Утро в Аките

Глядя из окна на заснеженный двор, на покрытые белой вуалью кусты и деревья, Дазай не может поверить своему счастью и в происходящее в целом. Не зря говорят, что путешествия, смена привычного места обитания хоть ненадолго - всё это положительно сказывается на психике человека, даже если самому человеку кажется, что и так всё было хорошо. У Дазая хорошо не было. Пока Дазай торчал в Йокогаме, он чувствовал себя так, будто задыхается, хотя всегда был привязан к этому городу, по-своему любил его. Однако вот он здесь, во взятом в аренду доме в пригороде Акиты, и кажется, что вся его оставшаяся на расстоянии многих километров жизнь и не его вовсе, отголосок жизни кого-то другого, обладающего его лицом и телом. - Я вернулся! - слышится снизу звучный голос Чуи вместе с хлопком входной двери. Дазай смаргивает пелену с глаз и направляется к лестнице, ведущей на первый этаж. Босые ноги шлёпают по тёплой древесине пола. От светлых стен веет сладковатым запахом - дом совсем новый. Свесившись с резных перил винтовой лестницы, он наблюдает за тем, как Чуя проходит в гостиную, расстёгивая тёплую дутую куртку и попутно удерживая в руке охваченную алым сиянием способности ёлку. Пышная красавица даже толком не отогрелась в тепле, а уже источает волшебный хвойный аромат. Поёжившись от наполнившего грудную клетку приятного ощущения, Дазай тут же спускается вниз. - Вот ты где, - улыбается Чуя, оборачиваясь к нему; вскидывает брови. - Ты только встал? Дазай неопределённо пожимает плечами, подходя ближе. На нём волочащиеся по полу за голыми пятками пижамные штаны и огромный белый вязаный свитер. В нём очень тепло и комфортно, и, Дазай знает, будет ещё теплее и комфортнее, когда они с Чуей устроятся на диване во время просмотра очередного рождественского фильма, и Дазай уговорит его пролезть под ткань. Как всё-таки хорошо, что его Чиби - чиби. А сон... Такая мелочь. В этом месте спится на удивление спокойно и крепко, но Дазай считает, что тратить время на сон, когда они с Чуей остались наедине, вдали от всего мира - кощунство, поэтому и выполз-таки из постели, хотя и планировал пролежать в ней до самого вечера. - У нас отпуск, верно? - фыркает он, не даваясь в холодные руки, но наклоняясь и подставляя губы для поцелуя. - Я могу спать хоть сутки напролёт. - Конечно, - тут же смягчается Чуя. Отлеветировав ёлку в предназначенный для неё угол, он скидывает промёрзшую на улице куртку на диван и притягивает его в крепкие объятия, не желая упускать свою порцию нежностей, пока Дазай тихий и расслабленный, податливый, как глина или пластилин. Поцелуй выходит бесконечно нежным и приятным, успокаивающим и по-своему уютным. Дазай растворяется на чужих губах, обнимая Чую за шею. В голове проносятся дурацкие сравнения с зефиром в горячем кофе или шоколаде, и чувство нереальности происходящего снова накрывает его с головой. Разве может быть у него - у них с Чуей - вот так? Разве они вообще могут быть этим священным «мы»? После побега Дазая из мафии, предательства, всех ссор и пропасти недоверия? После всех сложностей и проблем, недомолвок, старых обид и обоюдной мстительности? Им было так сложно выкраивать время на встречи, разговоры и объяснения, так сложно подбирать слова, что в глубине души Дазай даже успел смириться с тем, что их с Чуей «мы», что существовало когда-то - кажется, что очень, очень давно - навсегда останется погребённым под пеплом несбывшихся в восемнадцать надежд. Но вот они здесь, потому что однажды утром - два дня назад, и Дазай может подсчитать количество часов, минут и даже секунд, но не будет - Чуя ворвался в офис ВДА через окно и похитил его - буквально, забросив на плечо и сверху плащ - чтобы увезти сюда: в Акиту. Как можно дальше от суеты и вечных проблем Йокогамы, от всех полоумных мерзавцев-королей-захватчиков-мира. Увёз, потому что Дазай всегда хотел побывать в «снежной стране». Увёз, потому что Дазай всегда хотел отпраздновать Рождество по западным обычаям. Увёз, потому что запомнил всё это с их ещё более далёких шестнадцати; потому что хотел порадовать; потому что хотел провести время вместе, наедине. - Я люблю тебя, - с придыханием и неловкими короткими паузами шепчет Дазай в чужие губы. Он так редко говорит эти слова: потому что как-то неловко произносить их вслух после долгих лет молчания - порой кажется, что его признания и не нужны никому больше, несмотря на алогичность этих мыслей, ведь Чуя до сих пор рядом с ним - и потому что предпочитает словам действия. Но иногда они сами вырываются, слетают с его языка невероятно легко, и каждый раз Дазай обмирает внутри, боясь, что в этот миг всё разрушится, и реальность окажется лишь необычайно красочным сном. Но этого не происходит, раз за разом. Не происходит и сейчас. Чуя не исчезает, нет, и не исчезает гостиная, которую они вместе начали украшать ещё накануне вечером. Венки, свечи, игрушки, гирлянды - всё остаётся на своих местах, как и серебряные стеклянные цветы на каминной полке и миски с печеньем тут и там, забытые пустые стаканы из-под молока с мёдом, которое Чуя постоянно делает для него. Его голубые глаза вспыхивают искрами, будто драгоценные камни. Тонкие, покрасневшие от поцелуя губы растягиваются в широкой улыбке, и Чуя прижимает его к себе ещё крепче, чмокает несколько раз в подбородок. От этого мурашки бегут по коже - приятно. - Я люблю тебя, - отвечает Чуя, глядя прямо в глаза. Безо всякого надуманного стыда перед громкими признаниями, говоря искренне, от всего сердца и души. У Дазая от этого собственное сердце сбивается с мерного ритма. Ему так хорошо, так чертовски хорошо в этот момент, что становится страшно. Счастье такое хрупкое. Как сохранить его, как сберечь? Как удержать в своих руках или в какой шкатулке его запечатать, чтобы никогда, никогда не разбилось? Дазай не хочет потерять то, что между ним и Чуей. Даже если за ними до конца их дней будет тащиться вагон и тележка из недосказанностей и затаённого недоверия в тех или иных вопросах, даже если не будет просто, даже если придётся бороться каждый день за то, чтобы они были счастливы вместе, Дазай не хочет всё это потерять. - Завтрак? - предлагает Чуя, поглаживая его по спине, и переводит взгляд на коробки с игрушками. - А потом будем украшать дальше? Или сначала прогуляемся? - Будем украшать дальше, - кивает Дазай и продолжает без паузы. - И прогуляемся. Ярмарка. Горячий шоколад. Чуя обещал научить меня кататься на коньках. И мы должны купить сувениры. - Ты не пошлёшь Достоевскому новогоднюю ушанку, - припечатывает Чуя, замечая искры веселья в карих глазах. Дазай впервые за долгое время выглядит по-настоящему счастливым. Чуя за это его состояние душу готов продать. - Анго заработает аневризму, пытаясь понять, какой в этом шифр, несмотря на то, что никакого шифра нет. - Фёдор - тоже. Двух зайцев одним ударом. Разве это не весело? - очаровательно улыбается Дазай, позволяя увлечь себя в сторону кухни. - Нет, потому что, узнав о наших отношениях, Анго теперь постоянно звонит мне с просьбами образумить тебя, - фыркает Чуя и легко целует его в щёку перед тем, как отпустить и направиться к холодильнику. - Всё бы ничего, но он обожает будить меня ни свет ни заря своими звонками, и это бесит. А Достоевский сидит в тюрьме, ему вообще подарки не положены, особенно после бардака, который он для нас создал. Он точно не был хорошим в этом году. И в предыдущих - наверняка тоже. - Чиби такой жестокий, - притворно расстроено качает головой Дазай, усаживаясь за стойку. - Это же мой лучший враг! Я обязан отправить ему подарок. К тому же, я могу умереть, если перестану раздражать Анго. Чуя хочет, чтобы я умер? И это после всего, что между нами было? Чуя только громко фыркает, совсем как лисица, и закатывает глаза, доставая ингредиенты для их завтрака. Закатав рукава тёмно-зелёного вязаного свитера, он начинает готовить, а Дазай опускает голову на скрещенные на столешнице руки и тихо вздыхает. Хорошо. Слушать, как Чуя перемещается по кухне, чувствовать тепло дома, вдыхать запах хвои и снега из приоткрытого окна - хорошо. Знать, что можно спать целые сутки, иметь возможность в любой момент обнять и поцеловать Чую, валяться на диване в горе подушек и пледов - хорошо. Хорошо просто сидеть вот так и бездумно смотреть через окно на падающий снег, складывающийся в сугробы, в целые горы. Хорошо знать, что впереди день, наполненный яркими красками и впечатлениями; осознавать, что все дела, все проблемы, все обязанности и непомерная ответственность за всех и каждого в отдельности остались позади - тоже хорошо. И всё это множество «хорошо» складывается в одно большое, согревающее изнутри «бесценно». Не в первый раз Дазаю кажется, что этот дом, это место - отдельная вселенная. Даже не верится, что где-то там Мори смотрит на Йокогаму из панорамных окон своего кабинета, Хироцу-сан проверяет боевой уровень новобранцев, а Коё-сан наверняка делает очередной перерыв на чай. Что где-то там директор Фукудзава сидит по уши в деловых письмах, Йосано проводит инвентаризацию своих запасов, Ацуши мечтательно смотрит в окно, думая о том, куда сводить прогуляться Кёку, а Куникида с сосредоточенным лицом сидит и клацает пальцами по клавиатуре компьютера. Что где-то там Анго и его помощники, бродящий чёрной кистью по подворотням бдительный Акутагава и слякоть, грязь и голые деревья. Здесь снег, тишина и чистота. Здесь можно пройтись по улицам и не увидеть ни одного человека. Здесь нет высоток, лишь чистое прозрачное голубое небо. Солнце, не скрытое тучами, не греет, но отражается волшебным сиянием от снега, и всё вокруг такое воздушное и красивое, эфемерно прекрасное. Здесь нет духоты кабинетов и затхлости городского воздуха. Здесь только белый цвет - будто нетронутые пока историей чистые страницы книги - и сладковатый запах свободы, раздолье для души. Дазай думает, он мог бы остаться жить в этом месте, если бы Чуя согласился остаться вместе с ним; просто быть здесь только вдвоём, говорить и молчать в этой звенящей приятным перезвоном тишине и растворяться в белом цвете незапятнанности жизни этого поистине райского уголка, существующего будто на отшибе Вселенной. - У соседей милая собака, - негромко говорит Дазай первое, что приходит в голову, когда перед ним опускается тарелка с пышными панкейками. Пахнет сладким тестом и ванилью. - Хочу её погладить. - Ты не любишь собак, - вскидывает брови Чуя, возвращаясь к кофе-машине, но продолжая поглядывать на него через плечо. - Что за порода? - Шиба-ину, - отвечает Дазай, пытаясь выбрать между шоколадной пастой и клубничным сиропом. Впрочем, зачем выбирать? Панкейков много, а кончатся - Чуя приготовит ещё. Он задался целью откормить его, и не сказать, что Дазай этому не рад. - Маленькая, рыжая и пушистая. Кого-то напомнила мне, хм-м-м-м... Кого бы она могла мне напомнить? - Заткнись, - беззлобно бросает Чуя, усаживаясь напротив и опуская на стойку две огромные пузатые чашки с кофе со сливками. У них на боках выпуклые снеговики. Эти кружки были первым, что Дазай купил в местном магазине. Нужно не забыть забрать их домой, на память и не только. - Если хочешь, я могу договориться с её хозяевами, чтобы нам дали погулять с ней или вроде того. Дазай действительно не любит собак, но эта собака - кажется, это девочка, кажется, её кличка Момо - действительно милая. Она маленькая, только вышла из щенячьего возраста, очень пушистая и с умными глазами. Когда Дазай проходит мимо калитки чужого дома, она припадает на передние лапы, часто-часто дёргает кольцом хвоста и всем своим видом так и говорит: «Давай, человек, я хочу поиграть». Дазай на самом деле примерно как-то так видел в пятнадцать вьющегося вокруг себя Чую, но не скажет ему об этом - не чаще, чем обычно, впрочем - потому что иначе никакая собака ему не светит. Вместо этого: - Разве Чуя не сокровище? - улыбается Дазай, одаривая его сверкающим довольством взглядом. - Цени, - усмехается Чуя, тыча в его сторону надкушенным панкейком. - Ценю, - негромко, на грани с шёпотом, но искренне отвечает, признаётся Дазай. Чуя ничего не говорит, но его щёки трогает лёгкий румянец. К чему он никак не может привыкнуть, так это к редкой, но убийственной искренности Дазая, и что ж, Дазай совсем не против, потому что смутить Чую - та ещё задачка. Прочистив горло, Чуя неопределённо пожимает плечами и отводит взгляд, так ничего и не сказав, не ответив. Когда он мимолётно смотрит на Дазая, и их взгляды пересекаются, румянец на его щеках становится ярче, от чего Дазай приходит в ещё больший восторг. Но тему решает не развивать, потому что Чуя не любит эмоциональную уязвимость, и это означает вспыльчивость и лишний шум, а это утро слишком мирное и тихое. Не хочется разбавлять его взрывом - хотя Дазай и любит творить хаос или хотя бы становиться его причиной - и так хорошо. «И будет только лучше», - проносится в его голове, когда он протягивает руку по столешнице, и Чуя тут же цепляется за неё, переплетая их пальцы в крепкий замок. Они будут наряжать ёлку, вспоминая светлые моменты из их общего прошлого, помпезные занудные праздничные банкеты и как сбегали в ночи смотреть на салют, а потом пойдут гулять по пригороду и посетят ярмарку, где накупят много сувениров, где есть каток, где есть много горячего шоколада и какао. Чуя, возможно, уговорит хозяев соседнего дома одолжить им на часок собаку. Дазай сделает тысячу и одну фотографию, чтобы в будущем иметь физическое доказательство всех этих мирно-житейских чудес. Они будут кататься вместе, держась за руки, целоваться под омелой и съедят много коричного печенья. Они слепят пару снеговиков, закидают друг друга снегом, а потом Дазай уговорит Чую показать ему снежное шоу при помощи гравитации. Они будут гулять весь день, пока не стемнеет, пока совсем не замёрзнут, а вечером вернутся домой и включат все гирлянды, зажгут свечи, наполняя дом запахами корицы, шоколада, цитруса и хвои. Чуя сварит для них пряный кофе, они распечатают имбирное печенье, включат что-нибудь рождественское по телевизору, зароются в подушки и пледы и свернутся в один клубок. Может быть, вместо кофе они приготовят глинтвейн. Может быть, они не увидят ни одного кадра из фильма, потому что будут долго целоваться. Очень долго. Пока губы совсем не опухнут и не начнут неприятно ныть. И только после всего этого Дазай наконец-то немного угомонится, уляжется головой на грудь Чуи и будет в полудрёме слушать тихую пульсирующую мелодию его сильного, горячего, золотого сердца. И только после всего этого Чуя тоже наконец-то окончательно расслабится после насыщенного дня, будет перебирать его кудри, целовать изредка в лоб и в макушку и, может быть, нашёптывать негромким хриплым голосом стихи о любви на французском, пока за окном будет мерно падать искрящийся снег. Всё это обязательно, обязательно будет в будущем - через секунды, минуты и часы. Так приятно знать об этом наверняка. Так сладко. Идиллия, о которой Дазай когда-то и мечтать не смел, вовсе не сказка. Идиллия эта в настоящем является его жизнью, самой настоящей реальностью, и от этого настолько же радостно, насколько тревожно - как не упустить, как сберечь? Но Дазай не позволяет себе потонуть в этих тревогах с головой, потому что если ненавистная некогда ему жизнь чему и научила Дазая, так это тому, что за своё счастье надо бороться, и в настоящем, рука об руку с Чуей, он готов к этому и не собирается отступать, никогда. «Потому что я люблю тебя», - мысленно повторяет он, глядя на Чую, на его измазанные в шоколаде губы. - «Я люблю тебя и хочу всегда быть рядом. Хочу, чтобы мы были счастливы. Чтобы ты был счастлив со мной». И, будто услышав это безмолвное признание, Чуя поднимает взгляд на его лицо и лучисто улыбается; крепче сжимает замок из их пальцев и вдруг игриво подмигивает. Дазай ничего не может с собой поделать, широко улыбается. У него сердце опять сбивается с мерного ритма. У него при взгляде на Чую, родного и близкого, бесконечно любимого, сверхновая рождается в груди.

|End|