Утро в Аките

- Дазай, немедленно вставай! Что это за чертовщина, и какого чёрта она делает в нашем доме?! От негодующего вопля по коже разбегаются мурашки. Притеревшись щекой к подушке, Дазай тихо довольно урчит и подтягивает колени к груди. Он не знает, что там за чертовщина и что она делает в их доме, но его это и не волнует. Что бы там ни было, они точно с этим разберутся, поэтому его мозг предпочитает обвиться клубком сонного пуха вокруг слов «в нашем доме», из-за чего невидимый генератор в его груди начинает вырабатывать волнующее жаркое тепло. - Дазай, чёрт бы тебя побрал! Дазай поджимает пальцы на ногах и снова трётся лицом о подушку. Он знает, что Чуя обязательно явится в спальню и отправит его пинком под зад в полёт с кровати, если не явиться на его крики добровольно, но постель слишком мягкая, тёплая и комфортная, чтобы расставаться с ней. Одеяло, лёгкое и воздушное, похоже на облако. Хлопковое постельное бельё так хорошо греет. Подушка Чуи в захвате Дазая пахнет его шампунем и естественным запахом тела, и как Дазай может расстаться с ней, когда вредный Чиби точно не собирается сменить свою замену и крепко его обнять? - Дазай, не испытывай моё терпение! Тихо фыркнув себе под нос, Дазай закатывает глаза только потому, что знает, что Чуя знает, что он это сделал, и это раздраконит его ещё больше. Не то чтобы Дазай хочет устроить Чуе нервный срыв, но когда тот весь такой раскрасневшийся сверкает на него дикими глазами... Что ж, возможно, у Дазая есть свои слабости. Но даже если ему нравится перенаправлять злость и раздражение Чуи в кусачие поцелуи и зажимания возле кухонной стойки, что такого? Дазай просто слабый человек, и он в отпуске, и лежит в самой удобной кровати на свете, и это их дом, а где-то внизу кричит его и только его Чиби. «Интересно, и что такого могло произойти?» - проскальзывает в его голове ленивая мысль. Перекатившись на спину, Дазай от души потягивается и переводит взгляд на окно. Штора отдёрнута в сторону, и видно тёмно-красную крышу соседнего дома, голые ветви старого дерева во дворе и пелену неторопливо укрывающего всё вокруг серебряной вуалью искрящегося снега. За окном зима. Новый год уже почти на самом пороге. Дазай переводит взгляд на висящий на стене календарь, и в уголках его губ притаивается мягкая улыбка, тогда как изнутри переполняет лёгкость, смешанная с лёгким тревожным неверием. Неужели и в самом деле прошло два года? Неужели за эти два года они с Чуей не только не расстались, но и стали куда ближе? Неужели они снова встречают Новый год в Аките? Неужели этот подаривший им два года назад массу новых впечатлений и счастливых воспоминаний дом теперь и вправду принадлежит им? - Дазай, клянусь всеми богами! Фыркнув от чужой чрезмерной драматичности - только ему дозволено быть чрезмерно драматичным - Дазай всё-таки садится прямо, а после и скатывается с постели. Ещё раз от души потянувшись, он подходит к окну и приоткрывает его, чтобы впустить в помещение свежий морозный воздух - которым тут же с удовольствием наполняет свои лёгкие через глубокий вдох - а после надевает любимый белый вязаный оверсайз свитер, подтягивает пижамные штаны и покидает спальню, чтобы мгновение спустя свеситься с резных перил винтовой лестницы, ведущей на первый этаж. В тот момент, когда его глаза находят сияющие раздражением глаза Чуи, на плечи наваливается что-то вроде дежавю. С той только разницей, что Дазай отлично помнит, что ему напоминает этот момент. Тогда, два года назад, он точно также свисал с перил этой лестницы, а Чуя стоял внизу и смотрел на него. Он только пришёл с морозной улицы, рядом с ним в воздухе парила подхваченная гравитацией красавица ель, а сам Дазай уже спускался ему навстречу, чтобы поприветствовать поцелуем. Это был их первый совместный отпуск после всего того кошмара с Достоевским и попутными попытками разобраться в своих чувствах и отношениях. А теперь они снова в этом доме, но уже не снимают его для отпуска, теперь это их дом, и... И Дазай громко скулит, когда вместо долгожданного поцелуя спустившегося по лестнице его награждают щипком за щёку и раздражённым взглядом, а не крепкими объятиями и сладкими словами. - Чиби так жесток, - ноет он, хватаясь за щёку и на всякий случай отходя за диван. - Первое утро в нашем доме! Чуя должен был разбудить меня завтраком в постель и поцелуями, а не криками и угрозами! - Если бы ты сам не был угрозой, так бы и было, - тычет в его сторону пальцем Чуя, а после этим же пальцем указывает в сторону ёлки. - Что это за хрень? Дазай уже хочет пошутить о том, что Чуя не знает о том, что такое подарки, как замирает. Прищурившись, он впивается взглядом в крупную коробку, обёрнутую тёмно-фиолетовой бумагой. Поверх коробки красуется пышный красный бант, и да, это выглядит подарком, вот только... Они с Чуей ещё даже не начали украшать дом. Они и приехали-то только вчера днём. Всё, на что их хватило после долгой дороги, это встретиться с риелтором, чтобы получить оригиналы документов на дом, ключи и коды от сигнализации, закупиться продуктами и сразу найти ёлку, чтобы создать хоть какое-то подобие новогоднего антуража. Они не покупали друг другу никаких подарков, и Дазай точно знает, что никто из их коллег, друзей и знакомых не отправил бы им подарок в этот дом. Просто потому, что никто не знает об этом доме. Кроме Мори, Коё и Хироцу, разумеется, но Дазая это устраивает. - Интригующе, - озорно улыбается он, направляясь к коробке. - Если это то, о чём я думаю, я надеру тебе задницу, - скрещивает руки на груди Чуя. Дазай хотел бы узнать поточнее о смысле слова «надеру», потому что он уверен на все двести процентов, что фиолетовая коробка с красным бантом имеет непосредственное отношение к новогодней ушанке, которую он отправил-таки Фёдору в тюрьму сразу после того, как их с Чуей отпуск в Аките подошёл к концу. Анго в самом деле чуть не заработал тогда аневризму, но Дазай отказывается брать ответственность за это на себя, потому что побег Достоевского из тюрьмы - не его вина, и новогодняя ушанка там точно не при чём. К тому же, прошло два года - сроки давности и всё такое. - Здесь сомбреро, билет в цирк и пластинка с русской классической музыкой, - задумчиво перечисляет Дазай содержимое подарка, когда под бдительным взглядом Чуи развязывает бант и срывает с коробки крышку, заглядывая внутрь и быстро сканируя содержимое. - Какого хрена, - вскидывает брови Чуя. Он явно ожидал бомбу или что-то такое же ужасно невежливое. Дазай знает, никто не верит в Фёдора, но у того есть манеры, и разрушать чужой только купленный дом против этих самых манер. К тому же, Фёдор никогда не стал бы делать что-то настолько банальное. Скорее всего, это какой-то шифр, быть может, намёк на то, как и куда он сбежал из тюрьмы, и у Дазая пальцы дрожат от желания схватить все эти вещи и выпотрошить их до атомного уровня в желании разгадать подброшенную ему шараду. - Он планирует вступить в цирковую труппу, а после захватить Мексику под раскаты... Эм... Что бы тут ни было? - уточняет Чуя, неопределённым жестом руки указывая на пластинку. - И откуда ты знаешь, что это русская классика? - Немного интересовался этим языком во время противостояния с Фёдором, - всё так же задумчиво отвечает Дазай, блуждая взглядом по печатным буквам, что складываются в «Римский-Корсаков. Ночь перед Рождеством». - Как думаешь, как подарок оказался в нашем доме? - Я уже проверил периметр, все камеры и сигнализацию, - раздражённо отвечает Чуя, попутно шлёпая его по потянувшейся к сомбреро руке. - Чёрт возьми, этой коробки не было, а потом она просто раз, и появилась. - Значит, ему помог бежать какой-то эспер, - кивает сам себе Дазай; и жалобно ноет, когда Чуя снова шлёпает его по потянувшейся к сомбреро руке. - Ауч, Чиби так жесток! - Эта штука может откусить тебе голову, так что даже не думай, - припечатывает Чуя, после чего подхватывает коробку гравитацией и удаляется вместе с ней в сторону выхода из дома. - Так и быть, я оставлю для тебя эти игрушки, но они будут ждать своего часа в садовом домике. Дазай дуется, потому что Чуя такой зануда, но позволяет ему уйти. Вместо того чтобы брести за ним на холодную улицу в попытках выклянчить осмотреть коробку ещё раз, он поднимается наверх и умывается, а когда спускается вниз снова, Чуя уже на кухне, и в воздухе плавает насыщенный аромат свежесваренного кофе, от которого начинает покалывать губы - так хочется сделать глоток. - И не смотри на меня так, - фыркает Чуя, когда оборачивается на звук шагов и видит направленный на себя взгляд широко распахнутых оленьих глаз. - Ты сам наливаешь себе кофе, сам намазываешь вафли, сам ешь их своими собственными руками и всё в этом духе. - Чуя совсем не романтичный, - тяжело вздыхает Дазай, доставая для себя кружку; она новая, с выпуклым сказочным домом на боку. - Разве не ты сказал вчера в дороге, что не выпустишь меня из постели весь день? Ты обещал баловать меня и выполнять мои капризы, а в итоге... - А в итоге я подорвался из постели из-за плохого предчувствия и нашёл посылку от Достоевского у себя в доме под ёлкой, - припечатывает Чуя; но хватает его за ворот свитера и притягивает к себе для лёгкого поцелуя, когда Дазай проходит мимо него, чтобы забрать тарелку с горячими вафлями. - Радуйся, что я не выбросил тебя из постели в окно прямо в сугроб, Дазай. И, помимо прочего, я уверен, что ничего такого не обещал. - Скупой, - недовольно припечатывает Дазай; но улыбается, когда Чуя отпихивает его от себя бедром и подталкивает к стойке, призывая съесть вафли, пока они тёплые и мягкие. Какое-то время после этого они проводят в тишине. Чуя продолжает готовить тамагояки, попутно подъедая собственные вафли и по чуть-чуть отпивая кофе, а Дазай - его мысли блуждают, не сосредотачиваясь на чём-то одном. Он думает о том, что его вафли очень мягкие и вкусные, приятно пахнут ванилью; что его кофе совершенно прекрасен, и у Чуи золотые руки; о том, как было приятно чувствовать улыбку Чуи на своих губах, когда тот поцеловал его; о том, что снег за окном всё падает и падает, и это очень красиво; о том, что этот снег напоминает цветом мех на ушанке Достоевского; о том, пойдёт ли Фёдору сомбреро, и какого чёрта он забыл в Мексике, если он действительно там; о том, что нужно купить новые игрушки для ёлки, потому что она совсем не украшена; о том, что игрушки должны быть новыми, потому что Дазай хочет собрать целую коллекцию; о том, что этот день будет наполнен воспоминаниями, потому что они с Чуей займутся теми же делами, что и тогда, два года назад; о том, что этот дом - теперь их дом - всё так же пахнет сладковатым деревом, и этот запах хорошо сочетается с запахом готовящегося завтрака, кофе и хвои. - О, уже время? - спрашивает сам у себя Чуя, когда раздаётся звонок в дверь. Дазай стряхивает с себя пелену ленивой задумчивости и поднимает взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как Чуя выходит из кухни. Навострив уши, он слышит женский голос, смех Чуи, какой-то перезвон, будто металл бьётся о металл, а после раздаётся хлопок закрывшейся двери, и Чуя вновь появляется пред его глазами. Это странно, но он будто светится. Его щёки слегка зарумянились после смеха, широкая улыбка украшает губы, а глаза сияют, и Дазай так сильно хочет поцеловать его в этот момент, что просто делает это; встаёт, пересекает разделяющие их несколько метров и сцеловывает с губ Чуи и его улыбку, и вкус клубничного джема. - Кто это был? - спрашивает, желая знать, что - кто - послужил такому счастливому виду Чуи. - О, перестань, - шлёпает его по пояснице Чуя, с лёгкостью уловив ноты ревности в тоне, и мягко целует его под подбородком. - Если задуматься, это мне здесь нужно ревновать, мистер Я-Не-Люблю-Собак. - Собаки отвратительны, - тут же с готовностью подтверждает Дазай. И ничего не может с собой поделать, почти бежит к гостиной, панорамная дверь окна которой ведёт прямиком на задний двор, откуда он только что услышал звонкий - и очень знакомый, несмотря на прошедшие два года - собачий лай. Чуя откровенно смеётся позади него, направляясь следом и продолжая сжимать в руке ошейник вместе с поводком, которые Дазай не заметил, слишком отвлечённый желанием привлечь внимание Чуи к себе и только себе, а на улице тем временем... - Она выросла! - взволнованно замечает Дазай, прилипнув к стеклу, по ту сторону которого по двору в снегу носится пушистая шиба-ину. - Конечно, выросла, - фыркает Чуя, вставая рядом с ним и тоже глядя на резвящуюся собаку. - Два года прошло. - Точно, - эхом отвечает Дазай; а после поворачивается к Чуе и берёт его за руку, с эфемерной улыбкой переплетая их пальцы. - Ты договорился с её хозяевами? Для меня? - Я знаю, что ты ненавидишь собак, - усмехается Чуя и придвигается к нему, приобнимая второй рукой за поясницу. - Но когда мы взяли её на прогулку в прошлый раз, и она прыгнула на тебя и лизнула тебя в лицо, ты сказал, что это признак любви, и попытался лизнуть её в ответ, так что... - Может, я просто с кем-то её перепутал, - озорно сверкает глазами Дазай. Но пыль румянца всё равно оседает на его щеках, потому что... Что ж, Момо и в самом деле понравилась ему, когда он увидел её в первый раз. Она была самым очаровательным щенком на свете, и тот факт, что она напоминала ему пятнадцатилетнего Чую, не играет никакой роли в том, что Дазай упросил последнего договориться с её хозяевами, чтобы им разрешили брать её на прогулки. А теперь она снова здесь, и они с Чуей тоже здесь, и это их дом, и это снова зима, и на пороге Новый год, и Дазай просто... - Эй, - мягко зовёт его Чуя и прижимает ладонь к его щеке, поглаживая большим пальцем скулу. - Всё хорошо? Да. И нет. Дазай чувствует так много, что его почти тошнит. Всё его нутро переполнено теплом, которого становится всё больше и больше, будто рядом с Чуей для этого тепла нет границ, и Дазай чувствует себя таким полным и цельным, таким переполненным всем этим светом, и улыбками Чуи, и блеском его глаз, и воспоминаниями, и настоящим, что он боится лопнуть; привычно начинает бояться, что всё это - лишь сон. - Это не сон, - будто прочитав его мысли - а может, у него просто впервые в жизни всё написано на лице - ещё мягче замечает Чуя и подаётся вперёд, прижимаясь к его подбородку губами. - Достоевский отправил бы тебе сомбреро, будь это всего лишь сон? Как подтверждение реальности, где-то наверху в спальне начинает трезвонить телефон Дазая, и стоит только услышать знакомую до последней ноты надоедливую мелодию, как гадкое онемение исчезает из кончиков пальцев Дазая, и он обмякает в хватке Чуи, позволяя крепко себя обнять. Может, подарок от Достоевского и мог бы ему присниться, но в его чудесных снах уж точно нет места звонкам от Анго, который... Наверняка каким-то жутким способом прознал про посылку - такая заботливая наседка - и теперь названивает ему, чтобы почитать лекцию о морали. Ну, или же где-то там Достоевский в настоящий момент и в самом деле захватывает Мексику, но чёрта с два это коснётся Дазая и их с Чуей долгожданного отпуска. - Не сон, - улыбается он, склоняясь вперёд и вжимаясь в лоб Чуи своим. - Не сон, - кивает Чуя, улыбаясь в ответ; и втягивает его в ещё один сладкий головокружительный поцелуй.

|End|