочёл его мысли, ведь им двоим уже давно не нужны слова, чтобы переговариваться. Хватает лишь одного взгляда, одного дрогнувшего мускула на лице, чтобы предельно точно понять всё, что копошится внутри, норовя пробить броню из кожи и костей, вырваться наружу сдавленным криком. Они оба играют в игру «как долго я смогу продержаться, пока чувства не разорвут меня изнутри». Оба разрушают самих себя, но делают это с неким упоением и мазохистской доскональностью. — Думаешь, было бы лучше, окажись ты на его месте? — Хёнджин лишь молчаливо кивает на это, а Минхо горько ухмыляется. — Почти двадцать-четыре годика, а так и не понял элементарных вещей? — Нервный смешок. — Демоны шепнули мне, что ты глупец, Хёнджин. Хван поворачивается, смотрит на Ли с непониманием в лисьих глазах. Старший тоже поворачивается, смотрит пристально, на губах лёгкая ухмылка. — Почему? Спрашивает Хёнджин, хмурясь, наблюдая, как глаза напротив щурятся совсем по-хитрому. Однако в них мелькает искра хорошо скрываемого гнева. — Дело не в том, кто именно умер, — тихо говорит Минхо, — а в том, что он был членом семьи. Будь на его месте кто-нибудь другой, всё повторилось бы в точности. Стая всё равно распалась бы. Это мог быть ты, мог быть я, но кости выпали на Чонина. Это не имеет значения. Джисон бы всё равно уехал, сваливая на переезд, просто потому что он не может долго задерживаться на месте, если всё напоминает о потерянном. Феликс бы уехал, потому что плохо справляется с тоской, а прежде он тосковал именно по Австралии, поэтому он схватился бы за шанс убить одну тоску и погрузиться в другую. Лучше его будет душить одна рука, чем сразу две. Чанбин бы всё равно поехал за ним следом, потому что влюблённый идиот, потому что кроме своего солнца не видит ничего, и потому что терпеть не может похороны и траур. А потом так же неизменно вернулся бы, потому что у Феликса сложный характер, и у человека должны быть стальные нервы, чтобы справиться не только с его гиперактивностью, но и с явно прогрессирующим биполярным расстройством, а у Чанбина своих проблем с головой хватает. Он просто не потянул бы, даже если любит. Сынмин уехал бы, потому что привык загружать себя знаниями, чтобы в голову не лезли разрушающие мысли, а где, как не в лучшем университете Токио, можно это сделать? Бан Чан всё равно пропал бы, потому что никто не может вечно жить с приходящими по ночам призраками. — Минхо глубоко вздыхает, потому что высказал это всё практически на одном дыхании. — Теперь ты понимаешь, почему твоя смерть не изменила бы ничего? В глазах Хёнджина стоят слёзы. Он кивает. Минхо мягко улыбается ему, притягивая к груди, обнимая. — А я бы и вовсе не смог жить без тебя, Джинни, — шепчет старший в висок Хвана. — Ну не перед ребёнком же, — знакомый довольно звонкий голос заставляет оторваться друг от друга, — извращенцы. Глазам предстаёт худой силуэт. Хёнджин глупо улыбается, моргая, а у Минхо слегка подрагивают кисти. — Хани... — в неверии выдыхает Ли. Джисон останавливается в паре шагов от них. От беличьих щёк не осталось и следа, он вытянулся, а черты лица стали более заострёнными. Он изменился, повзрослел, кожа приобрела нежно медовый оттенок от беспощадного солнца Малайзии. На лице впервые нет ни единого синяка, ушиба или ссадины. Лишь небольшие шрамы блестят давним белым под серым светом пасмурного неба. Светлые волосы зачёсаны назад. Он безусловно красивый. Лишь широкая светлая улыбка осталась неизменной. Именно она толкает Минхо вперёд, подначивая заключить младшего в крепкие объятия, стискивая слишком худое тельце в своих руках. Джисон, явно не ожидавший такого порыва, замирает буквально на секунду, но потом хватается за чужие плечи, комкая кожаный материал куртки Минхо узловатыми пальцами. Хёнджина обнимают следующим, утыкаясь носом ему прямо в шею. Хван прячет лицо в светло-коричневых волосах, вдыхая мягкий шлейф мяты и сигарет. Он напоминает о слишком многом, о тех днях юности, когда они все были вместе. В груди, где-то прямо под рёбрами, слишком сильно сдавливает, а в голове всплывают яркие картинки давно потерянных моментов счастья. — Вы посмотрите на них, — фыркает слегка хриплый голос сзади, — обжимаются без меня. Минхо смотрит куда-то за Хвана, туда, где практически у подножья небольшого холмика стоит улыбающийся Чанбин. Джисон резко разворачивается, вырываясь из объятий Хёнджина. Тот неосознанно тянется вслед за исчезающим теплом. Сердце заходится в бешеном ритме, боясь вновь потерять. Хан встречает Со на полпути, тоже заключая в крепкие объятия. Чанбин похлопывает его по спине, гладит меж лопаток и отпускает, поднимаясь к двум другим парням. Минхо улыбается, приветственно кивая, а Хёнджин мягко дотрагивается до плеча Со, похлопывая. Теперь они стоят вчетвером, смотря на старую полароидную фотографию. — Знаете, у меня ведь до сих пор остались все снимки с вами, — хмыкает Чанбин, — он на них, как живой. Мы все. — Чанбин оглядывает присутствующих, а потом заливается горьким, каким-то истеричным смехом. — А в реальной жизни похожи на покойников. Уверен, если отыскать настоящую могилу Чонина и достать его тело, он будет выглядеть более живым, чем мы сейчас. Парни рядом тихо смеются. Этот смех отдаёт болью, скребёт стенки горла, щиплет нос, но не смеет выбраться наружу в той форме, в которой действительно хочет. Никто не посмеет. Они все стали слишком фальшивыми, натянули тысячу масок, прячась друг от друга, забывая, что знают друг друга, как облупленных, но всё равно умело играют в игру. — Сколько времени прошло? — Спрашивает Джисон, оглядываясь на Минхо, который, кажется, до сих пор пребывает в неком ступоре. Хёнджин возвращает его на землю мягким прикосновением к запястью. — Слишком много, — грустно отвечает Чанбин, — года четыре? Да, около того, может, чуть больше. Джисон чешет затылок, вздыхая. — Я, кажется, пропустил твоё совершеннолетие, малыш Нини. Он горько усмехается, а взгляд устремлён на старую фотографию. — Эй, придурки! Слышится откуда-то сзади. Четверо парней машинально поворачиваются. Делают это синхронно, потому что тела сами по себе подстраиваются друг под друга, чувствуя родные нити, которые, наконец, начали выполнять своё изначальное предназначение — притягивать обратно друг к другу. Сынмин не спеша идёт к ним. На губах легкая ухмылка, а на носу круглые очки. Хёнджин присматривается и довольно хмыкает — те же самые, что были и раньше. Сынмин почти не изменился, лишь походка стала более уверенной, как будто он, наконец, обрёл самого себя, переставая прятаться за книжками. Он порывисто обнимает всех подряд. Минхо с нежнейшим взглядом ерошит его тёмные волосы, а потом повторно притягивает к себе. Хёнджин смотрит на это с счастливой улыбкой. — Ну здравствуй, человек-мозг, — подкалывает Чанбин, — как Токио? Сынмин закатывает глаза, но с удовольствием рассказывает о другой стране. Парни внимательно слушают, цепляясь за каждое слово, жадно проглатывая его, запоминая навсегда. — А ещё, — Сынмин немного смущается, но на губах расплывается ещё более широкая улыбка, — я перевёлся в один из Сеульских университетов по программе обмена. Мой последний год будет тут. Сердце Хёнджина пропускает удар, а затем он срывается, прижимая смеющегося с его порыва Кима к себе. — Вообще-то, — Джисон прочищает горло, когда Хван, наконец, отпускает младшего, — я тоже переезжаю обратно. Климат Малайзии мне совсем не нравится, да и к тому же, я уже закончил музыкальное обучение там. Устроюсь в какой-нибудь бар, буду писать свои песни и кайфовать. Парни не успевают никак на это среагировать, потому что их прерывает до боли знакомый голос, которого ждал каждый из них, мысленно надеясь, что он всё же явится. — Вы все пришли.. — голос тихий, хриплый и с придыханием, но его слышит поголовно каждый. Они разворачиваются, чтобы встретиться с теплым отцовским взглядом. Бан Чан улыбается им, а рядом с ним стоит и Феликс. С большим количеством веснушек, чем раньше, с солнечной улыбкой и всё такими же платиновыми волосами. Джисон срывается первым, бежит прямо в руки лучшего друга. Валит на землю, напрочь забывая про мокрую траву. Феликс заливисто смеётся, воздух наполняется бархатным басовитым голосом, рассекая молекулы. Привычно кусает Хана за подбородок, на что тот ответно кусает Ли в шею. Хёнджин замечает грустный, но в миг потеплевший взгляд Чанбина. Он выражает слишком многое: сжигающее желание наплевать на всё, подойти и обнять Феликса так же, как это сейчас делает Хан, поцеловать, прижать к себе, извиниться за всё и пообещать, что больше никогда не отпустит. Но Со сдерживает себя, подходя к Чану, обнимая старшего. А вот на лице Минхо не написано совершенно ничего. Такое совершенно пустое выражение, будто бы он сейчас вовсе не здесь, а где-то в далёкой пространственной нише. Чан не сводит своего взгляда с Ли, а потом, видимо, собирается с духом, мягко отодвигая Чанбина от себя, направляясь прямиком к Минхо. Встаёт напротив, грустно улыбается, смотрит стыдливо, немного напуганно. Боится, что его оттолкнут, боится, что пошлют и тогда всё точно будет потеряно на веки. — Хо, я— Договорить старшему не дают, Минхо с силой притягивает его к себе, крепко сжимая в объятиях. Прячет лицо на чужой груди, ластится котом, когда чувствует ладонь на своих иссиня-чёрных волосах. Пальцы мягко перебирают пряди, а сама ладонь аккуратно давит на голову, прижимая ближе. — Я боялся, что ты не придёшь, — шепчет Ли в чужую грудь. — Как я мог не прийти, если вы все звали меня? Старые обиды сходят на нет. Сейчас Минхо просто счастлив, что его единственный хён вернулся, пускай и на короткий срок. Когда очередь доходит до Хёнджина, он без раздумий ныряет в тёплые объятия, чувствуя, как в груди разливается покой, успокаивая ноющее сердце. Он поглубже вдыхает слишком знакомый запах, запечатывая на рецепторах. Его накрывает волной ностальгии. Она расцветает розой внутри. Шипы колются, но сам цветок до безумия красив. Они сидят рядом с горкой камней, прямо на мокрой траве, увлечённо разговаривая обо всём, о чём только можно. Им плевать на явно чернеющие грозовые тучи, плевать на промокшие и грязные штаны, плевать, кажется, на весь мир, потому что они, наконец, все вместе. Хёнджин замечает многозначительные взгляды Чанбина и Феликса, они скачут между друг другом, словно пули, рикошетя. В них всё, что ни один из них не может сказать вслух. Их глаза искрятся, а сердца рвано бьются в грудных клетках, желая лишь одного — чтобы их хозяева воссоединили их вновь. Однако те упрямятся. Гордые. — Они жёстко палятся, когда смотрят друг на друга, — шепчет Хёнджин на ухо Минхо. Тот мягко улыбается, нежно поглаживая острую коленку Хвана, обтянутую грубой джинсовой тканью. — Они и сами это знают. Минхо шепчет в ответ, переводя взгляд на Чана, который с интересом слушает байки Джисона. — А вы знали, — взгляд Хана лукаво падает на Минхо, — что наши дорогие и горячо любимые Минхоша и Хёнджинни поженились? Пять пар глаз удивлённо уставляются на Ли и Хвана, заставляя тех смущённо опустить глаза вниз. От зоркого взгляда Джисона явно не укрылись парные серебряные кольца на безымянных пальцах парочки. — И вы, черти, не сказали мне? — Возмущается Чанбин, показушно фыркая, заставляя всех заулыбаться. — В таком случае, — Чан довольно щурится, а потом притягивает близ сидящего к нему Минхо, начиная сильно ерошить его волосы под кошачье шипение, — мои поздравления! Парни вокруг заходятся привычными радостными завываниями, заставляя сердце Хёнджина забиться чаще. Оно потихоньку начинает собираться вновь, по кусочкам выстраивая прежде рухнувший карточный домик. Это похоже на оклики прошлого, которое на мгновение решило вновь навестить, чтобы уже уйти навсегда. Или же, наоборот, заявить о возвращении. Крис отпускает фырчащего Минхо, который тут же принимается поправлять свои волосы. Хван наблюдает за этой лохматой милотой и не может отказать себе — наклоняется к нему, оставляя невинный поцелуй на щеке. Его переполняют чувства, они льются из всех собравшихся дворняжек. Парни довольно щурятся. Феликс прочищает горло, нарушая повисшую приятную тишину. — Мне нужно кое-что сказать, — его взгляд, будто бы по привычке натыкается на Чанбина, но потом падает на землю, — я переезжаю обратно в Сеул. Отец хочет, чтобы я работал у него в компании. Хёнджин слышит, как Чанбин втягивает воздух, улыбаясь украдкой. У самого Хвана на губах расплывается довольная улыбка. Джисон и вовсе вопит, как резанный, снова наваливаясь на лучшего друга, расцеловывая веснушчатые щёки, щебеча, что тоже теперь будет жить тут. Хёнджин косится на Чанбина, но тот выглядит поистине счастливым. — На самом деле, у меня тоже есть, что вам сказать, — говорит Бан Чан, и, кажется, каждый из парней невольно задерживает дыхание, — я тоже возвращаюсь. Крис не говорит куда именно, но это совершенно не нужно. Каждый понимает, что домой. Сердце Хёнджина трепещет в груди, а рука сама находит ладонь Минхо, крепко сжимая. Лишь бы не оказалось сном. Вокруг повисает тишина, которая через мгновение разрывается радостным лаем щенков, которые до этого момента жили одинокими волками, скитаясь по земле, случайно отбившись от стаи. Ловили попутный ветер против шерсти, жили в иллюзии рая, задыхаясь, забывая путь домой, спрятанный под тонной арматуры. Однако их вожак нашёл их, вновь приручая, раскрывая свои руки, гладя по шерсти, снова превращая в своих щенков, распахивая двери зверинца перед их носами. Каждый может почувствовать призрачный запах квартиры на пятом этаже, которую Бан Чан несомненно выкупит. Теперь уже насовсем. Забавно, их заново сводит маленький волчонок, который, кажется, знал наперёд, что только его смерть сможет вновь связать красные нити узелочками на запястьях. Они крепкие, крепче, чем были до этого. Хёнджин срывается первым, кидается на шею Бан Чана, опрокидывая на землю. За ним следуют и другие, виляя серыми хвостами, радостно лая, воя, кусаясь. В небе над их головами раздаётся первый раскат грома. Они кричат ему в ответ, наполняя грудь свежим воздухом, который больше не отказывается поступать в лёгкие. Они все стайные звери, таких выращивает Бан Чан, и многие, кто называли их в шутку псами, были не совсем правы. Они действительно псы, однако, с глазами волков. Монстры, как и многие другие, но лучше.

Мы никогда не перестаём искать, и всё же, В конце всех наших поисков Мы оказываемся в исходной точке и созерцаем это место как в первый раз ~ Т.С. Элиот — Четыре квартета, Литтл Гиддинг

Только собака способна смотреть на тебя преданными глазами даже тогда, когда замахиваешься на неё тапком, бьёшь вонючей тряпкой по морде, или оставляешь в холод на улице, привязанной к столбу. Как жаль, что некоторые рождаются людьми и ими же умирают. А некоторые, рождаясь двуногими, способны одуматься, умирая с улыбкой на губах и приобретённым собачьим сердцем. Но только самым чистым и невинным душам выпадает шанс родиться собакой.