Я уже дома

Рыжего нет – а мир почему-то не падает. Тут явно какая-то нестыковка. Тянь ищет его. Ищет в магазинах-кафешках, где Рыжий когда-то перебивался подработками. Ищет в захудалой квартирке, где Рыжий жил с матерью. Ищет в местах-тайниках, где Рыжий себя прятал, когда мир заебывал по самую глотку. Даже в их старой уебской школе ищет. Но Рыжего нет. Нет. Нет. Его нигде нет, куда ни тычься дурной, потерявшей нюх псиной. Но мир какого-то черта в порядке. Он бликует новогодними огнями, пестрит безликими улыбками, взрывается чужим, бесцветным для Тяня смехом. Сунувшись с вопросом к брату, Тянь получает в ответ только непроницаемый холодный взгляд – и абсолютную тишину. Собственные костяшки саднит, пока на челюсти брата растекается кляксой гематома – но тот не дергается даже. Тишина между ними забивается в глотку. Заливается в легкие. Душит. Душит. Душит. Душит так, что Тянь бессознательно хватается за горло, когда отступает на шаг. На еще один. Когда едва удерживает равновесие, споткнувшись обо что-то – кажется, под ноги попалось собственное рухнувшее оземь, размазавшееся гнилью по полу сердце. Тишина гудит отчаянием в обледеневших венах и ее не разбивает раздраженное рычание, не разбивает недоверчивое фырканье; и из нее не вырывает ярость янтарных глаз или огонь рыжих волос. Потому что. Рыжего. Нет. Прежде чем отвернуться, Тянь выхватывает краем глаза движение руки брата – тот тянется к заднему карману. Но это уже неважно. Неважно. Тянь отворачивается. Хлопок закрывшейся за ним двери тишину не разбивает.

***

Случилось именно то, чего Тянь боялся сильнее всего – стоит ли удивляться? Конечно же, Рыжий забыл о нем тут же, стоило только исчезнуть с радаров. Конечно же, Рыжий тут же вычеркнул из жизни, наверняка лишь выдохнув перед этим с облегчением. Одним мудаком в жизни меньше – почему бы и не выдохнуть-то, а? Когда Тянь вспоминает о том, как задавался вопросом – а будет ли Рыжий по нему грустить? – хочется рассмеяться. Но полосующие глотку лезвия не позволяют. Грустить. Хах. Вот дурак. Такой смешной, по уши в Рыжем увязший дурак. Наверное, это самый большой подарок, который Тянь мог Рыжему вручить – избавить его от своего вечного мельтешения на периферии. Как огромная цветастая коробка под елкой, и на самом дне ее – лишь крошечный клочок бумаги с надписью: Меня больше нет. Идеально, правда же, Рыжий? И хотя без коробки все же пришлось обойтись – подарок, кажется, вполне удался. Тянь запрокидывает голову. Чернеющее небо плюется белыми колючими точками, но Тянь лишь распахивает глаза шире, игнорируя то, как жжет слизистую – и продолжает идти. Идти. Идти. Он не знает, куда. Не особенно понимает, зачем. Какая, в принципе, теперь разница. Нет, Тянь, конечно, даже без помощи брата может Рыжего найти – да, понадобится время, но он может. Вот только… Если Рыжий вычеркнул его, стоило лишь представиться возможности. То какой смысл? Забавно. Сам Тянь, наверное, тоже должен был бы вычеркнуть. Перегореть. Переболеть. Вот только как-то не срослось. Вот только, даже когда уезжал, знал – не срастется. Это же где-то за гранью невозможности – Рыжим переболеть. Рыжего отпустить. Рыжего забыть. Наверное, Рыжего он все-таки найдет. Позже. Просто посмотреть – издалека. Просто убедиться – в порядке. Просто… …чуть-чуть заново научиться дышать. А сейчас он идет. Снег скрипит под подошвами ботинок; где-то вдалеке слышится нестройный гул голосов, что-то поющих; кто-то тоненько вскрикивает, когда Тянь врезается в чужое плечо – он едва-едва это осознает. Тишина внутри такая абсолютная, что ее не разбивают никакие внешние звуки. Тишина внутри такая пустынная, что там одни снежные поля на многие-многие мили – скоро обмерзнут окончательно, превратятся сплошь в ледники. На что надеялся все эти годы, Тянь не знает. Как не понял, что в конце его это надеждой добьет – в душе не ебет. А потом он вдруг останавливается; резко, на полном ходу. Для самого себя неожиданно. А потом он вдруг осознает – пришел, хотя даже не осознавал, что куда-то идет. Голова все еще запрокинута к небу – Тянь чуть опускает взгляд, сталкивается со знакомым обветшалым домом. Это могло бы быть смешно – но смех все еще отказывается прорывать блокаду в глотке. Подниматься на нужный этаж смысла нет – Тянь уже знает, что там теперь живет другая семья. Идти куда-то еще – нет желания. Поэтому Тянь просто позволяет себе упасть там, где стоит. Приземляется в сугроб. Притягивает к себе ноги и упирается локтями в колени – осознает, насколько на улице холодно только по тому, что покрасневшие пальцы почти отказываются гнуться. Тянь этого холода не чувствует. У него внутри холодно настолько, что, кажется, показатели внешнего холода в сравнении с этим слишком незначительны: с легкостью пренебречь. Белые колючие точки становятся больше и больше, нарастают хлопьями. Голова тянется к земле, и Тянь замирает. Понимает, что, если продолжит так – его скоро под завалами снега погребет, но это совсем не звучит плохо. Это почти звучит идеально. Пускай. Ледяная статуя, Рыжему посвященная – звучит, как не самый херовый финал. Сколько времени проходит, Тянь не знает. Он теряется во времени. Теряется в пространстве. Шапка снега на голове и плечах становится все ощутимее – Тянь не может заставить себя пошевелиться. Отряхнуться. Не хочет. Его настолько засасывает в себя, что он не чувствует приближения. Не слышит шагов. Он понимает, что уже не один, лишь когда чья-то рука шапку снега вдруг с макушки смахивает. Лишь когда длинные сильные пальцы зарываются в его мокрые волосы. Лишь когда знакомый – знакомый-знакомый-знакомый – голос откуда-то сверху произносит: – Поговаривают, один мудак меня здесь ищет. Пару секунд Тянь смотрит невидящим взглядом в землю перед собой, почти уверенный, что пригрезилось. Что галлюцинация. Трип. Он сидит здесь так долго, что уже начался лихорадочный бред? Но потом Тянь все-таки не выдерживает, поднимает голову. Ему нужно убедиться. Ему нужно или добить себя. Или… Или. Рыжий смотрит, чуть щурясь. В тусклом свете уличных фонарей его волосы сияют нимбом, а янтарные глаза светятся приглушенным теплом. Можно было бы подумать, что его все-таки погребло под снегом до летального исхода и попадания в рай – вот только Тянь знает: таким, как он, рай не предусмотрен. Такие, как он, в чудо не верят. Хриплый выдох вырывается из легких вместе с бессознательным: – Откуда?.. – Кое-кто додумался мне позвонить. Сознание обжигает смутным воспоминанием – рука брата тянется к карману. Вот ублюдок, – думает Тянь, не зная, то ли придушить брата хочется, то ли обнять. То ли придушить в объятиях. Несколько секунд они с Рыжим молчат. Но тишина эта больше не душит. Тишина эта позволяет дышать, пока Тянь глотает жадно взгляд карих глаз: повзрослевший взгляд, заострившийся взгляд. Но такой охерительно родной. А потом Рыжий вдруг протягивает ему раскрытую ладонь. Рыжий вдруг говорит искусственно-насмешливым тоном: – Ну, если ты не планируешь к хуям похоронить себя здесь, – шумный выдох, вырывающийся из легких Рыжего – и он продолжает тише, продолжает мягче: – То пойдем домой, придурок. Тянь же смотрит на него. И смотрит. И смотрит, ощущая, как тают ледники за ребрами – как в чудо поверить получается. И думает: Я уже дома. И хватается за протянутую ладонь.