Утро в Аките

- Нет, - говорит Чуя, резко захлопывая дверь; спустя пару секунд открывает её снова, смотрит на незваных - и разыскиваемых в нескольких странах - гостей и захлопывает её ещё резче. - Нет, чёрт возьми. Рука, что внезапно похлопывает его со спины по плечу, не пугает его до чёртиков, нет. Она всего лишь активирует его защитные механизмы, и её хозяину - эсперу, несомненно - везёт со скоростью, потому что доли секунды, и гравитация переломала бы все пальцы. Вместо этого вспышка алого ломает лишь то, что было в подарочном пакете, который с грохотом падает на пол, как только рука растворяется в воздухе. По паркету начинает растекаться красная лужа. С учётом всех обстоятельств цвет встревожил бы Чую, но терпкий аромат выдержанного вина наполняет его ноздри, и вместо этого Чуя преисполняется чистым раздражением. - Дазай! - рычит он на весь дом, прекрасно помня о том, что эта ленивая задница ещё в постели. Ответа нет, но на этот раз Чуя не собирается отступать. Громко топая, он начинает прокладывать себе путь в сторону лестницы, ловко лавируя между многочисленными картонными коробками с новыми вещами для дома, подарками и бесполезными вещами, купленными Дазаем непонятно для чего; вероятно, с одной только целью - потратить деньги Чуи, потому что этот скупой ублюдок привык паразитировать за его счёт с их тогда ещё нищей юности. Это должен был быть отпуск; долгожданный отдых вдали от суеты, работы и многочисленных дел. Не сказать, что Чуя планировал что-то особое, но они с Дазаем установили негласное правило касательно новогодних праздников, и всё должно было пройти по стандартной программе с прогулками, ярмаркой, катком, обзаведением сувенирами для остальных, несколькими местными поездками, горячими источниками, службой в храме и прочим в этом духе. Это должны были быть мирные дни, и Чуя нуждается в проклятом объяснении визита внезапно постучавших в дверь его - ну, их, но детали - дома гостей. - Дазай! - повторно рычит он, рывком распахивая дверь спальни. Не раз и не два Дазай шутил о том, что Чуя ведёт себя как собака, но чёрта с два! С этим идиотом только рычать, скалиться и угрожать, если не хочешь сорвать голос от полных злой безысходности воплей. Как Чуя порой хочет схватить Дазая за шею и сжимать, сжимать, сжимать, перекрывая доступ к кислороду. Чувствовать конвульсии чужого тела, спазмы от невозможности вдохнуть, смотреть в постепенно пустеющие карие глаза было бы так сладко. Чуя знает наверняка. Чуя чуть не задушил Дазая до смерти, когда им было по семнадцать, и даже если после этого Мори вызвал его к себе на приватную беседу, заставив устыдиться своей незрелой вспыльчивости, воспоминание всё равно осталось медовым в памяти. - Чуя? - растерянно бормочет Дазай, приоткрывая один слипающийся глаз. - Нет, - указывает в его сторону пальцем Чуя. Потому что нет, на этот раз этот номер не прокатит. Дазай может сколько угодно быть всем таким сонным, мягким и податливым, лежать в их постели в коконе из одеяла, закинув руку поверх спины поднявшей на шум голову Момо, но Чуя на это не купится. Он знает, костным мозгом чувствует, что Дазай во всём этом замешан. Так было всегда и так всегда будет: если происходит какое-то странное дерьмо, Дазай обязательно имеет к нему самое прямое отношение. - Почему Чуя такой злой со мной? - скулит Дазай, подтягивая колени к груди и пытаясь свернуться эмбрионом вокруг начавшей повиливать хвостом Момо. - Я ничего не сделал. Схватить за горло и душить. Цепко схватить за волосы на затылке и окунать головой в ведро с ледяной водой раз за разом, раз за разом, раз за разом. Привязать снова за ноги к верёвке, как в далёкие шестнадцать, и крутить юлой, пока не выблюет весь желудок, сволочь. Предаваясь мечтам об этом, Чуя глубоко вдыхает и медленно выдыхает; растирает переносицу, упирается на пару секунд лбом в костяшки пальцев, вспоминая пестрящую витиеватыми деталями речь Мори о том, почему убийство Дазая не есть хорошая идея, даже если очень хочется, а после откидывается спиной на дверной косяк и впивается в Дазая тяжёлым взглядом. - У нас гости, - роняет негромко, с затаённой угрозой. - Гости? - всё ещё играет - потому что он всегда играет - в растерянность Дазай, притираясь лицом к голове Момо. - Разве мы кого-то приглашали? - Я - нет, - раздражённо подчёркивает Чуя. - Ты? С тобой я ни в чём не уверен. - Чуя несправедлив ко мне! - тут же снова начинает ныть Дазай, прижимая к себе Момо, будто большую плюшевую игрушку. - Разве я когда-нибудь подводил тебя? Разве я когда-нибудь оставлял твою спину без прикрытия? Разве Чуя хоть раз пострадал из-за меня? Чуя отрывает рот; хмурится и закрывает; а после разворачивается и выходит из спальни, захлопнув за собой дверь. Чёрт возьми, он не собирается спорить с Дазаем о его дерьмовых методах, постоянном двойном дне и манипуляциях. Ответ на все вопросы Дазая: да, чёрт бы его побрал! Но правда в том, что все травмы, жертвы, боль и кровь, что были принесены Чуей на алтарь махинаций Дазая, были платой за спокойствие: Йокогамы, Порта, самого Чуи. Можно сколько угодно спорить о том, насколько всё это здраво и кому из них нужно лечить голову, но правда есть правда, как и фактические положительные результаты неоспоримы, и пока оно так, Дазай будет стоять на своей правоте, и у Чуи едва ли найдётся, что ему противопоставить. Когда он спускается вниз, глазам предстаёт странная картина: подарочного пакета с разбитой бутылкой нигде не видно, а всё та же частично проявившаяся из воздуха рука вытирает с пола потёки вина. В «половой тряпке» Чуя не сразу, но узнаёт любимый вязаный свитер Дазая. Когда-то тот был белоснежно-белым, а в настоящем весь в грязных алых разводах. Вспышка мелочного удовлетворения слишком мала, чтобы Чуя открыл дверь, но её достаточно, чтобы он направился на кухню без попыток вновь повредить чужую конечность. С другой стороны, несмотря на всплеск адреналина, он слишком мало спал прошлой ночью, чтобы повторить вспышку эмоций: они с Дазаем потратили большую часть драгоценного ночного времени на спор о том, место Момо в кровати или нет, после чего Чуя отправил Дазая вместе с собакой на диван. Следствием этого стало два жалобных скулежа прямо за дверью, из-за чего он не мог уснуть, и ему всё же пришлось впустить этих двоих, чтобы его оставили в покое. О, прекрасные времена, полные тишины, покоя и отсутствия Дазая. Когда его не было рядом, Чуе было... Не очень хорошо, может признаться он хотя бы себе. Но будь у него возможность повидаться с собой из прошлого, призвал бы себя кутить на полную катушку. - И не думай, что я собираюсь готовить тебе завтрак! - кричит он в потолок. - Ты не заслужил его! В ответ доносятся какие-то невнятные причитания, которые Чуя начисто игнорирует. Вместо этого он заполняет рисоварку, а после снова выходит в коридор и впивается недовольным прищуром в дверь. Исчезнувшая до этого рука будто чувствует и появляется вновь, с новым подарочным пакетом. Чуя скрещивает руки на груди, глядя на неё со всем возможным подозрением. Рука нетерпеливо покачивает пакетом из стороны в сторону, и, если бы руки могли вздыхать, Чуя уверен, последовал бы нетерпеливый вздох. Алый отсвет его способности начинает растекаться во все стороны. Рука тут же исчезает, пакет снова падает, но на этот раз Чуя ловит его своей способностью. - Лучше бы этому не быть бомбой, - мрачно бормочет он себе под нос, подхватывая пакет руками и заглядывая внутрь. Это не бомба. Это упакованная в фирменную коробку весьма дорогая профессиональная камера, которую он давно собирался купить себе, потому что хотел и мог. Не то чтобы Чуя увлекается фотографией, но Дазай не так уж неправ касательно вопроса о его любви к трате денег. Да, ему нравится знание, что у него, некогда бездомного босяка, в настоящем есть возможность сорить деньгами, подайте на него в суд. В любом случае, об этом знал только один человек - Дазай, и Чуя обещает себе превратить жизнь этого мерзавца в ад как минимум на несколько недель, потому что этот подарок - явный подкуп, а это означает, что гости знали о том, что дарить, и кто мог передать им эту информацию? Только один конкретный волк в овечьей шкуре. - Понравился подарок? - взволнованно спрашивает с широкой дружелюбной улыбкой платиновый блондин с длинной косой через плечо, почти подпрыгивая на месте, когда Чуя наконец-то снова открывает дверь. - Тише, Николай. Твоя громкость привлечёт ненужное внимание соседей, - мягко одёргивает его Фёдор Достоевский, стоящий на пороге его - ну, их с Дазаем, но Чуя собирается выписать его после всего этого - дома. - Ничего не могу с собой поделать, я так замёрз, - скулит блондин, Николай, совсем как Дазай, от чего у Чуи дёргается глаз. - Все японцы такие негостеприимные? Я бы убил за чашку горячего чая! - Уверен, и за меньшее, - раздражённо фыркает Чуя, делая шаг в сторону. - Тс-с-с! Это мой маленький секрет, - подмигивает ему Николай, проскальзывая внутрь. - Извините за вторжение, - вежливо кивает Фёдор, проходя вслед за своим кем бы то ни было. И знаете, что. Чуя просто закрывает за ними дверь и проходит на кухню, игнорируя внезапно появившиеся из ниоткуда пёстрые пакеты, ещё одну ёлку и кучу разноцветных коробок не то с подарками, не то Бог знает с чем ещё. Если вместо вторжения в Йокогаму Достоевский решил заняться вторжением в их - пока - с Дазаем дом, пусть Дазай с этим и разбирается. В конце концов, это он всё это время общался с этим типом, доводя Анго до нервного тика и срывов. Чуя получил свою камеру - Чуя умывает руки. - Есть ли надежда, что нас угостят традиционным японским завтраком? - заискивающе поглядывает на него Николай, сцепив руки за спиной в фальшивой невинности переполненной смущённой неловкостью школьницы. Они могли бы гореть, и Чуя выпил бы море вместо того, чтобы потушить огонь, но где-то наверху слышатся копошения наконец-то поднявшегося с кровати Дазая, и мелочность вновь берёт верх. С тяжёлым вздохом - потому что на деле это не приносит ему радости - Чуя натягивает на губы кривую улыбку и начинает готовить. К тому моменту, как Дазай наконец-то спускается вниз вместе с вьющейся у его ног Момо, на столе дымятся порции риса, мисо, омлета и стоят несколько тарелок с соленьями. В чашках из сервиза, что подарила ему на день рождения Коё, дымится ароматный горячий чай. И всего этого не на четверых, а на троих человек. - Чуя такой мелочный, - вздыхает Дазай, наблюдая за тем, как Момо обнюхивает гостей, получает от Николая порцию воркования и убегает к своим мискам с водой и кормом. - Не понимаю, о чём ты, - отвечает Чуя; подливает масла в огонь: - К чаю есть клубничные моти. Я думаю, они вам понравятся, Николай-сан. Это были клубничные моти Дазая из какого-то его любимого кафе, которые он привёз с собой из Йокогамы. Чуе нисколько не жаль. Возмущения в лице Дазая достаточно даже для того, чтобы скрасить недовольство нарушением порядка приёма пищи, ведь Николай бросает основное и переходит сразу к десерту. Ах, как хорошо, что в своё время Коё занималась не только манерами Чуи, но и манерами Дазая. Её уроки были весьма... Специфичны. Настолько, что даже при всём своём надутом недовольстве Дазай не смеет оспорить право гостя на десерт. Его выражение лица... Чуя бросает взгляд на пакет с камерой: да, эта модель точно запечатлела бы его во всей детальной красе. - Итак, решили всё-таки заглянуть к нам на Рождество? - выровняв выражение лица, спрашивает Дазай, проходя до холодильника и доставая оттуда консервную банку. Жаль, что гости пусть и незваные, но ведут себя мирно. Было бы куда проще объяснить всем вокруг, откуда в теле Дазая десять ножей, если бы была драка. Но так как «законной» причины выпотрошить его у Чуи в настоящем не наблюдается - Мори был весьма конкретен в той своей почему-Дазай-должен-быть-цел речи - он просто принимается за еду, решив участвовать во всём этом грядущем хаосе как можно меньше. Тогда, если с Дазаем что-то таки случится, Мори будет нечего ему предъявить: не провоцировал, на рожон не лез, совесть чиста и всё такое. - Да, - кивает Фёдор, управляясь с палочками с такой ловкостью, будто только ими всегда и ел. - Мы подумали и решили, что будет неплохо провести эти дни в каком-нибудь заснеженном месте. - Почему не белые медведи и пингвины? - спрашивает Дазай, поедая содержимое консервной банки прямо пальцами, варвар. - Я предлагал! - восклицает Николай, щёки которого раздуты из-за моти. - Дост-кун, зануда, отказался! Что-то о том, чтобы наконец-то лично поздравить тебя с возвращением в среду умных и всё такое. - Почему все думают, что я вернулся в мафию? - с ноющей интонацией спрашивает Дазай, облизывая масляные пальцы и с тоской глядя на опустевшую банку в своих руках. Чуя одаривает его недоверчивым взглядом: был буквально огромный пышный банкет в эту честь. - Кто знает, - с весёлым снисхождением в тоне отвечает Фёдор, и не нужно потакать Дазаю в этом театре, спасибо большое. - Итак, какие у вас планы? - спрашивает Чуя, придвигая к себе чашку с чаем. - У нас, - поправляет его Дазай, - грандиозные планы. - Я очень рад за вас, - отбивает Чуя, делая глоток и прикрывая глаза. - Это твои гости, Дазай. Твоя задача, как радушного хозяина, развлечь их. Мы же не хотим запятнать японское гостеприимство? Дазай выглядит таким несчастным. Чуе это чертовски нравится.

---

Что ему нравится куда меньше, так это то, что одиночество в доме не принесло долгожданного покоя. Чуя собирался разобрать все коробки и покупки, украсить дом и нарядить ёлку, а также выставить у калитки кадомацу и занести соседям подарки за то, что позволили вновь забрать Момо, которая давно привыкла жить на два дома. Часть этого выполнить он успевает, однако после ему приходится то и дело беспокоиться о рандомных вещах, что вываливаются по всему дому тут и там прямиком из воздуха едва ли не прямиком на его голову, благодарить за что нужно, несомненно, неугомонного компаньона Достоевского. И если обилие новогодних чашек, упаковок со сладостями, наборов украшений и десяток вязаных шарфов Чуя ещё может понять и простить, то проклятое чучело белого медведя, которое напугало Момо до жалобного не то скулежа, не то рычания? Будь это дом Николая, Чуя без зазрения совести вышвырнул бы эту чёртову махину на улицу прямо через стену. Вместо этого ему приходится аккуратничать, вытаскивая её на задний двор через двери террасы, и нет, это не доставляет ему никакого удовольствия. И пусть пару часов покоя он всё же для себя находит, стоит ли говорить, что к возвращению шумной троицы настроение его едва ли в поднебесье. - Чуя, я только что придумал, что подарить Анго! - кричит Дазай с порога. - Нет, - припечатывает Чуя, потому что Анго всё ещё полезен Порту. - Да! - восторженно отзывается Дазай, проносясь мимо в шлейфе морозного воздуха, запаха горячего шоколада и сладковатого аромата подаренного Коё по случаю праздников парфюма. Чуя против всего, что тот задумал. Категорически. Разумеется, это не спасает его от хаоса из новогодних свитеров со светящимися оленьими, медвежьими и клаусовскими изображениями, обручей с оленьими рогами, мигающей гирлянды на шее, кружки с готовым вылиться из неё из-за обилия маршмеллоу какао и всех тех дурацких «сюжетов» для фото, в которых его заставляют участвовать. Его драгоценная камера - даром, что подкуп, зато как хороша - оказывается в липких - буквально, его зубы не скажут ему спасибо за весь этот сахар, и нет, «праздники» не защита от кариеса - пальцах Дазая, Николай выбирает отвечать за постановку, и если Чуя надеялся, что Достоевский будет против всего этого безумия, он определённо ошибался. Как-то так память его новенькой - и уже незаслуженно осквернённой - камеры и оказывается заполнена всевозможными - подробными, со всех ракурсов и во всех позах - доказательствами того, как весело - нет, чёрт возьми - Чуя и Дазай провели время в компании международно-разыскиваемых преступников. - Ну-ну, Чуя-кун. Эта дружба Дазая-куна может оказаться нам очень полезной, - скажет дни спустя Мори, просматривая получившиеся снимки, распечатанные и вручённые ему лично Дазаем. Чуя только натянуто улыбнётся, сдерживая всю крутящуюся ругань на языке, а после склонит голову в уважении и покинет его кабинет. Возможно, когда дверь за его спиной закроется, он попросит охрану Мори на мгновение отвернуться и в отчаянии попинает ногой стену. Возможно, это будет сделано под эфемерное эхо донёсшегося со стороны базы Министерства предшествующего нервному срыву крика.

|End|