Тест на отцовство

       — Вот чёрт.        Джин Мильбёрн смотрит на буквы и строчки, плывущие перед глазами из-за наркоза и возрастных изменений зрения. То, что она видит в этих буквах и строчках совсем не радует. По-детски хочется слезть с кровати только затем, чтобы топнуть ножкой, перекрутиться вокруг своей оси, пытаясь успокоиться, и повторять себе, что всё будет хорошо. Подростки часто так делают, это обусловлено их возрастом и сопутствующей психологической незрелости. Она, правда, не подросток давно, и подобных советов им на консультациях не даёт. Но некоторые желания трудно поддаются контролю.        Неокрепший после родов организм решает за неё. Джин только и остаётся, что стучать кулаком по простыни, кусая губы. Не хочется снова растить ребёнка одной (хотя она, конечно, справится), не хочется начинать всё сначала (хотя, конечно, она сумеет), не хочется опять терять Якоба (она не уверена, что сможет достойно перенести потерю, нет).        Джин пялится в плывущие строчки снова. Цепляется взглядом, как будто стоит только раз моргнуть — и они сотрутся, испарятся, растворятся в воздухе, словно их и не было. Этого, конечно же, не будет. Чудес не бывает, а только результат ошибок или долгой, упорной работы над собой. Но всё же ей сейчас не хочется видеть эти дурацкие строчки, верить в эту ужасную правду. Сексолог, который наплевал на контрацепцию — как теперь она может практиковать? Может, Отис был прав, и она — лицемерка?        Устало вздохнув, Джин кладёт результат анализа обратно в конверт и швыряет тот на тумбочку. С трудом повернувшись на бок, закрывает глаза. Надо всё обдумать, взвесить. Побыть одной.        С последним не вышло. Якоб входит в палату, хоть и тихо, но не бесшумно. Ну что за человек? Почему так важно во всём выдавать своё присутствие, в каждой детали и мелочи?        — Привет, — с улыбкой говорит он, склонившись над ней и целует в висок, — как ты себя чувствуешь? Всё в порядке? Тебе сейчас нужно больше пить.        Организм потерял много воды, ему нужно восстановить ресурсы. Да-да. Она это уже слышала.        Якоб придвигает стул, опустившись на него, берёт её за руку.        — Якоб, — Джин ёрзает, ворочается, пытаясь подняться, с благодарностью улыбается, когда он подкладывает ей под спину подушку, — пришёл результат анализа на отцовство. Ты не отец ребёнка.        Спокойная и довольная улыбка невыносимо медленно угасает. Ладонь холодеет, и он дёргает рукой, оставляя в покое её пальцы.        — Ясно.        Джин неистово кусает губы. Хочется, чтобы он поступил как принц из сказки — сказал, что ему наплевать, порвал эти проклятые бумаги, заявил, что он будет воспитывать дочь, как собирался, и что у него всё распланировано на двадцать пять лет вперёд, до самой её свадьбы. Что он любит её, Джин, в конце концов. Вот только он — не принц, а обычный сантехник. И они не в сказке. И вообще сказки не бывает.        Он растерянно смотрит на неё, но словно — поверх кровати. Как будто её нет. Джин нужно куда больше, чем обычно, смелости, чтобы заставить себя посмотреть ему в глаза:        — Прости. Мне очень жаль, что так вышло. Я не знала, что будет так.        — Ясно.        — Я бы хотела, чтобы отцом малышки оказался ты.        Он кивает. Какое-то время молчит (Джин кажется, что утекает вечность). Наконец, он смотрит на неё, уставился на её нос. Как будто у неё нет более выдающихся частей тела. Впрочем, она совершенно не уверена, что хочет, чтобы он смотрел на её грудь, пока она в таком состоянии.        — Но отец — не я.        — Да, но…        Нет никаких «но». Ситуация совершенно однозначна, и не предполагает множества вариантов.        Джин проводит языком по пересохшим губам.        — Не мог бы ты подать мне воды?        — Что? — словно про себя спрашивает он, но затем — вздрагивает, будто ото сна. — Да. Вода. Конечно.        Руки, пока тянется к стакану, дрожат. Наверное, сейчас давать какие-либо советы неуместно, но игнорировать состояние человека, когда можешь ему помочь, совершенно неэтично. Так что, в сотый раз прикусив нижнюю губу, Джин с осторожностью говорит:        — Ты можешь злиться. Испытывать негативные эмоции, в том числе, злость, в данном случае, совершенно нормально. Впрочем, как и оцепенение. Возможны разные типы реакций на стресс и любые неприятные эмоции.        — Джин, — он вздохнул, и смотрит на неё теперь, как на неразумного ребёнка, — я уже говорил, что не верю в терапию.        «Но также сказал, что веришь, что я хороша в своей работе», хочется возразить ей, но молчит.        — Вода, Джин.        — Да. Спасибо.        Ей хотелось бы спрятаться в стакане, но выходит только спрятать лицо. Спокойствие, с которым она пьёт, с которым ставит на тумбочку пустой стакан, может сразить любого. Вот только это — фальшивка. И Якоб тоже об этом знает.        Она поглядывает на него с осторожностью, а он смотрит в потолок, в пол, на свои руки — куда угодно, но не на неё. Лучше об этом сейчас не спрашивать, тактично промолчать, отложить разговор на потом, до лучших времён, на него не давить. Она понимает. И всё же — сдержаться не может.        — Что ты намерен делать? — спрашивает, делая вид, что ей опять нужно поправить подушку, хотя, на самом деле — неловко ёрзает. Требуется сделать над собой усилие, чтобы поднять на него пытливый взгляд, показав, как искренне она заинтересована в ответе.        — Не знаю, — неловко топча ногами, отвечает он, разведя рукой, — мне надо подумать. Я должен подумать.        Именно такого ответа она ожидала. И произносит следом абсолютно заученное:        — Ладно. Хорошо. Я тебя понимаю.        И голос почти не дрожит.        Он кивает. Дышит, надув щёки, в других обстоятельствах это, пожалуй, было бы даже смешно. Джин повторяет себе мысленно снова: я не должна давить. Потому с величайшей осторожностью, насколько это возможно, добавляет. Как бы между прочим, просто так:        — Молчание — не самый лучший способ справляться с проблемами. Так что, если тебе нужно выговориться, говори.        Якоб бросает на неё быстрый, почти что беглый, взгляд. Пара каких-то секунд, но Джин хочется скрутится в комочек, вонзиться в подушку, сжаться, взорваться, исчезнуть, улететь.        — Не нужно терапии. Пожалуй, я пойду.        Задержав на миг дыхание, она кивает.        — Буду ждать тебя дома.        — Да.        — Надеюсь, ты скоро придёшь в норму.        — Да.        Они встречаются глазами — вынужденный, напряжённый взгляд. Джин готова закусать губы до крови, превратить их в кусок воспалённой плоти, потому что едва сдерживается, чтобы не начать то, что он называет терапией. Хотя она готова поспорить — это лишь простой разговор, и он им обоим сейчас необходим.        Он поднимается на ноги и выбрасывает изо рта колючее, ершистое:        — Ну, пока.        И — к двери. Практически бегом.        — Пока, Якоб! — чересчур громко говорит она вслед. Как будто он школьник, что вышел за ворота дома, но забыл свой сэндвич.        Оставшись одна, она с шумным вздохом, в котором опустошила, кажется, все лёгкие разом, опускается на постель. И закрывает глаза.        Ладно, хорошо. Они даже не кричали друг на друга. Им почти удалось поговорить.        Возможно, она сумеет решить эту проблему позже. Когда вернётся домой.