Просто раздай карты

В Йокогаме уже поздний вечер, солнце практически полностью село, но ещё кидает свои тёплые красные лучи на дома и деревья. Большинство людей уже дома, рассказывают друг другу всё, что случилось за день, а те, кто ещё на улице наслаждаются багровым закатом. По одной из узких улочек идут двое парней в дорогих костюмах. Простые чёрные классические костюмы, но так хорошо подходящие им. Один, что немного повыше уже несколько минут пытается нацепить на лицо маску непроницаемого спокойствия, но тяжелый недовольный взгляд его выдаёт, как и руки, теребящие невидимую маленькую вещь. Другой — всё пытается ему что-то объяснить: — Может всё–таки не стоит? Что, если ты не сможешь… — Спустя столько удачных игр, ты всё ещё сомневаешься в моих способностях? — раздраженно бормочет Достоевский на очередную попытку Сигмы отговорить его. — Ты прекрасно играешь, но и те, кто играли с ним, хорошо играли. Не все, но были и такие, и они тоже проигрывали и. — запнулся Сигма, — умерли. Они покончили с собой… — Просто верь в меня, — ласково улыбается он. — Когда я выиграю, то у нас будет достаточно денег, чтобы исполнить нашу мечту. — Это хорошо, но стоит ли так рисковать? Мы можем… — договорить парень не успел: Фёдор резко остановился посреди улицы. — Ты же знаешь, что дорог мне, и ради тебя и нашей общей мечты, я готов пойти на самые большие риски. И в конце концов, азартная игра не будет азартной без соответствующего ей риска, — он пытался сказать так, как будто ему нет до этого дела, но чёртово безумство всё же пробилось на лице. Фиолетовые глаза, которые ещё секунду назад были холодны, стали мутней, а ласковая улыбка превратилась в длинную нить, которая, кажется, сейчас лопнет. Он всегда пугал Сигму таким видом. В такие секунды тому всегда казалось, что прямо сейчас произойдёт что-то ужасное. Но после первых секунд всеобъемлющего страха приходило недоумение, ведь лицо Достоевского возвращалось к привычной скуке. И тогда появлялся вопрос, который мучал Сигму ещё больше: «А не показалось ли?». Нет, сегодня не показалось. И раньше тоже… «Когда–нибудь он не сдержится и поставит на кон всё, что у него есть, и даже то, чем он не вправе распоряжаться. И тогда он либо выиграет, либо проиграет абсолютно всё. Думаешь он всегда будет выигрывать? Когда–то найдётся человек более удачливый, чем он. Ему не будет постоянно везти. Он не гений. Он простой человек, у которого едет крыша с самого детства. Я это знаю. Только теперь вектор поменялся. Однажды Фёдор наделает глупостей. Я в этом уверен, ведь только азарт заставляет его чувствовать себя чем-то большим, чем ходячим мешком полным костей и мяса. И эту «жизнь» вдохнул именно ты, Сигма. Ты, а не кто-то другой. Ты затянул его в это с первых секунд, даже не понимая этого. И теперь помимо ненависти, бессмысленности и скуки появились высокомерие, наивная вера в удачу и этот чёртов азарт. Ты стал для него неким символом этой «жизни», которую он так полюбил», — Сигме в который раз вспомнились слова Гоголя. Пожалуй, это был единственный раз, когда он сказал ему что–то серьёзное и даже не попытался свести всё в шутку. — У меня плохое предчувствие… — Всё будет хорошо, пойдём. Не будет *** — Нам нужно осмотреть вас. Таковы правила, — слышится низковатый голос мужчины-охранника. Сильные руки легко скользят по пиджаку Фёдора, а затем и по костюму Сигмы. Их пропускают дальше, к лифту. Они спускаются на самый нижний этаж. Когда двери лифта открываются, восхищение просто не может обойти новоприбывшего стороной. Это огромнейшее помещение остаётся незаметным для полиции, лишь благодаря огромнейшим взяткам от портовой мафии, под чьим покровительством находится это заведение. На полу дорогие ковры, под потолком хрустальные люстры, множество игральных столов со всевозможными играми. А самое главное — люди, так называемая верхушка общества, которые могут позволить себе, если не всё, то многое. Из-за высокого социального статуса ставка в виде денег совсем скучна, потому не всегда принимается среди игроков. Здесь предпочитают оригинальность, ведь кому нужны миллионы, когда у него есть пару миллиардов? Ставить людей, компании, лицензии, желания или собственную честь и достоинство намного интереснее. Принимается всё, до чего может додуматься испорченный разум человека. Справа от входа была лестница, ведущая на второй ярус с многочисленными комнатами, похоже для особенных посетителей и, наверняка, обставленных также дорого, как и основной зал. На том ярусе было несколько, немного выходящих вперёд «балкончиков», где были кресла, сидя в которых можно было наблюдать за залом издалека. В одном из таких кресел Достоевский заметил скучающую фигуру с повязкой на голове. «Он здесь», — Фёдор рад, ведь он стремился сюда так сильно ради того, чтобы сыграть именно с ним. — Для начала стоит размяться, — Сигму хватают за руку и тащат в самую глубь зала. *** — Чуя, видишь тех парней за шестым столом? Один играет, а другой стоит позади… Вроде бы это они, — Дазай отпивает виски со льдом и подливает себе ещё из почти закончившейся бутылки. — Помнишь, тот председатель… как его там?.. не важно… говорил про парня, что выиграл у него жетончики для входа? — он говорит медленно, иногда останавливаясь. Алкоголь вместе с паршивым настроением заставляет язык понемногу заплетаться, а мысли начинают превращаться в бесконечный поток желеобразной массы, из которой сложно сформировать что–либо приемлемой формы. — Всё может быть… — неохотно отозвался Накахара, стоящий чуть позади него. — Сюда попасть довольно непросто. Зачем ему нужно было именно в это казино?.. — начал медленно рассуждать парень. — Добыть деньги с его способностями можно и в любом другом… Смотри сколько фишек он забрал… Похоже, хоть кто-то умеет играть. Давай узнаем, кто из нас двоих более удачлив, — всё та же шарманка. — Может уже хватит? Сколько ещё можно продолжать?! От этого ничего… — как всегда сорвался на него Чуя. — Я знаю, — перебил его Осаму. — Лучше сходи и предложи ему сыграть со мной. Чуе явно не нравилась эта затея, но никак остановить Дазая у него не получалось. Он не понимал зачем тот делал это раз за разом. Каких-то внятных объяснений от того получить не удавалось: всё глупые шутки или молчание и ни капли нужных слов. Он пробовал предложить ему что-то взамен, лишь бы тот не пытал людей этим, по мнению Накахары, ещё более отвратным способом, чем более привычные, но ему ничего не нравилось и становилось только хуже. Поговорив с Достоевским, он обернулся к Дазаю и легонько кивнул. Тот поднялся из кожаного кресла и ушёл в одну из комнат второго яруса, что находилась в самом углу. Чуя повёл парней туда же. Комната была не очень большая, и она не выглядела такой же дорогой, как основной зал. Она была немного переделана по желанию её постоянного хозяина. Лишние предметы и элементы декора были убраны, также отсюда была вынесена кровать. Вместо неё здесь появился низкий столик, стоящий посередине, и два чёрных кожаных дивана. Пару шкафов были приспособлены под коллекцию алкоголя. Сейчас Осаму доставал очередную бутылку с виски. — Присаживайтесь, меня зовут Дазай. Я — член исполнительного комитета портовой мафии. А ещё, если вы так сильно рвались сюда, то наверняка слышали о тех, кто играл со мной, верно? — он слабо улыбнулся. — Интересно, что привело вас сюда? — глоток виски. — Банальные деньги. Нам нужно много денег, — Фёдор улыбнулся ему, но тот даже не обратил на это внимания, и улыбка от ненужности исчезла также легко, как и появилась. — Вот как? Как скучно… Ну ладно. Предлагаю покер. Начальная ставка — столько, — Осаму поставил на стол небольшую стопку фишек. — Сотня. Согласен? Хм… Как тебя зовут? — Фёдор Достоевский, а это Сигма. Насчёт покера и ставки согласен, только, пусть раздаёт Сигма. — Как хочешь. Как всё легко, но лишь для двоих в этой комнате. Сложнее тем, кто лишь смотрит и не может ничего поделать. Парень принялся тасовать карты, как обычно тасуют дома, раскладывая на столе и хаотично перемешивая, но под пристальным взором Дазая, от которого ничто не укроется. Бдительности он никогда не терял, даже с несколькими бутылками виски. Это было чем-то врожденным, въевшимся в саму сущность и никак не искореняемым, даже тогда, когда очень хотелось. «Быть на чеку» совсем не хорошо, когда начинаешь ждать подвоха ото всех и даже от себя. Вскоре у каждого оказывается по две карманных карты. У Дазая — тройка треф и семёрка пик. У Фёдора — король треф и девять черви. Они делают ставки: Дазай ставит четыреста и его гость тоже. Сигма открывает первые три общие карты: десять и валет треф, дама бубен. Достоевский легко улыбнулся, у него стрит уже в начале игры. Это хорошо. Осаму отвечает ему улыбкой. Он может собрать стрит или флеш, но всё зависит от двух других карт. Удача его почти никогда не покидает и, наверняка, останется с ним и в этот раз. Всего лишь один раз, тогда, когда она нужна была больше всего, удача покинула его, безжалостно растоптав надежду на лучшее, и он никогда не забудет этого. Смерть забрала его «надежду», лучшего друга. Ода дал направление, но оставил его одного, запутавшегося в этом огромном и странном мире. «Ничто в этом мире не сможет заполнить дыру в твоей душе. Ты будешь блуждать во тьме вечность…» — это не стало открытием, лишь подтверждением мыслей, скрытых глубоко внутри. Услышь он только это, он бы попробовал смирится и закончить бессмысленные поиски того, чего не существует, но друг продолжил: «Ты не найдёшь смысла в мире насилия и кровопролития», — это он тоже хотел услышать, только не от умирающего друга… «Лучше будь на стороне, которая спасает людей. Если обе стороны равноценны, стань лучше хорошим человеком, спасай слабых и защищай сирот. Ни зло, ни справедливость не значат для тебя многого, я знаю… но это бы сделало тебя хоть немного лучше…» Стать чуточку лучше… Как? Пытаться покрыть свои грехи «хорошими» поступками? Для чего? Людей? Делать вид, что ты прекрасный человек, когда гниёшь изнутри? Ждать пока это зараза перейдёт и на них? Однажды они увидят истинное лицо и отвернутся от тебя. Будет больно… ещё хуже, чем раньше… И он остался блуждать в темноте, в мафии под начальством Мори. Мори вспоминает о нём, только когда он нужен ему. Стремиться к власти в мафии Дазай не стал. Другим же совсем нет дела до него. Он бесцельно прожигает время, пытаясь убить себя и опускается ниже, впитывая все человеческие пороки и грязь, что его окружает. Даже сейчас. Сделать вид, что даёшь надежду на выигрыш, а потом безжалостно отобрать и забрать ещё больше. А поможет этому удача. Удача для одного — несчастье для другого. Забавно. Они снова повышают ставки, а Сигма открывает ещё одну карту — пятёрка бубен. Шанс на выигрыш для Осаму почти отсутствует, но это и к лучшему. Последний круг торгов. В банке приличная сумма. Семёрка пик. У Дазая пара семерок, а у его соперника стрит. Достоевский забирает весь банк. Удача ужасна прекрасна. — Ну вот, видишь, Сигма? Да, это первая игра, но всё равно. Я выиграл, тебе не о чем волноваться, — Фёдор смотрит на него ласковым взглядом. — Это так, но будь осторожнее… Исполнитель мафии рассмеялся. Чуя поначалу удивился этому. Он давно не слышал его звонкий смех. Но за секунду удивление сменяется на злость с отвращением, из-за понимания почему последовала такая реакция. — Как же это мило. Один друг поддерживает другого и пытается его успокоить. Даёт советы. Давно такой глупой искренности я не видел, — он криво усмехается. — Это не глупо. Быть открытым с человеком, который тебе дорог, правильно. И пытаться успокоить тоже, когда тот переживает. — О, так вы… — немного заминается Дазай, — дороги друг другу… — На лице улыбка в интонации презрение. Ему определённо начинает это нравится. Быть важным для кого-то… Что за бред?! Или же нет? Это искренность? Хах… Да нет да нет правда не верю может… невозможно Кто это сказал?. — Тебе нужны деньги. Ты ведь так сказал? Что на счёт того, чтобы повысить ставки? — карие глаза внимательно смотрят на собеседника Фёдора, стараясь уловить хоть небольшое изменение. — С моей стороны это будет 10 миллионов йен, а с твоей — он, — Осаму не глядя указывает рукой на Сигму. Заманчиво? Конечно. Потерять или забрать всё. Абсолютно всё. — Что? — в глазах Сигмы сначала замешательство, которое после осознания складывающейся ситуации, резко переходит в страх. — Федь, — тихо зовёт он, — ты же не согласишься? Да? Прошу не делай этого. Пожалуйста, — ответа на это не следует, и он подходит к нему, слегка прикасается к холодной руке и только тогда Фёдор вздрагивает и переводит немного мутный взгляд на него. — Пожалуйста, не соглашайся… «нет, нет, нет, НЕТ, НЕТ, НЕТ, НЕТ!» «Гоголь не может быть прав…» «Может…» — Я соглашусь, потому что ты мне дорог. Всё будет хорошо, — заверяет он. — Нет… Почему ты так делаешь? Ты понимаешь, что будет, если проиграешь? — он понимает, но даже не допускает возможности этого. — Ты согласен… потерять меня?.. — последняя попытка, растерянный взгляд и чувство обречённости. — Я не проиграю. Просто раздай карты снова, — всё кончено. Дазай спокойно наблюдал за этими жалкими попытками переубедить Достоевского в своём решении. Осаму видел азарт в его глазах. Азарт, что есть во многих. Но большинство просто скрывают это. Нет, они не игроки по жизни. Наглая ложь. Мы играем всю свою жизнь. Мы просто не замечаем этого. А кто-то живёт этим азартом. — Ну так что? Твой ответ. — Я согласен, только я хочу это казино вместо денег. — Наконец-то твоя настоящая цель, хорошо. Чуя не сдерживается, но единственное, что он может попробовать — отговорить Дазая: — Дазай, ты сам–то понимаешь, что ты творишь? Ты… — Сторожевому псу слова не давали, — Осаму резко меняется в лице, а голос становится твёрже. — Это мои дела и не смей в них лезть. Уже позабыл, как я учил тебя хорошим манерам? Я в любой момент могу тебе напомнить их. Чуя нервно сглотнул. Он помнит тот день. И единственную эмоцию в тот вечер — страх. Страх за этого ублюдка и страх от своей беспомощности. Дазай предложил сыграть в карты. Проигравший должен стать «собакой» своего «хозяина». Это всё было похоже на очередную шутку. Не мог же он всерьёз предложить такое? Накахара только что вернулся с задания из другого города и ещё не знал о смерти Оды и как поменялся его друг. Конечно же, Чуя проиграл. Как же он тогда возмущался и пытался упросить друга на ещё один раунд. Но Осаму был непреклонен и потому последовал первый приказ псу: «На колени». А за неподчинение последовал выстрел. Нет, он стрелял не в Чую. Он стрелял в себя. Первый холостой. А второй? Пару минут назад он рассказывал очередную весёлую историю, а теперь от его взгляда, который ненавидел всё, что видел, пробегали мурашки по спине и от этой всевластной ауры становилось труднее дышать. Видеть своего друга таким было жутко. — На колени, — послышалось во второй раз. — Что? Ты совсем умом тронулся?! — вскрикнул Чуя. — Думаешь, он не заряжен? — сказал Дазай, а затем отведя руку с револьвером нажал несколько раз на курок. Оглушительный выстрел заставил Чую вздрогнуть. Он опять приставил дуло к виску и холодно повторил приказ. Чуя понял, что пока его не было здесь, произошло нечто ужасное, а он даже не знает этого. И несмотря на мысль, что это очередная постановка, колени подогнулись. Он не хотел его терять, как бы не отрицал это на людях. И Осаму это тоже знал. Тёплая рука легла Накахаре на затылок и слегка потрепала по волосам, как верного пса. — Я еле дотягиваюсь до тебя, — не удержался Дазай. — Я… — Чуя собрался вновь возразить, что он совсем не низкий. — Тише, — оборвал он и продолжил, вглядываясь в такие же карие глаза как у него: — верный пёс должен защищать хозяина ото всех его врагов. Слышишь? Ото всех, — он говорил тихо и мягко, немного обречённо и всё же надеясь, что его поймут. Чуя довольно скоро узнал как Дазай стал ходить по казино и играть с людьми, забирая у них всё самое дорогое, и единственное, что у них оставалось — возможность умереть. Разыгрывал спектакли вновь и вновь. Ненависть и презрение всё чаще пробивалось сквозь постоянную апатию. Два близких друга стали хозяином и собачкой. Для других людей это выглядит именно так, но не для них. Всего лишь спектакль, в котором Чуя согласился подыграть. Дазай стал чуть жёстче по отношению к нему, а Чуя, несмотря на это, стал немного присматривать за ним по их смутному договору, своеобразная страховка. — Раздай карты, — бросил Дазай. — Сыграем просто на удачу. Какие карты выпадут. Бедный, бедный Сигма. Сейчас решится его судьба. К горлу подкатывает ком, и руки начинают мелко трястись. «Что он творит?!» — Может, посмотрим сначала общие карты, а потом уже свои? — Фёдор соглашается и на это. Сигма медленно выкладывает пять карт. Это туз и двойка треф, пятёрка черви, семь пик и четвёрка бубен. Теперь можно открыть и свои карты. У Осаму пятёрка и девятка, а у Достоевского семь и девять. У обоих пара, только у Дазая она старше. На лице Достоевского застыло удивление. Сложно осознать, что спустя множество игр, ты наконец проиграл. Ему казалось, что он уже просто не может проиграть. Но он проиграл. Сигма прислоняется к стене. «Фёдор проиграл. Проиграл. Проиграл. ПРОИГРАЛ. ПРОИГРАЛ…» Проиграл его — Сигму. «Что теперь будет?» «Бежать. Бежать из этого поганого места, пока не стало хуже» Сигма резко срывается с места в сторону двери, в надежде выбраться из этой страшной комнаты с безумным людьми, но его успевает схватить за руку Дазай, и он пытается выдернуть руку, и тогда тот сильно толкает его в сторону стены из-за чего парень довольно сильно ударяется затылком о стену. Осаму удерживает его за горло. Теперь из такого положения ему сложнее вырваться. — Теперь ты моя собственность, вещь, и ничто более, — начинает он властным твёрдым голосом, а хватка становится сильнее, и дышать — труднее. — Я могу сделать с тобою всё что угодно, а ты должен подчиняться всему, что я говорю. Если захочу отдам, как материал для исследований и проведения опытов, могу просто продать или подарить кому-то, захочу и отдам тебя в бордель или же оставлю у себя, как ручную собачку. Сигме было страшно, ведь член исполнительного комитета и в правду мог сделать с ним всё, что ему захочется. Теперь грустное личико Дазая выражало власть и какую-то ненависть ко всему. Юноша почувствовал, как по коже пробежали мурашки, а ноги подгибаются от этого презрительного взгляда. Он беспомощен и жалок. А хуже всего было бездействие того, кто должен был сделать хоть что-то или хотя бы попытаться. Но тот сидел и смотрел в пустоту, как–будто видел что-то незримое, что мог видеть только он и это занимало его больше, чем что-либо. Когда Дазай отошёл от него, Сигма потеряв опору в виде руки, упал на колени и закашлялся. Он наконец понял, что имел в виду Гоголь. Он ему не поможет, не сдвинется с места. Для него важна игра. А он просто помог найти её. Он никогда не был важен ему как человек, а только то, что он дал ему почувствовать «жизнь». Осаму вернулся на своё место и взглянул на Фёдора, который, кажется, что-то обдумывал. «Так вот какая твоя искренность» — Эй, ты ещё здесь? — он щёлкнул пальцами перед ним, и тот вынырнул из своих сбивчивых мыслей. — Неужели потеря столь велика и не можешь оправится? — Я хочу сыграть ещё раз, — проговорил полусевшим голосом. Послышался пьяный смех Дазая. Сигма поднял голову на Фёдора, но уже ничего не сказал. — Надеешься на Госпожу Удачу? Хорошо, на что играем? Что ты хочешь получить от меня? — говорит он посмеиваясь. — Обратно… его. — Тогда… — Дазай сделал вид, что задумался. — Похоже он нужен тебе. «Хм… Как далеко ты зайдёшь?» — Что, если я трахну его прямо на твоих глазах? — Осаму уставился на Достоевского. — Хорошо, — легко соглашается тот. — Дазай! — окликает его Чуя. — Ты вообще перестал соображать?! Ты понимаешь, что ты говоришь?! — Я всё понимаю, не кричи, — до жути спокойно отвечает он. — Лучше подойди ко мне, я скажу тебе кое-что. Чуя с недовольством наклоняется к нему. — Просто подыграй мне немного. С парнем всё будет хорошо. Я тебе обещаю, — шепнул Осаму. — Меня тошнит от тебя, — с презрением выговаривает Чуя. Но Осаму игнорирует его: — Ты согласен даже на такое, чтобы всего лишь отыграться, — улыбается Осаму уже Фёдору. — Мне нравится твоё безумство. Я даже соглашусь сыграть во что–нибудь, где удача имеет меньше значения, чем способности. Например, в дурака. За этим следует кивок. — Сигма, раздай карты. Парень поднимается, с трудом поддерживая вертикальное положение, и всё–таки перемешивает карты и раздаёт по шесть каждому. «Сейчас лучше делать как он просит», — подумал Сигма. — «Всё ещё может измениться» — Подойди ко мне, — зовёт его Дазай и тот нехотя подчиняется и подходит к нему. Осаму тянет его за руку и разворачивает его спиной к себе, усаживая его прямо на колени. Руками обнимает за талию, а голову кладёт ему на плечо. — Что вы хотите сделать? — голос Сигмы немного дрожит. — Тише, пока ничего, — не очень убедительно, но это лучше, чем ничего. — Лучше покажи мне карты и не делай ничего, о чём можешь пожалеть, — тёплое дыхание чувствуется на шее. Сигма показывает ему карты. У него в руках дама, король и шестёрка, и ещё козырные: шестёрка, валет и дама пик. — Ты сам так раздал, — шепчет ему на ухо Дазай. — Ходи третьей слева, — говорит уже чуть громче, а сам тянется к бокалу с виски. Дазай прижимается к Сигме, иногда говорит какой картой ходить или пьёт и ему предлагает, но тот всё отказывается. Игра близится к концу, и напряжение растёт. Сигма кидает последнюю карту. Фёдор проиграл. Он снова проиграл. А значит Осаму… «За что? Почему разыгрывают меня, как вещь? Я вообще не хотел в этом участвовать…» — Смотри внимательно, Фёдор. Я оскверню твой символ. — Я хочу видеть твоё лицо, — снова слащаво шепчет Дазай. Сигма разворачивается к нему. Дазай тянет руку к его лицу, но тот отстраняется от него. — Я не хочу. И я не вещь, чтобы творить со мной всё, что тебе хочется. Хватит, — решается попробовать это прекратить Сигма. Его голос почти не дрожит, а внутри война. Страшно, но смотреть надо в глаза. Что он сделает на такое заявление? — Вот как. А твой Фёдор видимо думает иначе, — усмехается он. — Уверен, что всё ещё хочешь к нему? — Сигма неуверенно кивает. — Люди… Какие же они странные… «Нельзя было идти сюда» «Я не могу ничего сделать» «Это всего лишь секс. Всего лишь…» — жалкая попытка успокоить себя. Одна рука ложится на талию и спускается ниже, другая — тянется к волосам и притягивает его ближе. Противно. Язык Дазая почти беспрепятственно проникает в его рот. Сигма быстро чувствует горечь алкоголя. Осаму слегка прикусывает губу, но все равно больно. «Сколько он выпил? Бутылки две… больше?» Горький поцелуй. «Надо было пить, когда он предлагал» «Он видит и ничего не делает» «Он прав» Он чувствует, как начинают слезится глаза. Вдобавок хочется забиться в тёмный уголок комнаты, накрыться одеялом с головой, но он сдерживается, чтобы не выглядеть ещё более жалким и беспомощным. Маленький котёнок, что попал в нехорошие руки. Дазай чувствует, как несколько слёз падает на лицо, но не останавливается. Он смотрит на Достоевского. Его взгляд какой-то отрешенный, он смотрит на них, но как будто не видит их или видит здесь нечто обыкновенное и не требующее каких-либо эмоций. «Противный взгляд, но ведь и ты порою смотришь точно также». «Ты уже забрал у него самое дорогое. Ты обыграл его и теперь ему всё равно, и смысла продолжать нет» Осаму отталкивает Сигму в сторону на диван и тот отползает в угол. — Уходи, — говорит он Фёдору. — Я слышал… — начал Достоевский, но его встретил холодный взгляд. — Хочешь сыграть ещё? — догадался Дазай. — Тебе не на что играть. У тебя больше ничего нет. Уходи. Достоевский его внимательно слушал, но уходить он не собирался. Повисла тишина. Она неприятно давила на всех собравшихся здесь. Осаму не собирался больше играть — скучно. Делать что-то ещё было лень, даже говорить. А ещё хотелось спать. Прямо сейчас. Поэтому он улёгся калачиком на той части дивана, что не была занятой Сигмой и прикрыл глаза. — Во что бы ты сыграл, если бы знал, что это последняя игра в твоей жизни? — тихо сказал Осаму, уже сонным голосом. — В рулетку… — отозвался Фёдор через некоторое время. — Русскую. — В неё можно играть и одному, — Дазай достал револьвер, что носил с собой постоянно, и положил его на стол. — Только не здесь, — от легкого толчка револьвер прокатился по столу и оказался у Фёдора. Достоевский улыбнулся, Осаму понял всю его суть всего лишь за полчаса. Хотя может не так и много времени надо, чтобы понять человека, тем более больного как он, оттого и такого предсказуемого. Тихо хлопнула дверь. Он ушёл на совсем и больше сюда не вернётся. Дазай мирно лежал на диване. Похоже он уснул. — Пойдём, — обратился Чуя к Сигме, — не бойся, я доведу тебя до другого выхода. Не думаю, что хочешь видеть его кровь. Теперь ушли все. В комнате остался лишь спящий Дазай и недопитый виски.