Тест на отцовство

       — Детка моя, — шепчет Джин, поглаживая по головке дочь, — ты такая маленькая, хрупкая. Твой брат, когда родился, был больше. Или я преувеличиваю.        Малышка едва слышно дышит и, кажется, дремлет, иногда поглядывая на мать ничего не выражающим взглядом. Джин гладит крошечные пальчики, разглядывает, изучает.        Все младенцы одинаковы, она должна понимать это как врач. Красные, крошечные, сморщенные, кричащие комочки, которые ещё ничего не понимают, но должны чувствовать тепло материнских рук и понимать, что находятся под защитой. Но        Джин смотрит на свою девочку, и думает, что у той, абсолютно точно, её глаза. И, кажется, нос тоже. И, вроде бы, она будет немного похожа на Отиса, когда подрастёт. Мысли вялые, бессвязные, лениво бродят в голове. Вскоре Джин перестаёт понимать, о чём думает, что заботит. Рингтон заставляет её вздрогнуть. Чуть щурясь, она глядит на экран.        — Привет, Морин.        — Привет, Джин, — весело, пожалуй, даже излишне, здоровается подруга, — как дела? Я видела Отиса. Он сказал, что тебе уже лучше.        — Ну, я всё ещё чувствую слабость, — осторожно постучав мизинцем по носику дочери и улыбаясь ей, отвечает Джин, — но в целом, да, лучше. Спасибо.        — Я очень рада. А как малышка?        — С ней всё в порядке. Она крохотная. Просто прелесть.        — Когда тебе позволят принимать посетителей?        — Пока что врачи осторожны в прогнозах, — девчушка тихонько попискивает, а Джин поглаживает её по головке, зажимая телефон плечом, — но, надеюсь, в ближайшее время.        — О, — радостно восклицает Морин, — замечательно. Тогда я приду. Передавай привет дочке.        — Передам, — вдруг очень хочется похвастаться, поделиться, — Джой. Её зовут Джой.        — Надо же! — Джин могла бы поклясться, что Морин сейчас расплылась в улыбке. — Джой. Как чудесно!        — Да, с Тором не вышло — теперь уже Джин устало улыбается.        — Надеюсь, Якоб не слишком расстроился.        — Я тоже.        Повисает неловкое молчание. Джин ненавидит неловкое молчание. Слова, в любой форме, всегда требуют выхода. Они — всего лишь вербальная форма отображения чувств и эмоций. Она тихо выдыхает застрявший в горле воздух:        — Как там мои мальчики, Морин? — бодрым, нарочито весёлым голосом, интересуется она. — Отис утверждает, что у них всё в порядке, но, полагаю, это бравада. Мужчины такие беззащитные.        — Конечно, — кажется, для убеждения, Морин кивнула, — но не волнуйся, Джин, они и правда справляются. Отис очень вырос и возмужал. Так быстро летит время.        Джин надеялась, что Морин расскажет ей о Якобе. Как он, что говорит, что делает. Чем вообще занимается, пока они с малышкой ждут, когда можно будет вернуться домой.        Но Морин молчит. Конечно же, Морин молчит. Ответы часто зависят от степени прямоты постановки заданного вопроса, это — одно из главных правил, которые доктор Милбёрн уяснила за годы практики. Наверное, Морин просто не поняла намёка. Возможно, он был слишком тонок.        — Да, дети растут мгновенно, — устало произносит она, — ладно, Морин. Моя малышка, наконец, уснула. Думаю, мне тоже пора отдохнуть.        — Конечно! — слышится в трубке. — Не буду вам мешать. Увидимся.        — Пока, Морин.        Джин даёт отбой первой, не став дожидаться, когда в трубке прозвучат гудки. Кое-как потянувшись к тумбочке с дочкой на руках, она кладёт телефон на край и устало опускается на подушки.        Не то, чтобы она солгала Морин насчёт дочки, но Джой ещё не спит.        — Моя детка, — ласково шепчет она, — дорогая, девочка моя. Какая ты красивая. Чудесная малышка.        Она гладит своё дитя, и вдруг замирает, поймав себя на мысли, что ищет в дочери знакомые черты. Пожалуй, ей хочется, чтобы Джой была похожа на Якоба. Такие же глубокие, голубые глаза, в которых хочется утонуть (хотя Якобу она ни за что этого не скажет), тот же внимательный, всегда сосредоточенный лоб и светлые ресницы.        Жаль, это невозможно. Совершенно невозможно. Никак.        Сколько времени Джин провела вот так, покачивая тёплую, сонную дочку? Биологические часы ни о чём ей не говорят. Здесь, в этой палате, в больничных стенах, время течёт иначе. Как будто замедляется — минута за пять.        Она думала о том, какая её крошка милая, и как страшно воспитывать её в таком возрасте. Вскоре девочка подрастёт, и выяснится, что матери всех её одноклассников и друзей — вдвое младше её матери, доктора Джин Милбёрн. Вряд ли в этой ситуации выйдет откупиться положением и статусом. Для всех вокруг Джой будет ребёнком, у которой старая мать. А отец…        Сейчас Джин интересовал единственный вопрос — есть ли всё ещё у малышки отец? Но она знает, что пока не сможет найти ответ.        От раздумий её оторвал осторожный стук в дверь.        — Да? — отзывается Джин, оторвавшись от наблюдения за малышкой, спящей под боком.        В приоткрывшуюся дверь протискивается Отис. Он по-прежнему щуплый, хрупкий, неловкий, а всё же что-то в его фигуре, движениях изменилось. Возмужал. Повзрослел.        Ей сорок восемь. У неё только что родилась дочь. Её сын уже давно не ребёнок. Он практически уже стал мужчиной.        Джин вздыхает со всей возможной решимостью, мысленно сказав себе: «Я принимаю это положение вещей», и улыбается гостю:        — Отис, дорогой.        — Привет, мам. Как ты?        — Лучше. По крайней мере, я уже практически могу ровно ходить.        — А малышка? — он неловко, немного боязливо, косится на белоснежный конверт, лежащий подле своей матери.        — Она, к счастью, довольно спокойная. Недавно дремала, а теперь уснула совсем.        — Ясно — кивает Отис, и садится, придвинув к кровати стул.        Джин знает — должна поговорить с ним насчёт появления ещё одного ребёнка в семье. Узнать, что он думает по этому поводу (в отличие от Олы, говорящей об этом событии, как о проблеме, на каждом шагу, Отис всячески избегал прямого разговора), как, он считает, теперь изменится его жизнь, не смущает ли его, что она уже взрослая — его и Джой мать. Её долг объяснить ему, что рождение младшего ребёнка никак не влияет на восприятие родителями старшего, и, отставив все психологические понятия и уловки, она, Джин Милбёрн, всегда будет любить его, Отиса, так же, как прежде, потому что он — её сын. Отис, конечно, станет отбиваться, наверное, заявит, что не нуждается в этом разговоре, и, чтобы успокоить её, скажет, что всё понимает, но он не сможет провести её — ни как психолога, ни, тем более, как свою мать. Так что, Джин уже открывает рот, чтобы начать не самый простой, но совершенно необходимый разговор.        Но с губ срывается совершенно другое:        — Как Якоб?        Отис смотрит на неё немного удивлённо, но прямым, абсолютно честным, взглядом, за которым ничего не скрывается. Не заподозрил ничего. Это хорошо, утешает себя Джин. Хорошо.        — Ударно строит домик на дереве. Сказал, что намерен закончить к вашему возвращению.        — Он потому не пришёл?        — Да. Он сказал, что заглянет позже. Наверное, завтра.        Это отговорка. Джин подумалось — Якоб уйдёт, как только домик на дереве будет готов. Ушёл бы раньше, но он привык доводить начатое до конца, даже если в этом больше нет смысла. Таков психотип. Она неплохо его изучила, несмотря на то, как много они ссорились, особенно раньше.        Но, кроме разума и логики, человек ещё наделён эмоциями и чувствами, так называемый эмпатичная функция личности. И Джин хочется, чтобы версия Отиса оказалась правдой — Якоб не пришёл, потому что намерен достроить дом на дереве. А завтра — придёт.        — Ясно. Передай ему привет.        — Хорошо, — растерянно кивает Отис, а потом бьёт вопросом в лоб. — Мама, что у вас происходит?        Джин не хочется отвечать. Особенно сейчас. Ситуация совершенно неопределённая (хотя, может быть, ей так всего лишь кажется, но всё уже решено). У неё нет ответа на вопрос сына. Она не знает ответа. Пока что — не знает, нет.        Отис, к счастью, продолжил развивать свою мысль, тем самым, дав зацепку для защиты:        — То есть, я хочу сказать, что у вас всегда что-то происходит, — он поджимает губы, маясь, — но что случилось сейчас?        — Ничего не случилось, — лжёт Джин с каменным лицом, — всё в порядке. Но, послушай, почему ты считаешь, что у нас постоянно что-то происходит? Мы обычная пара. Когда в паре оба партнёра эмоциональны, порой случается диссонанс, это нормальное явление, Отис.        — Ладно, — кажется, сын намерен её останавливать, — не обращай внимания. Я просто так это сказал. Я рад, что у вас всё в порядке.        — Да.        — Ладно, мам, — он буквально взвился на ноги, — я пойду. Мне ещё нужно к Эрику заглянуть. У нас проект.        Джин пытливо смотрит на сына. Она практически уверена, что Отис собирается на свидание к Мэйв, а под проектом, наверняка, подразумевается практикум по сексуальному просвещению, но молчит. В конце концов, это не её дело. Не её дело. Да. Именно так.        — Хорошо, — придав своему тону беззаботности, кивает она, — передавай привет Эрику.        — Обязательно передам, — кивает Отис, — пока.        — Угу.        Он возвращает стул на место. Идёт к двери. Кладёт руку на ручку. Поворачивает её.        — Якоб — не отец Джой — слишком быстро, довольно испуганно, выпаливает Джин.        Отис сперва замирает, точно статуя, а затем поворачивается к ней:        — Что?        Приходится сделать нечеловеческое усилие над собой, чтобы не сползти на подушки, и не нырнуть под одеяло с головой.        — Якоб не является отцом Джой. Я была беременна от Дэна. Ты помнишь, он такой… темноволосый, молодой. С Эдиповым комплексом.        Усилия не принесли результатов. Джин съезжает на край постели, а одеяло натянуто до подбородка.        Отис вцепился в неё упрямым взглядом:        — Почему ты рушишь всё, к чему прикасаешься, мам?